Клянусь

      — Тут мы ещё не были, — я взобрался на камень, вбитый в земляной склон над шумной полосой реки, и с наслаждением подставил себя солнцу. Холодные брызги смешно щекотали лицо.       — Надеюсь, это привал? — спросил Ники. — Во всяком случае, я больше не сделаю и шага.       Обернувшись, я увидел, как он с облегчением скидывает с плеча мешок, укладывает на траву футляр со скрипкой и усаживается на поваленное дерево.       — Да, останемся.       Пока он доставал вино, я прошёл к берегу и провёл рукой по глади мелководья. В последний раз я приходил сюда в начале осени, и вода казалась куда холоднее.       — Не хочешь искупаться? — крикнул я.       По звуку шагов за спиной стало понятно, что Ники приблизился.       — Искупаться? Ты что, шутишь? Вода совсем ледяная, Лестат.       — Нет, она вполне прогрелась.       — Как она может прогреться в середине весны в горах?       Я только улыбнулся. Конечно, он не был изнеженным мальчишкой в сравнении с отпрысками городских дворян и богатых парижских буржуа. Но я с ласковой снисходительностью думал о том, что его детство и отрочество прошли в любви и заботе, и что в его доме всегда находились запасы воды, а также запасы дров, с помощью которых воду можно было нагреть и плескаться в ней долго и с удовольствием. Наверное, не стоило говорить ему, что сам я не мылся с осени.       — Ты здесь не бывал, и тебе не с чем сравнивать. Как знаешь, а я искупаюсь.       Моя затея явно не пришлась ему по душе, но он не стал возражать, только посоветовал мне не сидеть в воде слишком долго, чтобы не подхватить лёгочную болезнь. Когда я стал раздеваться, Ники ушёл обратно к бревну, уложил на него свой сюртук и взял в руки скрипку. Мелодия, которая полилась из-под смычка, заставила меня замереть на месте: лёгкая печаль в ней сочеталась с игривостью, птичьи трели — с бурлящими волнами горной реки, подобной той, в которую я собирался прыгнуть; резкость звучания казалась на удивление плавной.       — Что это за музыка, Ники? — спросил я, когда он прервал игру.       — «Скерцо» Баха.       На итальянском это означало «шутка». Я видел, как Николя сосредоточенно возится со скрипкой, подкручивая колки и трогая струны, и внезапно мне в голову пришла своя собственная шутка. А что будет, если… Улыбаясь, я скрылся за кривыми ёлками, подобрал с земли среднего размера камень и швырнул его в реку: звук получился очень похожим на тот, как если бы я сам с размаху упал в воду. Ники оторвался от скрипки, повернул голову в сторону реки и, видимо, рассудив, что я уже купаюсь, вернулся к своему занятию. Я терпеливо выжидал, иногда закусывая пальцы, чтобы не расхохотаться в голос. Наконец Ники насторожился. Он развернулся к реке, уже не глядя на скрипку, посмотрел вдаль так же пристально, как недавно смотрел на струны, и позвал:       — Лестат!       Конечно, я не откликнулся. Мне хотелось дождаться момента, когда он спустится к воде, и со смехом наброситься на него из-за своего укрытия.       — Лестат! У тебя всё хорошо? — снова крикнул он, уже порядком взволнованный. На миг у меня сжалось сердце, и в то же время я был рад узнать, что он настолько беспокоится обо мне.       Я молчал. Ники отбросил скрипку в траву так резко, что я еле удержался от изумлённого возгласа — ещё ни разу он не позволял себе подобного обращения с любимым инструментом, который к тому же стоил огромных денег — и кинулся к берегу.       — Лестат!       Теперь его голос полнился таким отчаянием, что я почувствовал немалый укол совести, однако решил доиграть ко конца, предвкушая, как мы повеселимся. Но неожиданно для меня Ники не стал спускаться по насыпи к ёлкам, а прыгнул в самую середину реки прямо с небольшого обрыва — как был, в одежде и в сапогах, которые, должно быть, тут же заполнились водой и сейчас тянули его ко дну.       — Ники! — не помня себя, я ринулся за ним.       Сердце бешено колотилось. Я не чувствовал ни холода, ни бурного течения, мне нужно было скорее добраться до него, я помнил все наши разговоры и то, как он рассказывал, что не умеет плавать. О, Ники!       