Клянусь

      Я слышу шаги и голоса каждого из вас, моё настоящее и, возможно, будущее, — но больше всего я жду твоих шагов и твоего голоса, Луи. Ты читаешь мне на разных языках. Некоторых из них я не знаю, но уже страстно хочу выучить. Однажды я это сделаю. Когда ты забудешь свою глупую сентиментальность и снова обратишься в молчаливого и отстранённого Луи. Но одно останется неизменным — ты будешь моим. Ночь за ночью ты доказываешь мне это, ты не отпускаешь мою руку, а я могу только безмолвно обещать, что не отпущу твоей. Я не отпущу тебя, как…        …вы — моё настоящее и будущее. Призраки прошлого почти не приходят ко мне по собственной воле, я больше не вижу нашей дочери даже тут, на грани сна и яви. Но я могу прийти к ним сам по дороге воспоминаний. Потому что они тоже — мои.       Правда, будучи человеком, я едва ли осознавал всю грандиозную и глубокую суть этого понятия. Я был по-человечески мелочен. Мой мозг был так ограничен и в то же время так наполнен, наполнен самыми чистыми и чарующими чувствами, какими только может быть наполнен мозг неискушённых и открытых миру смертных. Сами смертные рассказывают что-то подобное про своё прошедшее детство: оно было сродни таинству, в котором всё виделось яснее и ярче. Я не так много знаю о твоей смертной жизни, Луи, — в какие моменты ты был счастлив? Что дарило тебе истинную, чистую радость? Кто из людей заставлял твоё сердце замирать, а после биться часто-часто, как не способны биться наши нынешние сердца?       Я помню свой первый выход на сцену и чувство всеобъемлющего восторга, когда мне хотелось расцеловать каждого встречного и воспарить над землёй. Помню, как мы праздновали мой успешный дебют в раскалённой от летнего солнца мансарде, которая казалась мне лучшим местом на свете. Было шумно и прекрасно; к середине ночи хмель так разыгрался во мне, что я уже с трудом различал лица, которые находились от меня на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. Кроме одного лица.       Николя де Ленфен, мой Ники. Мой взгляд так или иначе возвращался к нему, то наигрывавшему на скрипке, то с бранью втягивавшему меня в комнату с крыши, откуда я едва не свалился, то склонившему темноволосую кудрявую голову к щебечущей Жаннет. Я, как и все в театре, кто имел глаза и уши, давно знал, что она сходит по нему с ума, как знал и то, что Николя был с ней неизменно вежлив и ласков, но так же неизменно далёк от неё, как луна бывает далека от всякого, кому вздумается заполучить её. Это меня удивляло. Жаннет была хорошенькой, милой певчей пташкой, которую боготворили зрители, и я бы не чинил ему препятствий, задумай он сводить её в кафе, Оперу или куда-то ещё, пусть даже на всю ночь. Мы жили в Париже и искренне считали, что живём единожды. Так ли необходимо было отказывать себе во внимании красивых женщин, которые писали любовные записки или смотрели в глаза с такой жаждой и тоской, с какой смотрела на Ники Жаннет? Я сам никогда не мог устоять перед стройными станами в многослойных нарядах и безмолвными красноречивыми посланиями из-под ресниц. В конце концов, мне было просто жаль её; я несколько раз говорил об этом Николя. В ответ он только посмеивался, иронически кривя свои детски пухлые губы, и отвечал, что лучше бы я жалел скрипку, которую он терзает день и ночь, не покладая рук, и которая сбежала бы от него, если бы могла; вот его поистине несчастная единственная любовница.       Но в эту ночь что-то изменилось. За весельем и разговорами я едва заметил, как раздал прощальные поцелуи почти всем актёрам и актрисам труппы. Меня так клонило в сон, что я с трудом заставил себя расправить плечи и встать со стула, когда Ники сказал мне, что пойдёт проводить Жаннет. Также он попросил занести в дом ведро воды, оставленное водоносом на этаже, чтобы утром мы оба могли умыться.       — О, конечно, — пробормотал я, еле ворочая языком.       Жаннет рассыпалась тихим хрустальным смехом, необычно счастливым, и, когда мы все подошли к двери, коснулась поцелуем со сладким запахом пудры моей щеки.       — До завтра, милый Лестат. Ах, как ты был хорош!       Я тоже рассмеялся и поцеловал её в ответ, а потом потянулся к Ники, чтобы поцеловать и его, в самые губы, которые так мягко улыбались, но он моментально нахмурился и крепко стиснул моё плечо, словно проводил меж нами черту.       — Кажется, кому-то пора спать, — сказал он, пытаясь шутить, и в то же время совершенно серьёзно и даже строго; я редко слышал подобные интонации отповеди в его голосе.       Жаннет повисла на его руке, и они стали спускаться по лестнице, а я остался один. Хмель всё ещё сильно кружил мне голову, как и первый успех, но радость будто покрылась мутной пеленой, как если бы сверкающий первый лёд присыпали пеплом или чем-то похожим. Мне это не нравилось, мне ужасно хотелось стряхнуть это с себя, выпутаться из неприятного чувства, но в одиночестве я обычно увязал, как в топи, а потому я сдёрнул со стула свой камзол и сбежал по лестнице вслед за ними.       На улице было ужасно темно, а фонарщик, видно, был пьян не меньше моего, потому что дорога освещалась только скудными огоньками окон. Я не мог разглядеть впереди ни Николя, ни Жаннет, но слышал вдалеке их голоса: они пили не так много и смогли уйти достаточно далеко. Только у невысокого домика Жаннет в три этажа я наконец сумел приблизиться к ним и уже хотел окликнуть обоих, но в этот миг Жаннет приподнялась на мыски в своих новеньких остроносых туфельках, обхватила Ники за шею и поцеловала сначала в одну щёку, а потом в другую. Я будто врос в землю и молча наблюдал за тем, как он обнял её нежное, белевшее в темноте лицо ладонями и что-то сказал, а после чуть отступил в сторону. Он не стал целовать её в ответ.       Но то, что казалось таким забавным и славным в размышлениях, теперь жестоко швырнуло меня за заслон раскидистого куста, неприятно прошив ознобом. Вероятно, я бы не чувствовал ничего подобного, если бы они обнимались за закрытыми дверьми, но всё пошло иначе. Мы с Жаннет словно враз поменялись ролями или масками: но теперь трагической была моя. И всё же я ни в коем случае не хотел нарушить их уединения, поэтому запахнул камзол, который перестал греть, и пошёл обратно к дому. В сущности, ничего ужасного не произошло, и Ники непременно рассказал бы мне, если бы его намерения по отношению к Жаннет простирались чуть дальше поцелуя или недолгой любовной игры. Я убеждал себя в этом всю дорогу, но перед глазами стояли их тела и лица, так трепетно сближенные. Против воли я представлял, как он всё же целует её, как она чувствует эту влажность, мягкость и вкус его тёплого рта, и вдруг с ясностью осознал, что не хочу делиться с Жаннет всем этим — тем, чем обладал сам.       Когда я вернулся в мансарду, хмель самым чудесным образом почти выветрился из меня, как и буйная радость. Вспомнив о просьбе Ники, я принёс воду в маленьком ведёрке и оставил его на полу у камина.       Я был так погружен в свои мысли, что не услышал, как хлопнула дверь и звякнул засов, и обернулся только на шаги Николя. Если его лицо и выражало радость, то напополам с грустью. Весь его вид был рассеянным и нездешне-усталым. От его камзола пахло ландышевыми духами Жаннет, чуждо и непривычно.       — Лестат… — начал он тихо.       Я молча смотрел на него.       — Ты больше не должен так делать.       Я почувствовал, как кровь прилила к щекам. В чём он винил меня? Что же, интересно, я не должен был делать в то время, как он нежничал с Жаннет?       — Как? — спросил я. — О чём ты говоришь?       — О том, что ты целуешь меня на глазах у других.       — Мы скрывались от всех там, дома, — ответил я. — И на то были причины. Почему это волнует тебя здесь, в Париже?       — Почему меня это волнует? — переспросил он тоном, который уязвил меня. — Ты говоришь это серьёзно? Но почему это не волнует тебя?       Я пожал плечами.       — Может, стоит просто взглянуть на то, что происходит и происходило в самом Версале и…       — Версаль! — Ники рассмеялся со столь горькой жёсткостью, что об неё и впрямь можно было пораниться. — Ты не перестаёшь меня удивлять. То, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, Лестат. Ты уже не принадлежишь семье своего отца, кто защитит тебя здесь?       — Защитит от чего? — я начинал сердиться, и Николя примирительно взял мою руку в свою, сухую и горячую. Соединил наши пальцы.       — Лестат, я не хотел тебе говорить, но на прошлой неделе на Пляс де Грев казнили двух молодых мужчин немногим старше нас.       — О, Ники…       — Жаннет заметила, что у нас одна кровать и спросила, как мы спим на ней…       Ах, это женское любопытство и ревнивая проницательность. Маленькая красавица Жаннет приблизилась к нашим душам сильнее, чем мы ожидали.       — Ты сказал, что мы тянем жребий и проигравший ложится на пол?       Он вымученно улыбнулся.       — Что-то вроде. Потому я и вызвался проводить её.       — Чтобы отвести от нас подозрения?       Я видел, что и мои слова причинили ему боль, и он поморщился, будто его ударили, а затем кивнул, но тут же покачал головой.       — И чтобы понять, что я ещё могу что-то чувствовать к ним. К Жаннет и прочим женщинам.       У него всё снова сводилось к чёртовой греховности, как же я мог объяснить ему, как?       — И что — ты можешь?       — Могу, — сказал Ники мертвенно-ровным тоном, отпустил мою руку и шагнул в сторону.       Невозможно описать, что произошло со мной в этот миг. Я вдруг представил, что он хочет оставить меня, оставить навсегда и уйти в ночь к Жаннет, к прочим женщинам, о которых говорил, хотя он всего лишь собирался снять камзол. Я схватил его за руку, едва дыша, и с такой силой швырнул в стену, противоположную двери, что он ударился затылком и вскрикнул. В следующую секунду я уже прижимал его к стене своим телом и, прежде чем припасть к его раскрывшимся в изумлении губам, услышал его полный муки шёпот:       — …но не хочу.       Я просунул колено меж его бёдер, ещё сильнее пригвоздив к стене, целуя его рот со звериным неистовством, начисто стирая запах Жаннет и оставляя свой. Когда нам обоим стало нечем дышать, я слегка подался назад, высвобождая Ники из камзола и безжалостно дёргая золочёные пуговицы на его жилете, одну за другой. Половина просыпалась нам под ноги. Его тонкую сорочку я просто разорвал на две части. Николя судорожно вздохнул.       — Ты пьяный дурак, Лестат, — сказал он низким, волнующим голосом, который заставил меня блаженно содрогнуться. Он сказал это так, как говорят слова любви.       Он единственный мог быть столь раздираем противоречиями и в то же время столь целостно прекрасен. Господи, как я сам любил его в тот миг!       Я вновь смял Ники в объятьях и поволок его к кровати. Не знаю, откуда у меня взялись на это силы, скорее всего, дело было в том, что он не так уж сопротивлялся моей воле и даже жаждал её. Чувство, что он позволял мне властвовать над ним, вверял мне себя, мужчина мужчине, пьянило сильнее вина.       — Вот как мы спим на нашей кровати, — рассмеялся я, когда повалил его на матрас и уселся сверху.       Ники облизнул губы, призывно алые, ещё больше припухшие от моих поцелуев и прилившей крови, и мне снова вспомнилась Жаннет. Думал ли он о том, что мог бы стать лучше для бога, своего бога, которого ещё не отринул, пусть и утверждал обратное, если бы посмотрел на неё иными глазами, если бы стал всерьёз претендовать на её красоту и женское тепло внизу её живота? Это ударило меня изнутри оглушительно и яростно, я сжал его бёдра коленями, а шею — пальцами, и втиснулся языком в его рот. Мои стоны смешались с его хриплым дыханием, которое становилось всё чаще; Ники попытался освободиться, укусив меня и встряхнув за плечи. В порыве любовной и хмельной лихорадки, в приступе резкой боли я наотмашь хлестнул его по лицу свободной рукой. Ники ахнул. Его глаза расширились в смятении, губы шевельнулись, еле уловимым движением очертив моё имя.       