Клянусь

      Я не стремился подойти совсем близко, кощунственно близко, но даже издали чувствовал этот запах, который усиливался с каждым новым шагом. Мог ли я назвать его божественным? Едва ли. Слишком незатейлив он был. Но я точно знал, что так пахнет радость.       Так пахла чуть подсушенная на солнце весенняя трава, трава на лугах моего детства. И сосновая смола. Будучи мальчишкой, мне нравилось гладить эти янтарные капли — и застывшие, и липкие, за что я неизменно получал нагоняй от нянюшки, а затем и от отца. Я, тогда ещё послушный и любимый сын, спускался к реке и скоблил до красноты руки, но цепкий пряный запах и не думал уходить, а пребывал со мной ещё несколько волшебных дней. Когда я вырос, то обнаружил, что так пахнет канифоль.       На пути к этим вратам, прикоснуться к которым я бы не осмелился, голова становилась лёгкой, наполнялась блаженной истомой. Здесь не выходило думать ни о чём, кроме счастья. Если одна дорога к вратам способна на такое, что будет там? За ними?       Я никогда не смогу открыть эту дверь, но ничто не мешает мне воображать, как я толкаю её…        …и вхожу внутрь.       Ставни, конечно, заперты с самой ночи. Сквозь тонкие щели в комнату сочится свет, золотисто скользит по лицу Лестата, уже тронутому едва заметным загаром. Наверное, его вижу только я.       Я откладываю скрипку и склоняюсь над ним, однако он и не думает просыпаться, хотя я в голос смеюсь от открывшегося мне зрелища. Я вышел из дома почти с рассветом, когда июньский воздух ещё полнился прохладой, а перед тем закутал Лестата в аккуратный кокон из одеяла. Но сейчас постель, разложенная на старой циновке, больше походит на поле битвы. Видно, почувствовавший себя свободным от моих объятий, пинков и тычков Лестат вдоволь натешился, ворочаясь с боку на бок. Его подушка лежит на полу, моя — у него под головой. Он обнимает её обеими руками. Это ещё пуще веселит меня. Почему ему непременно надо заполучить мою подушку? Он всегда пытается вытянуть её из-под меня, будто у него нет своей, а, вытянув, перебирается щекой ко мне на грудь.       Душно. Я снимаю аби, отгоняю мух, кружащих над пустыми винными бутылками — они так и остались стоять у самой циновки. Лестат спит. Одеяло отброшено к ногам, как и грубая сорочка: не ведающий стыда парижский зной приучил его стягивать с себя ночную одежду с простой беспорочной ребячливостью, от которой сжимается в сладком спазме сердце. В комнате полумрак, хотя день сегодня ясный, светлый — отчего-то я не мог оторвать глаз от солнца по дороге к дому.       Я трясу Лестата за плечо. Мне кажется, что за эти недели в Париже он изрядно похудел, лопатки проступают сквозь белую кожу его спины, как зачатки крыльев, позвонки обозначаются резче, острее. Сегодня в трактире он будет много есть, а не много пить. За этим я прослежу.       — Лестат! Через час мы должны быть у Рено. Поднимайся!       Он приоткрывает мутные глаза, нездешне улыбается своим снам и тотчас смыкает веки, трогательно дрожа ресницами.       — Вставай, — повторяю я и слышу в ответ безмятежную тишину. Вновь хочется смеяться. — Ну гляди. Я перестаю быть любезным, милорд.       Навалившись на его сонное тёплое тело, я любовно, но сильно кусаю его за мочку уха, за шею, полной грудью вдыхая запах его кожи — так пахнет подсушенная на солнце весенняя трава, трава с лугов Оверни; так пахнет радость.       — Ники! — возмущённо восклицает он, отчаянно брыкается и, наконец, закрывает моей подушкой свою голову со встрёпанными солнечными локонами.       От нового укуса в плечо и шлепка по оголённому заду он рычит в подушку и пытается пронзить меня локтем, но лениво затихает, стоит мне приподняться над ним и замереть.       Он моя скрипка, ни больше ни меньше. Столь же совершенный, чувствительный, растленная безвинность, божественная приманка дьявола, само искушение. Душа моя, мой сладкий грех, перевернувший прежнюю жизнь с ног на голову, оставивший меня беззащитным, безвольным и беспомощным пред его чарами, разверзший под моими стопами огненное нутро геенны. Смертный грех, за который я непременно поплачусь. И всё же, когда в день суда будут зачитаны мои грехи, я не пожалею ни об одном.       