Клянусь

      Вечернее представление в «Комеди Франсез» было великолепным, хотя после того, как мы в полном составе нашей маленькой труппы зашли в пару таверн, чтобы подкрепить всеобщую радость вином, я едва мог припомнить, какую из пьес Мольера смотрел.       Зато я превосходно помнил статного молодого актёра, игравшего главную роль, а также помнил, сколько рукоплесканий, признаний и оваций досталось ему в финале. Его звали Николя Фавар, но Лючина, которая стояла в партере рядом со мной и время от времени просила приподнять её, чтобы лучше разглядеть ту или иную сцену, сказала, что его первое имя было Шарль. Меня это мало волновало. Куда больше меня волновала женственная мягкость её тела, когда она прижималась ко мне в особенно драматичные моменты представления или стискивала мою шею крошечными ручками, всматриваясь в далёкие, щедро умащенные гримом лица актёров. Поэтому, когда мы с ней прощались у парадных дверей её длинного четырёхэтажного дома на набережной, я задержал её в объятьях чуть дольше обычного и осыпал множеством хмельных поцелуев.       — Ох, ну перестань же, Лестат, — сказала она, смеясь и выворачиваясь из моих рук, но не слишком усердно. — Нужно срочно отправляться по домам и как следует выспаться, иначе старик Рено завтра задаст нам жару. И всё же, — добавила она серьёзно, набрасывая на растрепавшуюся надушенную головку меховой капюшон плаща, — ты играешь куда лучше этого Николя. И ты гораздо красивее его. Вот увидишь, скоро «Комеди Франсез» заприметит тебя, и ты с лёгкостью отнимешь у него все лавры.       Я с улыбкой заверил её, что это всё сущий вздор, втайне ожидая, что именно так оно и будет. Имя актёра заставило меня вспомнить о моём Николя, моём Ники, который наверняка спал и видел десятый сон. Поначалу мне было немного досадно, когда он отказался идти с нами на спектакль, потому что хотел как следует подготовиться к утреннему занятию со своим итальянским маэстро, но в шумной и весёлой компании приятелей-актёров я вскоре перестал думать об этом. Напевая песенку Лелио о прекрасной Фламинии и поскальзываясь на подмёрзших лужах, я шёл по полупустынным улочкам к Иль-де-ля-Сите в самом прекрасном расположении духа.       Ключ долго ворочался в скважине замка — мои пальцы в тонких летних перчатках окоченели и не слушались, но наконец дверь открылась и я кое-как втиснулся внутрь. В камине с чуть заметным алым отблеском дотлевали угли, на столе горела свеча. Там же лежала скрипка Николя, а сам он, в сюртуке, надетом прямо на домашнюю ночную сорочку, сидел на подоконнике и смотрел на меня во все глаза, болезненно сощурившись.       — Ты не спишь, Ники? — выпалил я прежде, чем сумел осмыслить сказанное.       — О, конечно же, сплю, — ответил он, спуская обутые в сапоги ноги на пол. — Что ещё могут делать в такое время парижане, которые заботятся о себе и своих близких?       Я сбросил на стул перчатки, камзол и пошёл к нему через всю комнату. В тепле мансарды владевший мной хмель вновь дал о себе знать, и перед самом окном я споткнулся о выпирающую половицу, расхохотался и потянулся к Ники за поцелуем. Он отстранил меня и ушёл к кровати, попутно стягивая с себя уличную одежду.       В последнее время его настроение часто менялось, и я не придал этому особого значения, но решил во что бы то ни стало растормошить его беседой.       — Давали Мольера, — я скинул туфли с ног подобно жонглёру, и они, взмыв в воздух, разлетелись по разным углам. Стало ещё смешнее. — Это было чертовски весело. Знаешь, мы замечательно провели время.       — Я вижу, — прохладно сказал Ники и сел на кровать. Он не смотрел на меня. Он смотрел на стену так, будто ненавидит её всем сердцем, и только его длинные ресницы резко взлетали вверх-вниз, когда он моргал.       — Никто не мешал тебе пойти с нами, — улыбнулся я, подозревая, что он сожалеет о том, что остался дома.       — Также как никто не мешал тебе прийти вовремя.       