Клянусь

      С дерева, мимо которого мы проходили, сорвалась стая птиц. Мокрые ветки заколыхались, и нас с Лючиной обдало брызгами. Мне было весело, до приступа смеха и рези в животе, а ей ― жаль испорченной причёски.       ― Ещё одна такая зима, ― заявила она, строя забавные сердитые рожицы и стягивая под подбородком завязки мехового капюшона, ― и я точно уеду в Венецию. Говорю тебе, Лестат!       Я знал только то, что её отец происходил из итальянцев, как и моя матушка, а больше она ничего не рассказывала. Обо мне же она знала и того меньше, но её яркая полукровность тянулась к моей с непостижимой, удивительной силой: может, поэтому она и нравилась мне больше остальных актрис.       Позади нас гудели голоса актёров и акробатов ― мы, по обыкновению, вывалились из театра шумной, разгорячённой вином толпой.       ― Тогда я поеду с тобой. Никогда не видел Венеции.       ― Да ни за что! ― воскликнула Лючина с притворной серьёзностью. ― Зачем это мне ты, если я одна собираюсь блистать на сцене «Аполло»? Ты испортишь все мои бенефисы, даже если станешь просто изображать дерево, а я ― крутить фуэте и одновременно петь арию. Сегодня ты это превосходно доказал! А вот Ники я бы взяла ― мы бы занимались каждый своим делом, нисколько не соперничали и важно кивали друг другу между выступлениями.       Я обернулся. Музыканты нашего крошечного оркестра держались вместе, громко обсуждая сегодняшний необычайно успешный дебют актёров в первой авторской пьесе, но Николя среди них не было. Странно, я же видел его после представления? Или нет? Мне казалось, что я помню его горячий, полный необъяснимой тоски взгляд, когда актёры с радостными восклицаниями тормошили меня за кулисами. Либо это действительно только казалось? С чего ему печалиться в такой день? Да и ведь потом он тоже обнял меня и улыбался мне, как и всегда… Кажется. Нет, это точно было. Боже, я зря пил так много вина.       ― Но где он сам?       Лючина безмятежно повела плечами.       ― Я говорила с ним в оркестре после его партии, а потом он поднялся к Рено. Да он, наверное, уже дома!       Но Ники мог бы и подождать меня! Куда он так торопился? Разве что на занятия со своим маэстро? Высчитав в уме дни, я успокоился. Да, у него урок взамен утреннего, который никак нельзя пропустить. Он и без того оставил занятия на прошлой неделе, потому что разучивал со мной роль. Вспомнив об этом, я невольно улыбнулся. Стоило Ники только взять в руки смятые тёплые листы, которые я бережно нёс за пазухой, как он тут же перевоплотился в беспощадного критика, едко цепляясь к малейшим погрешностям и зачитывая реплики с издевательскими гримасами отменного мима. Вскоре я уже еле мог стоять на ногах от смеха, и Николя спросил: «Тебе вправду смешно? Я бы зарыдал, если б мог». «Ну да, ― сказал я, отдышавшись. ― Это всё ты виноват. Ты можешь не бранить каждую строчку?». «Не могу, ― ответил он. ― Это выше моих сил».       Мы с Лючиной тепло попрощались на повороте к её дому, и к своему я побрёл один. Ветер был злой, наполненный промозглой сыростью, и порой пробирал до костей, пусть я и кутался в свой незаменимый в холода плащ. Обычно рядом всегда шёл Ники, его рука на моей талии согревала лучше волчьего меха, его бок плотно прижимался к моему, горячее дыхание, когда он говорил что-то, уютно щекотало висок.       Плащ был слишком широк для меня одного, а неумолимо надвигавшаяся ночь ― слишком темна. Я не любил этого чернильного мрака, я страстно желал услышать над самым ухом низкий бархатистый голос Ники, который рассказывал обо всём, что приходило в голову, лишь бы только отвлечь меня от смятений, порождённых в моей душе темнотой.       