На миг я застыл над ним, полный ненависти к себе, и всё же что-то подсказывало мне, что он ждал и хотел чего-то подобного от меня. Он был так твёрд там, внизу. Пятно от моей ладони жарко горело на его скуле. Я обвёл размытый контур пальцами и губами и снял ленту с волос Николя, а следом снял свою. Я взял его руки, погладил длинные запястья с выступающими венами, а затем завёл их ему за голову и привязал к столбцам кровати.       Ники безмолвно смотрел на меня, распятый, ошарашенный и податливый. Я склонился к его безвольной правой кисти, поймал губами указательный палец и втянул в рот, лаская. Таким же образом я перецеловал все остальные. Слышать его рваные вздохи были чудесно, но сегодня я хотел слышать, как он кричит, хотел видеть, как он мечется по постели, и пусть бы нас обоих схватили прямо здесь и кинули в погребальный костёр или под лезвие гильотины.       На самом деле я знал, что так не будет. Его пальцы уже блестели, влажные от моей слюны, глаза туманились и сверкали одновременно, бёдра качнулись к моим.       — Лестат… — позвал он в тихом отчаянии, когда я сполз с него и направился к окну, чтобы закрыть ставни.       Я крепко захлопнул их и задвинул засов.       — Теперь тебя услышат только голуби и кошки на крыше, — проговорил я, вернувшись, и снова рассмеялся от того, насколько двусмысленно прозвучали эти утешающие слова. Словно я был чудовищем, захватившим Николя в плен, и сейчас намеревался мучить его. Впрочем, я действительно намеревался его мучить.       Я стащил с него кюлоты вместе с бельём и смотрел на него всё время, пока раздевался сам.       Мой Ники. Он был так красив на этом измятом покрывале, в нашей постели, полностью открытый мне и обнажённый для меня: на нём оставались только чулки, контрастировавшие своей искусственной белизной с естественным тонким загаром его кожи.       Я с невыразимым наслаждением прижался к его горячему телу. Несмотря на хмель, который ещё владел мной, я изнывал от вожделения, но не собирался отступать от намеченного. Нежно поцеловав его в губы кратким касанием, я переместился к его шее, сходя с ума от жаркого дыхания у моего уха, к его ключицам, соскам, животу. Провёл пальцами по тёмной дорожке к его члену и завладел им, сжав в ладони. Ники подался мне навстречу и тихо застонал сквозь зубы.       Сейчас, любовь моя.       Я широко развёл в стороны его колени, и так он выглядел ещё лучше, безумный от желания и безумно желанный. Его стон стал громче и отчаянней, когда я коснулся его губами, а потом позволил ему толкнуться глубже, ещё глубже. Как это было хорошо! Его член жёстко и ритмично скользил по моему нёбу, пока я шарил рукой по столику в поисках масла; наконец я нащупал бутылочку, в спешке вытащил пробку и смазал пальцы.       Николя сладко вздрогнул, едва я проник вглубь одним из них, не переставая ласкать его ртом. Я оторвался от него только тогда, когда его внутренние мышцы, пульсирующие и лихорадочно горячие, мягко стиснули сразу три моих пальцы под его протяжный возглас.       — Дьявол, Лестат… Перестань изводить меня… Сделай, что ты хочешь.       Его молящий срывающийся голос скрутил меня такой судорогой, что на миг перед глазами потемнело. Мой собственный член горел от желания войти в это раскрытое, источающее тепло тело.       — А что хочешь ты? — вопросил я из последних сил. — Скажи мне, Ники.       — Хочу, чтобы ты взял меня, — прошептал он, кусая губы. — Возьми меня. Я люблю тебя… — и, едва почувствовав, как я отстраняюсь от него, разразился такими чувственными проклятьями, что мне опять повело голову.       Я больше не мог и не хотел сдерживаться. Кое-как обмазавшись маслом, я толкнулся в него сразу наполовину, в его тесноту и жар в сопровождении его долгого крика жажды и боли.       — Лестат, — выгнувшись, Ники прижался ко мне всем, чем мог, крепко обхватил ногами; его член мокро гладил мой живот. — Ещё, Лестат, ещё…       Он дрожал и всхлипывал; несколько раз я был на краю, но всё же держался, и наше сокрушительное, на грани с болью блаженство длилось и длилось.       