На краткий миг я застыл, скатывая чулок, а потом взглянул на ходики. И тут же, словно в укор, с улицы донёсся дальний звон колоколов, возвещающий о скором наступлении утра. Да, может, мне и стоило прийти пораньше, но неужто это было поводом к тому, чтобы меж нами разверзлась бездна непонимания? Я снял шёлковую сорочку через голову и с наслаждением потянулся.       — Ну, я немножко промахнулся. Тебе вовсе не следовало так беспокоиться.       — Не следовало беспокоиться? — Ники стремительно развернулся ко мне, его глаза потемнели от гнева. — Взгляни на себя, Лестат! Ты так пьян, что любой встречный проходимец мог свалить тебя с ног!       — Не любой, — со смехом возразил я в попытке перевести всё в шутку. — Перестань, ничего бы со мной не случилось. Ты же знаешь, я счастливчик.       Он воздел руки к небу.       — Как я мог забыть! Разумеется, представители этого почтенного сословия не совершают фатальных глупостей, а только наслаждаются своим триумфом над тяготами бытия. В то время как не столь избалованные фортуной могут довольствоваться лишь бесполезной и дрянной вознёй со скрипкой на крыше, потому что не находят себе места, выглядывая счастливчиков.       — Не могу понять, что тебя так задело. Мы с тобой несколько раз возвращались домой под утро.       — Именно — мы с тобой! — воскликнул Ники. — Нас было двое, и я всегда брал с собой нож. Но ты же не думаешь ни о чём таком, верно? Ты живёшь здесь и сейчас, единым мгновением, в которое тебе вдруг захотелось выпить лишнюю бутылку вина или расцеловать очередную красотку.       Я никак не мог взять в толк, отчего он так говорит со мной.       — Разве не в этом заключается жизнь? Мы уже жили по указке, и, кажется, тебе это тоже не понравилось.       — Хорошо, — произнёс Ники внезапно остывшим тоном. — Я больше не стану тебе указывать.       — О, я совсем не об этом! — я сел на свою половину кровати, и он тотчас лёг, завернувшись в одеяло. Я потряс его за плечо, но он сбросил мою руку.       — А вот теперь я действительно буду спать, — сказал он и отодвинулся от меня ещё дальше, к самому краю. — Через несколько часов у меня урок.       Я со вздохом откинулся на подушку. Только как можно было уснуть, когда проклятая бездна меж нами только увеличивалась, мешая дышать? Протянув руку к тёмным волосам Ники, разметавшимся по белевшей в полутьме наволочке, я ласково накрутил один локон на палец, но вновь был отвергнут. Тогда я задумал пощекотать его: это был надёжный, проверенный способ заставить его смеяться. Я навис над ним, пробрался ладонью под одеяло. Но стоило мне коснуться его, как Ники приподнялся и столь резко отмахнулся от меня рукой, попав по левой стороне головы, что в глазах потемнело.       Я скатился с кровати и охнул. Ухо, на которое пришёлся основной удар, пылало, как в огне. И в ту же секунду тёплые руки обхватили меня, прижали к груди с отчаянно бьющимся сердцем; горячее дыхание тревожно коснулось моего виска.       — Лестат, — хрипло прошептал Ники. — Боже, Лестат. Я не хотел… Я не думал, что ты так близко.       Его пальцы взметнулись вверх, огладили моё лицо.       — Лестат, прости меня.       Я по-прежнему сидел на корточках, ощупывая горящее ухо, а он стоял передо мной на коленях, взволнованный и несчастный.       — Ерунда, — сказал я, безмерно тронутый переменами в нём и всем его видом. — Не бери в голову.       Он бережно дотронулся до моего уха, подул на него, как сделала бы любая любящая матушка, кроме моей, — и этот инстинктивный, неподложный жест искренней заботы заставил мои глаза наполниться слезами.       — О, Ники… — я бессознательно уткнулся лицом в его шею, туда, где слышал биение его жизни.       Николя нежно погладил мочку губами, и после я почувствовал влажную целительную прохладу его языка.       — Так лучше? — всё ещё растерянно спросил он, приглаживая мои взлохмаченные кудри.       — Гораздо.       — Я схожу за снегом на крышу.       — Ники! — я что есть силы прильнул к нему и держал, не позволяя сдвинуться с места. — Ухо не отвалится. Я что, сахарный? Лучше поцелуй меня. И не вздумай больше сердиться по пустякам.       Он мягко коснулся моих губ, потом лба, но его глаза не были спокойными.       — Лестат, ты правда не понимаешь? Если я и злился, то только от страха.       — Чего же боится мой храбрый друг, который даже самого чёрта пошлёт к самому дьяволу, если понадобится? Так же, как послал к нему всю свою прошлую жизнь и Сорбонну? — рассмеялся я.       — Я играл, — ответил он без намёка на шутку. — А потом лёг спать. Но через некоторое время проснулся, а тебя всё ещё не было. Только представь.       Я немного отодвинулся, чтобы смотреть в его лицо. Теперь и мне сделалось жутко. Я не хотел представлять нас порознь. Настолько порознь.       — В какой-то момент я подумал, что ты не вернёшься.       — Как бы я мог не вернуться?       — Очень просто…       Я накрыл его рот ладонью, но он убрал её и снова прижался губами к моему уху.       — Болит не только там, — я скривился, изображая страждущего.       — Ты невозможен, Лестат, — сказал он с невыразимым теплом и, смяв меня в объятьях, перетащил обратно на кровать.       Я потянулся к нему руками с таким же исступлённым пылом, с каким потянулся к нему душой, когда он впервые играл для меня в кабачке. Ники перехватил мои запястья, задержался долгим поцелуем на каждом.       Счастливый, я засмеялся.       — Я вспомнил, — мой голос звонко, дерзко взрезал предутреннюю тишину, и мне это нравилось. — Вспомнил из сегодняшней пьесы. Там была чёрная дама, которая изображала болезнь, чуму или что-то такое, не знаю, и ещё был человек. Он молил, чтобы она поцеловала его. Она ответила: «Просишь поцелуя у самой смерти? Ступай и целуй жизнь! Отдай ей все свои поцелуи!»       — Всё ты врёшь, — теперь засмеялся и Николя. — У Мольера нет такой пьесы.       — Да? — в тепле камина и его взгляда мне было так рассеянно-уютно, что голова казалась мягкой, как пуховая подушка. — А у кого есть?       — Ты совершенно пьян, совершенно… Я бы даже сказал — возвышенно.       — Значит, будет у нас, — продолжил я заплетающимся языком. — Отдай мне все свои поцелуи!       — Что из того, что есть у меня, не твоё?       Края бездны стянулись, когда он склонился надо мной, когда его локоны стали ластиться к моим щекам, губы — к моим губам.       Я с готовностью развёл бедра, когда его рука скользнула меж них; он стиснул меня ладонью сквозь ткань, плавно обрисовал пальцами твердь моего органа по всей длине. Содрогаясь, я стащил с себя бельё под новый благодатный всплеск его тихого смеха. Приподнялся навстречу его рту и запустил пальцы в его волосы, притянул ближе.       Ники устремил на меня бархатную бездну глаз и позволил толкаться так глубоко, как только я хотел.       Что ж, да, я всё ещё был пьян, наполнен этими колдовскими винными парами так же, как был наполнен любовью и страстью к нему, к красоте его тела, жару и жадным движениям его губ, ритму его сердца, пульсации крови в венах.       Вместе с любовным освобождением на меня навалилась такая усталость, что глаза закрылись сами собой. Вскоре я оказался окутан одеялом до самых ушей, почти спелёнут, и голос Николя донёсся будто издалека:       — А теперь спи.       Что-то важное ускользало от моего уплывающего сознания.       — Ники… — позвал я, силясь вспомнить, и наконец мне это удалось: — А ты?       — И я буду спать.       — Но я хочу, чтобы тебе тоже… — теперь ещё и зевота мешала разговаривать, а темнота — видеть. Наверное, Ники успел погасить свечу. — Ты можешь прямо сейчас, хорошо? Я буду спать, но ты не обращай внимания. Просто… делай.       Он снова рассмеялся — второй раз за сегодня, это было чудесно, чудесно! — и спросил с нежной горечью:       — Лестат, ты совсем дурак? Да? — а затем повторил напевно, как слова колыбельной, которой я никогда не слышал от матушки: — Спи.