Как больно и радостно. Сегодня, однако, радостно чуть больше, чем обычно. Чуть больше, чем больно.       В комнате по-прежнему душно, а внутри так горячо, что мне недостаёт дыхания. Мои ладони вжимаются в его тело с жадной нежностью. Белая кожа пронзительно, рвано краснеет в тех местах, где остались метки моих зубов. Быстрыми горячими поцелуями я выстилаю тропу к красивому изгибу его поясницы, провожу пальцем меж ягодиц, слегка надавливая. Лестат просыпается в третий раз и — по-настоящему; шумно вздыхает, нетерпеливо качнувшись к моей руке округлым задом. Я убираю руку, но возвращаюсь туда губами. Лестат прерывисто стонет, приподнимается и опускается, трётся о циновку, подтягивает колени к животу и вскрикивает от досады, когда я отстраняюсь от него. И снова вскрикивает, когда мой палец оказывается наполовину внутри.       — Не спросишь, как прошёл урок? Что сказал маэстро? — я сам едва могу говорить, и всё же шепчу ему на ухо совсем не то, что он желает услышать.       — Что… сказал маэстро? — покорно выдыхает Лестат, двигаясь навстречу моей ласке. — Ох, глубже, Ники, прошу…       — Он сказал… — я глажу его изнутри всё быстрее, наслаждаясь тем, как тесно и нежно сжимают мой палец горячие тиски его тела, — он сказал: «Сегодня вы играли удовлетворительно, месье».       Лестат замирает. Я тоже.       — Удовлетворительно? — наконец переспрашивает он с таким неподдельным негодованием, что я опять взрываюсь смехом и убираю руку.       Он переворачивается на спину и приподнимается на локтях. Изумлённо изогнутые светлые брови, разомкнутые в смятении мягкие губы вступают в занятное противостояние с его частым дыханием, алеющей от вожделения кожей и вздымающимся органом, ярко-розовым от прилившей крови. Я сглатываю слюну, еле сдерживая стон.       — Кажется, мне пора его поколотить, — хмурится Лестат. — Ты упражнялся полночи, ты…       — Ты не слышал, что он говорит другим, — я забираю его орган в ладонь, чтобы погладить снизу доверху, и тут же отпускаю под его протяжный возглас.       — Перестань мучить меня, — он сердито толкает ногой моё плечо, и я с улыбкой ловлю его за ступню, перебираю пальцы, подтягиваю к себе, глажу губами ссадину на колене — болезненный результат наших прошлых ночных бдений. — И почему ты одет?       — Потому что нас ждёт Рено. Советую и тебе скорее одеться.       Лестат кидает взгляд на потрескавшиеся деревянные часы на стене, убирает от меня ногу, сероглазо щурится. Пока я пытаюсь высчитать оставшееся время и одновременно совладать с желаниями плоти, он взвивается на постели, хватается за пуговицы на моих кюлотах и стягивает их вместе с бельём. Его локоны щекочут кожу на моём животе, когда он склоняется, чтобы заклеймить целомудренным поцелуем моё возбуждённое естество, а затем почти наполовину вобрать его в жаркую влажность рта. Он всегда ласкает меня рьяно, словно в последний раз.       Смерти подобно. Если бы можно было умереть так!       — Лестат, Рено, — я со стоном толкаюсь вперёд, в самое его горло. В глазах темнеет.       Теперь уже он давится и захлёбывается слюной и смехом, и когда размыкает губы, совсем ребяческим движением утирая подбородок, то задушенно шепчет:       — Говори что-то другое. Это выглядит так, будто нас трое.       Дьявол мой! Как мне теперь смотреть в глаза управляющему, не содрогаясь от хохота?       — Заткнись-ка, — я принуждаю его лечь обратно на постель, закидываю руки ему за голову, и Лестат с хмельной улыбкой позволяет мне это.       Наши яростные поцелуи, глубокие, долгие, звучат так, будто мы вкушаем друг друга и не можем насытиться — и это правда. Сам состоящий из контрастов, Лестат словно делится ими со мной: как ещё объяснить до болезненности трепетную нежность к нему, перемежающуюся хищным, животным желанием набрасываться, обладать, присваивать?       Удерживая его запястья, я трогаю языком его соски. Каждое касание заставляет его облизывать губы и всхлипывать, и каждый прекрасный звук, исходящий из него, перетекает в меня живительным, возрождающим огнём, как звуки скрипки.       Возлюбленные мои, погибель моя. Как нелеп и забавен тот факт, что я должен сгореть, прежде чем воскреснуть духом хотя бы на мгновение. Птица, как же называлась та птица?..       