Но сейчас у меня оставался только я сам. Ну что же! Я стану вспоминать о пьесе, нашем триумфе и напевать о прекрасной Фламинии, а там дойду до дома, разожгу камин и как следует согреюсь. Ведь, несмотря ни на что, пьеса имела огромный успех! Мне было отлично известно, что думал о ней Николя, я прекрасно знал, что такие вещи он именовал дрянным искусством, безвкусной пищей для пустых голов, ну а я сам думал иначе. Зрителям было весело, и нам тоже ― разве искусство любого толка не создано для того, чтобы зажигать эти взоры и улыбки?       В мансарде Ники не было. Порой он задерживался на уроках, и я отмахнулся от скверных мыслей, принявшись за дела. Я зажёг свечи, а намокший плащ повесил сушиться у самого камина, когда внутри буйно заплясало пламя. Свет полностью разогнал мрак. Присев на стул, я с удовольствием пил вино прямо из горлышка бутылки и обводил взглядом нашу комнатку. В ней постепенно появлялась добротная мебель. Мы сумели скопить немного денег, и я настоял на покупке кровати и комода. Наше скромное, пусть и немного приукрашенное пристанище всё ещё выглядело жилищем для бедных, но ничто не мешало мне мечтать о том дне, когда мы сменим мансарду на красивые, просторные меблированные комнаты или даже дом. Однако и в таком виде она была мне мила. Глядя на каминную доску, я подумал, что неплохо было бы уставить её статуэтками, потому что сейчас там стояла только одна: старинный ангел из тёмного дерева, единственная памятная вещь, которую Николя захватил с собой в Париж. Я снял её и покрутил в руках. Фигурка досталась ему от покойной матери, когда он ещё был ребёнком. Ники подолгу улыбался, рассматривая её, и называл средневековым образчиком ремесленной безвкусицы, но регулярно стирал с неё пыль.       Этот ангел больше походил на человека, прицепившего крылья, чем на небесное создание. У него были вьющиеся волосы, гибкое, изящное сильное юношеское тело, напоминающее мне о самом Ники; и вдохновенный взгляд, хотя краска на глазах уже изрядно потёрлась. Тут и там я замечал мелкие трещины. Любое дерево рано или поздно рассыхалось. Но, кажется, Ники говорил, что если смешать воск с канифолью, то можно поправить дело. Воодушевлённый, я несколько раз прошёлся по комнате. Воск у нас был, канифоль тоже ― я всегда мог взять её у Ники. Но когда я полез на полку за куском ткани, чтобы протереть фигурку, она вырвалась у меня из рук и гулко ударилась о каменный пол у камина. Оба крыла откололись и развалились на части. С бьющимся сердцем я собрал остатки ангела и с ужасом смотрел на плачевный результат, к которому пришёл дорогой самых благих намерений. Что же теперь делать? Что я скажу Ники? А если я отнесу фигурку резчику по дереву, который работает на углу, он сможет её починить? Совершенно расстроенный, я вернул разбитого ангела на каминную полку и снова взялся за бутылку вина. Вскоре хмель и усталость овладели мной настолько, что я с трудом заставил себя переодеться и добрести до кровати. Последнее, о чём я подумал перед тем, как провалиться в сон ― что Николя всё ещё не вернулся домой.       Но когда я внезапно проснулся среди ночи, то сразу увидел его. Он сидел на скамье у камина, опустив голову на руки: длинные тёмные кудри, освобождённые от ленты, скрывали от меня его лицо. Он уже видел ангела?       ― Ники! ― я откинул одеяло и сел.       Николя выпрямился и посмотрел на меня и сквозь меня одновременно. Он ничего не говорил, только смотрел этим странным взглядом. Его глаза напоминали потухшие огни рампы.       ― Как прошёл урок?       ― Никак, ― ответил он. ― Я там не был.       Я просто не мог поверить в услышанное и тут же вскочил с кровати.       ― Это уже третий раз, и сегодня ничего не помешало бы тебе… Ники! Прежние два раза ты разучивал со мной роль и сказал, что так будет лучше, потому что мы всё равно задолжали за уголь и кое-что из провизии… Но, послушай, сегодня… ― мне не хватало слов, и я принялся размахивать руками, как будто это могло как-то помочь. ― Ведь есть такие вещи, которые… есть куда более важные вещи! К чёрту уголь, мы бы что-нибудь придумали, но ты не должен был оставлять занятия.       ― Что бы мы придумали? Топить печь углями надежд и мечтаний?       ― Да мало ли что! Но я не хочу видеть, как ты раз за разом пропускаешь уроки.       ― А я не хочу видеть, как ты замерзаешь до полусмерти.       ― Ну нет, ― засмеялся я. ― Смерти так просто до меня не добраться. А тебе следует подумать о чём-то более возвышенном, чем чёртов уголь.       ― Хочешь сказать, что я мыслю, как мой отец? ― усмехнулся Николя. ― Может быть, ты и прав, и я похожу на него больше, чем полагал. Париж на многое открывает глаза, не правда ли? На то, о чём мы и подумать не могли.       ― Нет, ― прошептал я в досаде, что он не понимает меня. ― Прости.       ― Я не сержусь на тебя. С чего ты это взял?       Настало время покаяния.       ― Я разбил твоего ангела.       ― Какого ангела?       Я указал на каминную полку. Николя встал со скамьи и посмотрел на обломки, а после медленно сгрёб их в ладонь.       ― Я только хотел сделать его лучше…       ― Это не ангел, Лестат. Это Икар. Я же рассказывал тебе.       ― Да… правда… я позабыл.       Сейчас в моей голове действительно всплывала история о том, как, спасаясь от разъярённого Миноса, мастер сделал себе и своему сыну крылья, но наказывал не лететь слишком высоко и слишком низко. Икар устремился к самому солнцу, к его непостижимому свету. Так самонадеянно, так самоубийственно и так… прекрасно.       ― А теперь ответь мне, зачем он полетел? ― неожиданно спросил Ники. Я, погружённый в свои мысли, встрепенулся. ― Разве не было очевидно, что всё закончится именно так? ― он подбросил на руке деревянные останки. Что-то было не так с его пальцами; наконец я понял, что не вижу перстня с рубином, которым привык любоваться. Наверное, Ники снял его перед сном.       ― Он просто не мог поступить иначе, ― сказал я. ― И солнце тоже. Это стремление было непреодолимо. А мы не можем винить ни того, ни другого.       ― Ты по-прежнему верен себе, Лестат, ― Ники покачал головой. И вдруг размахнулся и швырнул статуэтку в огонь.       Я ахнул. Первым моим побуждением было спасти её, немедленно вытащить из камина. Вместо этого я стоял, как вкопанный, и сжимал руки в кулаки.       ― Я хотел починить его!       Но сейчас нам обоим оставалось только наблюдать, как пламя с жадностью зверя пожирает обломки.       ― Это бессмысленно, Лестат, ― проговорил Николя.       ― Теперь уже да! ― с горечью воскликнул я.       ― Я говорю об уроках.       ― Ты говоришь вздор, ― я подошёл к нему, убрал волосы с его лица и поцеловал в губы, такие влекущие и тёплые, но пугающе безответные. ― Даже твой прошлый учитель сказал, что он уже не в силах дать тебе того, что ты заслуживаешь. Ты сам мне рассказывал! Он говорил тебе, что его потолок ― обучать самым лёгким основам бездарных отпрысков богатых…       ― Ну а мой потолок…       ― Молчи! Он сказал, что тебе нужен совсем другой уровень преподавания… ― но, глядя на его осунувшееся побледневшее лицо, я осёкся и едва смог продолжить: ― Что ж, новый маэстро, итальянец, знает больше и берёт дороже, но и мы не стоим на месте. Ты же видел, что творилось сегодня в театре? Они чуть ладони не отбили, когда рукоплескали нам. Скоро всё изменится. У нас будут деньги. Может быть, твой первый мэтр вернётся в Париж, ― добавил я, подумав о Моцарте. ― Тогда ты сможешь снова пойти к нему.       