Мы схватились друг за друга почти одновременно. Благодаря тому, что мы оба были довольно высокими, вода не доставала нам даже до пояса, хоть нас и ужасно качало сбивавшим с ног течением. Кое-как мы добрались до береговой гальки и остановились, всё так же цепляясь друг за друга, панически и тяжело дыша, вымокшие с ног до головы.       — Ники, какого ч-чёрта… — прошептал я, ощупывая его тело беспорядочными касаниями. — Куда ты… я только хотел… это же была только шутка!       Трагический испуг на его лице сменил вспыхнувший в глазах гнев. Ники отбросил прочь мои руки, и я, неожиданно совершенно обессилевший, рассеянно шагнул назад, оступился и плюхнулся на мелкие камни.       — Только шутка… — задыхаясь и сжимая ладони в кулаки, начал Ники, но не договорил; только кусал дрожащие губы и смотрел на меня с такой сокрушительной мукой, что хотелось провалиться.       Я неловко поднялся. Ссадины на руках от камней и веточек горели и чесались, но ничто не приносило мне больших страданий, чем вид Ники. Сверкнув на меня глазами в последний раз, он взобрался по насыпи, скинул промокшие сапоги, вылил из них воду — при этом дрожали и его пальцы, и всё тело — и сел на бревно, обхватив себя руками. Скрипка всё ещё сиротливо лежала в траве, позабытая хозяином. Я поднялся к ней, осторожно взял в руки и осмотрел. К счастью и моему огромному облегчению, она не пострадала, разве что струны уже не выглядели хорошо натянутыми, но это была сущая ерунда.       — Ники, возьми её. С ней всё хорошо, — я положил скрипку к нему на колени, и он поднял глаза с мокрыми ресницами и посмотрел сначала на меня, а потом на неё. — Я знаю, ты злишься, но…       — Я не злюсь, Лестат, — выдохнул он и провёл по деке рукой. — Я просто никак не могу тебя понять. Твоё ребячество иной раз… оно на грани жестокости. На самой грани. Ты что, не видишь? Чёрт возьми, как тебе такое в голову взб…       Молчи, Ники, молчи! Глас совести стал нестерпимо горек, а Николя пришлось прерваться, потому что я крепко обнял его и поцеловал в щёки, в губы, в лоб, в вымокшие длинные кудри; так, что вскоре он нервно засмеялся и стал отбиваться от меня. Я чувствовал, что он не перестаёт дрожать от холода, и вслед за этим ощутил, что тоже ужасно замёрз. Кроме того, меня охватило странное, необъяснимое и нелепое осознание того, будто мы только что отрепетировали — вот так, по живому, с разрывающей грудь болью — тот ужас, который ожидал нас в будущем, в старости, когда один покинет другого навсегда. Но разве такое могло случиться? Мысль о смерти по обыкновению жалила нестерпимо и беспощадно, и я не сумел сдержать стона. Я прижался лбом к колену Ники, содрогаясь всем телом, будто меня знобило.       — Лестат, — его пальцы легли на мои волосы, другая рука крепко обхватила подбородок. Наконец он подтянул меня к себе, шепча на ухо: — Я, п-правда, уже не сержусь. Да что с т-тобой? Л-лестат?       Его зубы клацали друг о друга от холода. Ещё бы! Он сидел в промокшей насквозь одежде, вода с которой ручьями стекала нам под ноги.       — Сними её, Ники, сними, — прошептал я в ответ, пытаясь совладать с собой. — Ты заболеешь.       — А ты будто нет! — воскликнул он, снова отложил скрипку, мягко отодвинул меня. Морщась, содрал с ворота сорочки поникший бант с кружевом, а потом стянул её через голову, выжал и развесил на ветках сосны. Туда же отправились кюлоты. Безнадёжно испорченные и грязные тёплые чулки он просто отшвырнул в сторону.       — Моя сорочка сухая, — вдруг осенило меня. Сорвавшись с места, я добежал до злополучных ёлок, сгрёб в охапку свою одежду и принёс к поваленному дереву. Впрочем, она оказалась тоже изрядно намочена летящими на берег брызгами, но хотя бы не промокла полностью. — Надень её.       Я не сомневался, что он никогда не носил таких старомодных, потрёпанных и залатанных во всех местах сорочек. Его одежда всегда была новой, чистой и восхитительно пахла свежестью, кельнской водой, канифолью и им самим. Сердце дрогнуло, когда я представил, как лицо Ники искажает брезгливость, но ничего подобного не произошло. Он улыбнулся (я с ужасом отметил, что его губы приобрели фиолетовый оттенок), протянул руку и с готовностью облачился в мою сорочку.       — Но в таком случае ты н-наденешь мой сюртук.       Ники поднял его с бревна, внимательно поглядел на меня и вдруг с силой рванул льняной подклад, выдирая огромный кусок ткани. Я уставился на него во все глаза. Испортить такую красивую, с золотым шитьём вещь? Ради чего?       — Иди сюда, — он заставил меня усесться, сел рядом, откупорил бутыль и приставил горлышко к моим губам. — Пей. Ты весь синий.       — Ты тоже, — пробормотал я и едва не захлебнулся полившимся в рот вином. Оно приятно обожгло горло и всё внутри.       Приободрившись, я подтолкнул бутылку к Ники, и он также сделал несколько больших глотков. Мы пили по очереди, пока он не вздрогнул, будто опомнившись, и не развернул меня спиной к себе. Его пальцы сняли ленту с моих волос, расправляя спутанные влажные локоны и подставляя их солнцу. На мои плечи легла льняная ткань, хладнокровно сорванная им с изнанки сюртука.       — Держись за что-нибудь, — услышал я его смешок, — я буду безжалостен.       Я ухватился за ветвь на бревне, и в тот же миг его руки, надавливая, прошлись по моему телу сверху донизу. Это действительно было так сильно, что я вскрикнул. Ткань, казавшаяся мягкой, жгла кожу. Плечи и спина горели, это было больно и приятно. Тело быстро наливалось жаром, а низ живота — тягучей истомой. Я придвинулся ближе к Ники и его рукам, но он толкнул меня обратно к бревну, наполовину стянул мокрое бельё, бережно прошёлся сухой тканью по моему заду, а затем проследил пальцами следы царапин. Стало так хорошо, что я с шумом выдохнул весь воздух из лёгких и жадно вдохнул ещё. Все мои желания свелись к жажде его касаний, к тому, чтобы его пальцы продвинулись дальше, сжимая, лаская, заставляя кожу пламенеть, а голову — кружиться.       — Ну, это заживёт, — проговорил Ники и вдруг с жёсткой нежностью огрел меня ладонью, будто провинившегося мальчишку. Я содрогнулся от вспышки боли и всевозрастающего вожделения. — А это вам за ваши неуместные шалости, месье. Надевайте штаны и разворачивайтесь, будьте столь любезны.       Я подчинился только второму указанию, потому что хотел этого сам, а противно липнущие к коже кальсоны, напротив, снял с себя как можно скорее. Я прижался к Ники всем телом, нашёл его рот и со стоном потёрся своим восставшим органом о его прохладный живот.       — Кажется, кому-то уже не холодно, а горячо? — шепнул он и увернулся, отвергая все мои попытки раскрыть его губы для глубокого поцелуя. В досаде я несильно укусил его, на что он только рассмеялся; но я с удовлетворением заметил, что к его губам прилила кровь, и они уже не пугали неестественной синевой, а влекли соблазнительной яркостью и припухлостью.       На миг отстранившись, Ники расстелил свой сюртук на траве, стащил меня с бревна и уложил на спину. Отхлебнув остатки вина, он отбросил бутыль в сторону, наконец-то тесно прильнул ко мне, укусил за губы в отместку и только после этого поцеловал меня так, как я хотел. Дыхание перехватило. Сердце взлетало и тут же обрушивалось всякий раз, как мы влажно соприкасались языками. В этом глухом и нехоженом месте никто не мог нарушить нашего уединения, кроме лесных птиц и животных, слишком осторожных, чтобы приближаться к людям, а потому нам незачем было скрывать нашу страсть. Ники приподнялся надо мной, потеплевший и порозовевший, жарко заскользил ладонями по моим плечам, груди, обвёл языком соски, заставляя меня выгнуться. С нетерпеливым возгласом я развёл колени, открываясь ему так, как не открывался никому, и мысленно умоляя коснуться меня там, где не касался никто до него. Мы уже не раз быстро и сумасбродно ласкали друг друга подобным образом и в верхних комнатах замка, и в гостевой каморке кабачка, даже на сеновале у конюшни, где нас в любой момент могли застать, но сейчас Ники предпочёл не спешить. Тихо постанывая, он без устали покрывал моё тело поцелуями, будто стремился оставить тёплое клеймо своих губ везде; будто я мог ускользнуть от него, растаять подобно дыму от костра, и он желал насытиться в полной мере. Никто никогда не дарил мне столько ласки. Я так любил его и за это тоже.       Я блаженно вскрикнул, когда его пальцы наконец сжали мой орган у основания. Ники по-детски трогательно потёрся щекой о мой живот, щекоча его мокрыми локонами, а потом вскинул на меня свои большие глаза, затуманенные вожделением, и в то же время необычайно ясные, и сделал нечто совершенно невообразимое. Его дыхание обожгло мои бёдра, он склонился ещё ниже и ласково, словно испрашивающе приник поцелуем к моему органу, отчего меня встряхнуло так, как если бы моё тело прошила молния.       — Лестат, — срывающийся глубокий голос Ники вернул меня к действительности. — Ты… позволишь? Можно мне?..       Господи, как он мог спрашивать! А всё, что мог я — умоляюще простонать его имя и приподняться на локтях, чтобы в сладострастном тумане смотреть, как его язык гладит мой орган снизу доверху, как горячие и самые желанные губы бережно накрывают его, вбирая глубже и глубже, и отпускают, чтобы приласкать с ещё большим пылом. Он дарил мне такое невыразимое блаженство, что даже сквозь пелену вожделения мне удалось подумать о том, что я ничего не даю взамен, и это заставило меня слегка отодвинуться назад.       Он тотчас поднял голову и нахмурился.       — Что-то не так?       — Нет, боже, нет, — мы оба поднялись на колени, и я рванул завязки его белья. — Я тоже хочу, — я порывисто поцеловал его губы. Мокрая ткань наконец поддалась, и я забрал в ладонь его орган под его долгий стон. — Это так хорошо… это великолепно! Тебе уже делали так раньше? — спросил я с любопытством, и он рассмеялся.       — Один раз, это случилось в Париже, — ответил Ники чуть сконфуженно, но открыто, как и всегда.       Он как-то говорил мне, что у него были только женщины, а в самом сердце Франции он иногда посещал салоны с актрисами и дамами, не слишком жалующими мораль и обязательства. У меня самого тоже было несколько встреч с такими женщинами, к первой из которых меня притащил Огюстен, рассудив, что я уже достаточно возмужал для взрослых забав. Но в моём случае всё происходило быстро и оставляло странный, не слишком приятный осадок после. Я не помнил ни одного лица, только душные пыльные запахи каких-то пряностей, кислый вкус дешёвого вина и пышные белые груди, маняще выступающие из корсажей, как цветы из горшков. Девица почти не касалась меня, зато охотно позволяла трогать себя везде, где заблагорассудится. Кажется, у Николя всё протекало куда интереснее. Конечно, он же был в Париже.       В те глупые времена мы и подумать не могли, что однажды нас потянет друг к другу с непреодолимой силой, потянет и душами, и телами, и противостоять этой тяге будет всё равно, что противостоять самым простым, естественным вещам — например, восходу солнца. Он вошёл в мою жизнь в тот момент, когда я больше всего в этом нуждался, нуждался в добрых улыбках, понимании и любви; когда я был близок к тому, чтобы сойти с ума.       — Мне нравится эта твоя штука, — сказал я, глядя ему в глаза, дыша ему в губы и не переставая ласкать его, то сильно сжимая в ладони, то слегка ослабляя напор.       — Лестат…       — Но мне правда нравится.       — Будто у тебя другая.       — Нет, ты посмотри, это же красиво...       — О, да перестань! Ты во всём найдёшь красоту, разве нет?       Он тоже умел смущаться в свои двадцать с небольшим, и он смущался, как маленький мальчик. Мне безумно нравилось смотреть, как он закусывает губу и слегка алеет лицом. Особенно после того, как сам несколько мгновений назад сводил меня с ума своим ртом. Ему осталось только прикрыться под моим жадным взглядом, но я не собирался давать ему такой возможности.       — Нет, не перестану, — теперь уже я толкнул его наземь и отполз к его коленям, попутно разводя их в стороны.       Ники шутливо, но довольно сильно лягнул меня.       — Лестат, подожди.       — Чего ждать?       — Если ты действительно хочешь… — он ещё сомневался?! — то давай так, — он дёрнул меня за ногу, разворачивая к себе задом, и подтянул поближе. Его руки сильно обняли мои бёдра, дурманящий лихорадочный жар его рта был так близко к моей плоти, что у меня перехватило дыхание. — Ты можешь делать то же самое.       И всё же ему в голову всегда приходили самые потрясающие и разумные идеи, хотя насчёт последнего он мог бы со мной поспорить.       — Как замечательно ты это придумал!       Я и услышал, и почувствовал, как он буквально давится от смеха.       — Всё, полно, иди к чёрту! — воскликнул он и снова стал дразнить меня влажными касаниями, вынуждая прогибаться и извиваться.       