Лестат не даёт мне вспомнить. Он весь подаётся навстречу моему голодному телу, его горячий орган мокро касается моего живота, его колени раскрываются так бесстыдно широко, что я совершенно теряю голову. Мои руки дрожат, не слушаются, когда я пытаюсь откупорить бутыль с маслом.       — Дай, я сам, — Лестат в нетерпении отнимает её у меня и тут же проливает добрую половину, безнадёжно испортив остатки моей одежды и постель.       Теперь нас трясёт и от смеха тоже. Лестат умолкает, лишь когда я пронзаю его пальцами, двумя сразу; прикусывает губы, но совсем скоро начинает ещё пуще льнуть ко мне, сильно цепляясь за мои плечи.       Наше единение по обыкновению стремительное: едва почувствовав, что он доверчиво расслабляется после первых неглубоких проникновений, я алчно врываюсь в него целиком, но боль и блаженство всегда идут рука об руку, первая — цена второго. Помню, как впервые услышав его возгласы, я спросил: «Тебе больно? Или хорошо?», и он ответил, невыразимо ясно, любовно поглядев вовнутрь меня туманным от желания взором: «Больно… и хорошо», озвучив всё, что я думал о нашем союзе, возвышенном и греховном.       Время перестаёт существовать, устремляется в бесконечность. Лестат столь же бесконечно вздрагивает и стонет, обнимая меня ногами и исступлённо раскинув руки, которые я тотчас прижимаю к постели с дикой звериной лаской. Я обнимаю его всем, чем могу.       Его губы горячо шепчут моё имя как мольбу. Я не вынесу, если однажды они прошепчут его как проклятье. Милостивый боже, я не твой слуга, но твоё непокорное, искалеченное дитя, которое никогда не должно было родиться для света и смирения; я бы лучше предпочёл проклясть его первым!.. Но не сейчас, не сейчас, когда мне так радостно, так больно, так радостно, радостно…       Забытье наступает неукротимым приливом. Я глажу Лестата по животу, путаясь пальцами во влажных золотистых волосках, крепко сжимаю его твёрдый пульсирующий орган, и уже в следующий миг мы отдаёмся лучшей из агоний.       Ещё с полминуты он дрожит и вскрикивает в моих руках. Следующая минута проходит в бессловесности, сладкой и понятной для нас обоих. Я, постепенно слабея телом и умом, целую его в макушку и открываю рот, чтобы сказать разумную будничную бессмысленность:       — Надо раскрыть ставни.       Лестат соглашается кратким кивком головы, потягивается и вытирает мокрое лицо с мокрыми ресницами о моё плечо и шею.       — Сейчас раскрою, — он резко встаёт, глядит на часы, и его глаза синеют от ужаса. — Ники, мы должны быть у Рено!       Я изо всех сил пытаюсь не лопнуть от смеха, пока он чертыхается и копается в шифоньере. Будто я не говорил.       — Почему ты сидишь? — в меня летят его единоличные упрёки и наша общая одежда. — Николя, какого дьявола ты сидишь? Рено выставит нас вон!       — Разве что меня. По мне, так старик спит и видит тот день, когда можно будет выпроводить тебя на сцену. Ты знаешь много дураков, кроме нас, которые согласятся выпустить из рук свою золотую жилу?       — Если он тебя выставит, я уйду вместе с тобой.       И всё же я оказываюсь одетым и причёсанным первее него. Мне даже удаётся пару раз погладить скрипичные струны плавным касанием смычка, в то время как Лестат не устаёт поминутно бегать от шифоньера к треснувшему зеркалу, подтягивая на ходу чулки, спотыкаясь и переворачивая колченогие стулья.       Наконец мы скатываемся по лестнице, оставив мансарду в ещё более устрашающем состоянии, и, взявшись за руки, устремляемся к бульвару дю Тампль. Солнце добродушно и снисходительно смеётся нам в лица, возницы экипажей, перед которыми мы пробегаем, посылают нам вслед смачные плевки отборной брани.       На улице ко мне полностью возвращается ясность сознания. Теперь я вспоминаю, что мифическая птица, которая, предвидя свою смерть, добровольно сжигает себя для последующего возрождения, зовётся фениксом.       Мне больно и радостно. Больно и хорошо. Я берегу эти мгновения, держусь за них изо всех сил, как за пальцы Лестата, всё ещё держусь.       Мы останавливаемся у врат театра, переводя дыхание, два глупых улыбающихся грешника. За ними нас ждёт тучный архангел с напудренным ликом Рено. Пока Лестат медлит, оправляя смятые кружева на спешно пристёгнутых манжетах, я подхожу ближе.       …и открываю дверь.