Я крепко обнял его, и тут случилось нечто странное. Глаза Ники загорелись; он поймал мои запястья и толкнул к кровати, подминая под себя. Его волосы, в беспорядке рассыпанные по плечам, упали по обе стороны моего лица, отгораживая меня от сияния свечей и от всего мира, губы с отчаянным безумием вжались в мою шею. Вскоре я услышал треск разрываемой ткани и увидел, как Ники отбросил прочь мою ночную сорочку.       Я легко мог дать ему отпор, если бы захотел, но меня пугало не его поведение, а его состояние. Николя жарко дышал мне в лицо, и наконец со стоном, который говорил скорее об агонии, чем о вожделении, накрыл ртом мои губы. Я отвечал ему до тех пор, пока мне не стало больно, и хотел было оттолкнуть его, но вдруг его скованное тело будто обмякло. Он отпустил меня и перекатился на спину.       ― Свет мой, ― прошептал он еле слышно, когда я с тревогой склонился над ним. ― Мне не следовало. Прости.       Я погладил его лицо. Ласками и поцелуями мне хотелось немедленно стереть повисшую меж нами горечь, и я снова коснулся его губ. Затем я раздел его, и он не противился, покорно приподнимаясь и помогая мне слабыми движениями рук. Покончив с этим, я покрыл поцелуями его плечи и выступающие ключицы, спустился к животу. Никогда прежде Ники не был так отрешённо-безучастен к моим прикосновениям, хотя его естество, когда я сжал его в ладони, оказалось горячим и твёрдым. Я гладил его пальцами и языком, потом обхватил губами и стал ласкать настойчиво и жадно. Ники, обычно легко воспламеняющийся от куда более простых поцелуев, только прерывисто вздохнул. Всё было не так, совсем не так, как всегда, и сердце болезненно сократилось.       ― Лестат…       Я поднял на него глаза.       ― Иди сюда, ко мне.       Наши лица снова поравнялись, и тогда Николя повернулся на живот, вслепую поймал мою руку, потянул к себе и повторил:       ― Иди сюда. Возьми меня.       Он неистово терзал мою душу и столь же неистово искушал мою плоть, особенно когда выгнулся, опираясь на локти и колени. Его кожа в свете огня была золотистая, гладкая, как шёлк. Я застонал и обхватил его под грудью, прижимаясь так тесно, как только мог.       ― Давай, Лестат. Прямо сейчас. Я хочу этого… Хочу тебя.       От его слов, от его молящего, надорванного голоса закружилась голова.       Я растерянно обвёл глазами комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы смягчить его боль и облегчить нашу близость, но, как назло, ничего не находил. Тогда я просто облизнул пальцы. Ники содрогнулся, когда они оказались внутри него, и придвинулся ко мне ещё ближе.       ― Полно, любовь моя, ― прошептал он. ― Я не девственная отроковица. Сейчас, я хочу тебя сию минуту…       Его слова затушили тлеющие искры здравого смысла во мне. Я старался не двигаться слишком резко, чтобы не мучить его, но Ники сам подался мне навстречу, раз, другой, и снова, и снова. Сквозь туманившую взор пелену я смутно видел, как он подтянул к себе подушку и стиснул что есть мочи.       ― Сильнее, Лестат!       Он принуждал моё тело следовать своему отчаянному темпу, как принуждал моё сердце следовать за мятущейся страстью своей музыки, когда играл для меня.       ― Ещё, ещё, ещё, ― Ники разжал пальцы правой руки, выпуская измятую ткань, чтобы коснуться себя.       