Гортанный хрип Николя над самым ухом заставил меня громко застонать и вдвинуться в него до основания. Не помню, чтобы я делал так раньше. Я замер, чтобы вдохнуть воздуха и переждать пик напряжения, и встретился взглядом с его влажными, широко распахнутыми глазами. Его мокрые длинные ресницы трепетали; это были стрелы, пронзающие меня насквозь. Это было немыслимое соприкосновение взглядов и душ. Немыслимое соприкосновение тел.       Я никогда не испытывал ничего подобного с женщинами. Господи, я даже не подозревал, что два человека могут быть настолько близки, что он может быть настолько наполнен мной и моей любовью. Я наивно думал, что так будет всегда.       Я рывком освободил Ники от себя, развязал его руки, неуклюже путаясь пальцами в лентах, за плечо перевернул его на живот, подтянул к себе за бёдра и владел им снова и снова, медленно, быстро, глубоко. Я дышал с такой невозможной частотой, что порой мне казалось, что я не дышу вовсе, а порой — что задыхаюсь. Эти громкие, мелодичные, страстные звуки, которые я раз за разом извлекал из него, заставляли меня умирать и воскресать. Его пальцы стискивали перегородку кровати, а мои — прижимали его шею к подушке, чтобы он ещё больше, ещё мучительней выгибался для меня.       — Я твой, — проговорил он сквозь стоны. — Моё проклятье, мой свет, мой господин. Я твой, твой…       Этого оказалось достаточно, чтобы я с криком, почти теряя рассудок и сознание, излился в его горячее, даже горячечное тело. Только отдышавшись, я вспомнил, что постыдно утонув в своём наслаждении, не подумал о Ники: обычно я играл с ним рукой для того, чтобы приблизить его пик. Но он был на удивление тих и бездвижен, а мои пальцы, когда я просунул их под него, оказались липкими и влажными.       — Как у тебя это получилось? — я прижал его к себе; Ники уютно уложил лицо между моим плечом и шеей. — Так невозможно…       Он фыркнул и вдруг расхохотался.       — Только невозможные могут совершить невозможное, — и прихватил губами мою скользкую от испарины кожу. — Скажи это в первую очередь себе, убийца волков. Знаешь, почему я не порвал твои глупые ленты? Мне стало любопытно, сколь далеко ты зайдёшь и сколь долго продержишься. Лестат… — Николя обнял меня, стиснул рукой так сильно, что заныли рёбра. — Поразительно, как ты хорош в любом деле, на которое решаешься. Каких высот ты достигаешь.       Я тоже рассмеялся и погладил его по тёплой, чуть шершавой щеке. У него так быстро появлялась щетина. Сам не зная почему, я стал раздумывать, пытался ли он отращивать её хотя бы немного, как я, пока матушка не прислала ко мне слугу с бритвой и мылом. Хмель почти ушёл, но на смену ему незамедлительно явилось постыдное и тянущее чувство вины. Чёрт возьми, что я делал? Как я мог так поступать с ним?       — Я ударил тебя без причины, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ударь меня тоже.       — Ну тебя к чёрту, Лестат, — сонно прошептал Ники.       — Нет, ударь меня сейчас.       — Эти падшие аристократы способны выдумать благородную драку даже в постели посреди ночи. Спи. Я укусил тебя, полюбуйся на это, — и он провёл большим пальцем по моей вспухшей нижней губе.       — Ники, это другое, клянусь, я не успокоюсь, пока ты…       — О, Лестат, прекрати, — сказал Николя со странным, непостижимым надломом в голосе. — Хватит, о чём ты говоришь? Мне не было больно. Это не боль. Это даже никогда не сравнится с болью. Ты едва ли можешь знать, что такое настоящая… — он осёкся и замолчал, чтобы через миг заговорить снова, куда теплее и мягче: — Прошу, давай спать. У меня урок в седьмом часу.       Что-то во мне сопротивлялось его словам, словно подсказывало, что дело совсем не в уроке, но в чём же тогда?       — Пусть это будут наши слова… — пробормотал я. — Если я сделаю тебе по-настоящему больно, скажи мне: «Лучше бы ты ударил меня».       Николя не ответил. Спустя мгновение я услышал его мерное дыхание и понял, что он заснул. Я был полностью счастлив, полностью прощён.       …Но до сих пор, пребывая во снах, Луи, я сжимаюсь от одной мысли, что мой главный призрак вернётся ко мне, только чтобы сказать эти слова. Теперь я не сомневаюсь, что он слышал их тогда, перед тем, как уснуть.       «Лучше бы ты ударил меня, Лестат».