Я уже и не помышлял ни о каких разговорах. Я обнял ладонями его орган и поцеловал со всем пылом, на который был способен, а потом разомкнул губы и вобрал вглубь насколько сумел. Ники вскрикнул и задрожал, на миг оторвавшись от меня, но вскоре мы уже снова ласкали друг друга вместе.       Я наслаждался и дарил наслаждение. Стоны Ники сводили меня с ума. Как у него получалось издавать такие красивые и чувственные звуки, в то время как я мог только блаженно мычать? Наконец мне стало так хорошо, так нестерпимо хорошо, что всё поплыло перед глазами. Во рту сделалось вязко и солоно, я сглотнул раз, другой, закашлялся и переполз к лицу Ники. Он обнял меня, рассеянно улыбнулся, облизнул губы и уткнулся лицом в мою шею.       Солнце приятно грело кожу, как и руки Ники, и всё его тело. Я не хотел выбираться из его объятий, охваченный истомой и радостью, но он осторожно отодвинул меня сам и стал одеваться. Его тёмные брови на миг застыли в странном горьком изломе, длинные ресницы дрогнули, лицо будто осунулось, снова приобретая выражение жестокого мученичества, от которого мне делалось невыразимо больно. Мне захотелось сказать слова, которые я уже давно носил внутри, с самых первых объятий наших мыслей, теперь подкреплённых и объятьями наших тел.       — Я люблю тебя.       Николя скорбно взглянул на меня из-под влажной завесы кудрей.       — И я тебя люблю, Лестат. Нет нужды говорить. Ты знаешь это с первых дней, — произнёс он тихо и печально, будто речь шла не о светлых чувствах, а о наложенном на нас обоих проклятье. Затем он достал из кармана своего сюртука платок и протянул мне: — Вытрись.       Я упрямо покачал головой.       — Да что с тобой? — спросил Ники.       — А что с тобой? — я поднялся на колени и накрыл его руку своей. — Здесь никого нет, никто не наблюдает за нами. Ещё скажи, как наш священник, что господь видит нас везде, где бы мы ни прятались, и…       Он так побледнел, что я осёкся. Я не хотел задеть его религиозных чувств, которые, вероятно, всё ещё тлели в нём, и не стал продолжать. Только примиряюще улыбнулся.       — Священник! — повторил Ники. — Ты ведь тоже хотел стать священником. Что бы ты проповедовал своей пастве? Вседозволенность, гедонизм и пороки?       Он смотрел на меня так, будто всё таинство, что сейчас случилось между нами, было не более чем отчаянным порывом плоти после того, как мы чуть было не потеряли друг друга. Я отвернулся, но Николя положил руку на моё плечо:       — Забудь. Сам не пойму, что на меня находит.       — Я никогда не стану священником. Это всё в прошлом. Но я знаю, что и мы не более грешны, чем все прочие.       Он поднял мою сорочку и крепко прижал к груди. К сердцу.       — А вот я этого не знаю, Лестат.       Счастливый ещё минуту назад, он выглядел несчастным, как потерявшийся ребёнок. Ники всегда казался мне старше, хоть мы и были одногодками, но порой сила, которая жила в нём, которая заставляла его противостоять и отцу, и всему свету, шла рука об руку с болью. Оторвать себя от веры оказалось для него куда сложнее, чем оторвать себя от семьи и общества. Я едва ли мог понять его, но мне уже не хотелось злиться. Я снова улыбнулся ему, и он печально улыбнулся мне в ответ, а затем быстро натянул на себя мою сорочку.       — Но твоя, наверное, уже высохла, — пробормотал я.       — Я хочу пойти в твоей.       Я был здесь не единственным невозможным упрямцем. И если мои братья, которым не было до меня дела, попросту не заметили бы на мне дорогой сорочки Ники, то въедливый месье де Ленфен почти наверняка озадачился бы пропажей и её обстоятельствами.       — Что скажет твой отец?       — Пусть говорит, что хочет. Плевать я на это хотел, — наконец он рассмеялся и прижал меня к себе с такой страстью и силой, что я почувствовал, как мне недостаёт дыхания, но это было прекрасное чувство.       Когда мы разомкнули объятья, я потянулся к его скрипке и с вновь нахлынувшей грустью коснулся струн.       — Оставь, вечером я всё исправлю, — проговорил Ники, проследив за моим взглядом.       — Ты сыграешь мне это «Скерцо», когда мы будем в Париже?       Я сам не знал, почему сказал это. Наши разговоры о Париже всё ещё были туманными и эфемерными, и всё же…       Но смех Ники зазвучал ещё громче, ещё радостнее, ещё живее.       — Я сыграю тебе много больше, — сказал он.