Для чего он раздувал этот костёр? Я больше не мог сдерживаться, обрушивая на него весь свой пыл и ещё больше распаляясь от этого зрелища, от его приглушённых возгласов, от тесного жара внутри его тела, столь напряжённого сегодня, что порой мне становилось больно. Не помня себя, я склонился к нему, бесконечно шепча его имя, скользя ладонями по его вздрагивающим плечам, толкаясь в последний раз безжалостно, упоительно глубоко…       Я ждал, что Николя по обыкновению крепко обнимет меня, но он только перевернулся на спину и лежал, безмолвно глядя в потолок. Из комнаты будто разом исчезли все звуки, кроме зловещего потрескивания пламени. И сам Ники был похож на разбитую фигурку Икара с опалёнными крыльями.       ― Принесу нам вина, ― я сполз с разорённой кровати, которая уже не казалась мне самым уютным гнёздышком на свете.       Когда зажглись свечи взамен погасших, в глаза бросились алые следы на белизне простыни. Не сумев сдержать встревоженного стона, я кинулся обратно к Ники и заглянул в его лицо. Его губы были искусаны, длинные мокрые ресницы слипались в стрелы.       ― И где же вино? ― спросил он.       ― Тут кровь...       ― Будто в первый раз. Надеюсь, ты не станешь чинить из этого трагедии.       ― Но тебе было больно!       ― Мне было ровно так, как я хотел, ― и, когда я опустил голову, позвал меня уже с улыбкой в тихом голосе: ― Лестат. Скамья, где я сидел. Под ней коробка. Открой.       Я безрадостно проследил за его взглядом и направился к камину. В подобных картонках мы хранили аптечные склянки, одна из которых точно бы ему пригодилась, но эта коробка выглядела совсем новой. Сдвинув крышку, я увидел мягкие волны шёлковой тафты, очень белой и очень дорогой. Вид великолепной одежды всегда воздействовал на меня магнетически ― почти со священным трепетом я коснулся рукава сорочки, медленно расправил тонкие кружева на манжетах. Густая тьма внутри рассеивалась от ослепительного лунного блеска ткани.       ― Примерь, ― сказал Николя и приподнялся на локтях.       Когда я мог противостоять его искушениям? Облачившись в сорочку, я повернулся к нему, и он расхохотался в голос. Уже спустя мгновение мы смеялись вдвоём. Как хорош, должно быть, я был без штанов, но в сорочке, с растрёпанными локонами, со взором, полным волнительного восторга!       ― Манжеты такие белые, что глаза болят. Как снег, ― я зажмурился, наслаждаясь тем, как ткань ластится к коже. И впервые подумал о том, что если долго смотреть на свет, можно ослепнуть и погрузиться во мрак безвозвратно, подобно моему живому отцу или погибшему Икару. ― Ты будто в воду глядел. Мои старые…       ― Эти тоже твои, ― мягко перебил Ники и, поморщившись, уселся на кровати. Он смотрел на меня так, как смотрел тогда, в самую первую нашу встречу. Не это ли был самый лучший дар, который я когда-либо получал от него? ― И зачем мне глядеть в воду? Проще поглядеть на лампы у Рено. Ужасно, как они чадят.       ― В «Комеди Франсез» люстры из горного хрусталя. Когда у меня будет много денег, куплю нам такие же. И мы будем каждый день менять манжеты, а старые выбрасывать, даже если они нисколько не запылятся.       ― Мой отец высек бы тебя, если бы это услышал.       Мы снова рассмеялись.       ― Да он бы и без того охотно меня высек!       И с чего это нам обоим сегодня вздумалось поминать отцов, которые не желали и слышать о нас? Означало ли это, что в глубине наших неприкаянных душ мы всё же тосковали по ним? И если со мной ещё оставалась моя матушка, то у Ники не было никого, кроме меня и его скрипки.       Я подошёл и обнял его сам, а потом снял сорочку и развесил на спинке стула.       ― Я надену её с тем условием, что завтра утром ты договоришься с маэстро об уроке.       ― Лестат, ― произнёс Ники обречённо, но весело.       ― Ты пойдёшь к нему?       Я терзал его взглядом до тех пор, пока он наконец не воскликнул:       ― Дьявол! Да.