Клянусь

      Когда за хозяйкой, которой мы вручили добрую половину наших денег, закрылась дверь, я едва сумел сдержать ликование. На стульях стояли котомки с нашими вещами. На полке у входа лежала чуть проржавевшая пара ключей.       Чтобы хоть немного унять бешеное биение сердца, я присел на край стола и отхлебнул вина прямо из бутылки. Из соседних комнат доносился звон посуды, визгливая женская брань, топот маленьких ног, а с улицы — стук каретных колёс, крики водоносов и разносчиков газет.       Сквозь мутные стёкла окна мансарды, выделанного под самым потолком, неспешно сочилось солнце. Его лучи выстилались полосами на грязном дощатом полу. Но даже частички пыли, вызолоченные этим светом, казались мне удивительными, особенными.       Это был Париж. А мы наконец-то были свободны. Никто больше не довлел над нами, и одно осознание этого наполнило меня таким счастьем, что я уже не мог переносить его в одиночку. Словно почувствовав это, Николя, сосредоточенно разглядывавший внутренности шифоньера, сомкнул его дверцы и посмотрел на меня.       — Подумать только, это всё наше, — тотчас выдохнул я.       Он прошёл ко мне прямо по линии солнца, которое играло в его тёмных волосах медными всполохами, похожими на искры от костра.       — Но не настолько, чтобы с нас не содрали двойную стоимость этого стола, если ты его сломаешь, — улыбнулся Ники и столкнул меня вниз, на циновки и набитый соломой матрас.       Я потянул его за собой и что есть силы сжал в объятьях.       — Лестат, ты меня душишь, — прошептал он нежно и сдавленно.       — Нет, я тебя люблю, — рассмеялся я, не выпуская его из рук. — Какие у нас планы на этот день? Сходим в «Оперу»? Ты даже не представляешь, сколько всего я хочу увидеть.       — Если хочешь начать с вида из окна, — Ники проследил за моим взглядом, — то его нужно как следует помыть. И всё остальное тоже. Посмотри на эти полы!       Мне оставалось лишь вздохнуть, признавая его правоту. Здесь и в самом деле было ужасно грязно, невзирая на оштукатуренные стены и потолок. В конце концов, ранним утром, по прибытии, я уже успел затащить Николя в пару придорожных генгет и в кафе на окраине Парижа, где мы выпили по чашке ужасно дорогого и великолепного кофе.       — Хорошо, прежде приберёмся, — я подумал о том, что теперь нам придётся самим выполнять самую простую и чёрную домашнюю работу, которой мы оба не касались раньше, однако даже эта мысль только пуще взбодрила меня. Я хотел немедленно вскочить на ноги, но Ники сказал:       — Прежде раздевайся.       Его слова обдали жаром сильнее парижского солнца. Я обнял его крепче, прижался теснее.       — Ты передумал мыть полы?       — Я передумал мыть полы в уличной одежде. Ещё неизвестно, когда мы сможем купить новую, — лукаво сверкнув глазами, Ники в шутку набросил на меня тонкое шерстяное одеяло, которое нашёл в шкафу.       Это звучало разумно. Однако сейчас, когда мои мечты так слаженно, так прекрасно соприкасались с действительностью, ничто не мешало мне мечтать ещё ярче, яростнее и невозможнее.       — Однажды у нас будет много одежды. Целая гардеробная. И картины, Ники. Много картин в красивых рамах.       — Непременно в позолоченных, — прибавил он, давясь от смеха.       Я пихнул его в бок.       — В золотых.       — Виноват, ваша милость! Как вам будет угодно.       — И я куплю тебе скрипку Страдивари.       Николя перестал смеяться.       — Она стоит дороже, чем весь этот дом со всем содержимым.       Я передёрнул плечами. Мне было легко и радостно, будто за спиной отросли крылья, и я стал щекотать его, пытаясь вернуть его смех. Ники вывернулся из-под меня, скинул на стул свой камзол и взял в руки стоявшее у двери ведро.       — Сегодня воды уже не принесут. Можно сходить к фонтану, но сначала попробую достать её у соседей.       Я перехватил его руку у самого порога.       — Ты счастлив?       Мне безумно хотелось это услышать. И Ники ответил мне. Он притянул меня к себе, его горячее дыхание сладко и пронзительно коснулось моих губ, прежде чем его губы раскрыли их с такой силой и страстью, что значение этого поцелуя никак нельзя было истолковать двояко.       Когда он принёс воду, мы принялись за дело, и это оказалось чрезвычайно весело. Мы дурачились, шутили, брызгались, швырялись вещами, но в конце концов стёкла и полы были вымыты, стулья и стол протёрты, а одежда убрана в шкаф. Начинало смеркаться, и пока Ники, чертыхаясь, искал на полках свечи, чтобы вставить их в канделябр и зажечь, я крутился возле крошечного камина, перебирая инструменты и заглядывая в трубу. В замке моего отца тоже был камин, и я немного умел управляться с ним, потому что с детства любил греться у огня, а ещё наблюдать за тем, как слуги разжигают его и прочищают дымоход.       Уличное солнце ушло. Нашу мансарду теперь освещали три озорных свечных огонька. В их дрожащем сиянии я видел, как Николя придвинул свою циновку к стене у окна и обернулся, сжимая в руках мою.       — Где ты будешь спать, Лестат?       Как он только мог такое спрашивать?       — С тобой, — ответил я, вырвал у него вторую циновку и бросил к первой.       Ники замер и улыбнулся, по-ребячески светло и открыто. Его глаза сияли. Кажется, мы чувствовали одно и то же: это было невероятно, что отныне мы могли засыпать, обнимая друг друга, и просыпаться в одной постели. Я подошёл к нему, и он провёл ладонью по моей щеке.       — Сын маркиза чистит каминные трубы, — сказал он с ласковым смешком, пока его пальцы выписывали на моём лице узоры из сажи. — На это стоит посмотреть.       Потом мы вместе вылезли на крышу и, глядя на прочие крыши под россыпью парижских звёзд, пили вино и откусывали от одной булки. Я положил голову на колени Николя и подумал, что «Опера» может и подождать — так хорошо мне было здесь и сейчас. Веки отяжелели. Казалось, я вот-вот задремлю, но Ники рассмеялся и потрепал меня по волосам.       — Нет, не сейчас, — сказал он и шутливо дёрнул мой дрожащий от ветра локон у виска. — Если мы не помоемся, то завтра на бульварах нас не отличат от здешних проходимцев, которые украли одежду у прохожих. Пойдём в дом, я нагрею немного воды.       В дом. Наш дом, наши комнаты! Наш Париж. И мой Николя, мой любимый Ники.       Мы спустились с крыши, закрыли ставни и задвинули тяжёлый, рассохшийся от времени засов.       — Знаешь, — проговорил я, глядя на живительный огонь в камине. Рядом на треножной подставке стоял котелок с водой. — Я думаю о том, чтобы взять себе новое имя, самое простое, взамен родового. Не хочу, чтобы титул отца как-то влиял на мою жизнь здесь. Я хочу заново родиться для Парижа. А ты?       Рука Ники, лежащая на моём плече, заметно напряглась. Я не сомневался, что он был рад вырваться из клетки своей семьи так же, как и я, и всё же он явно не чувствовал себя полностью спокойным. Что ж, мы оба знали, на что идём, как знали и то, что наши отцы тотчас отрекутся от нас и лишат нас наследства.       — Я… — в свете пламени я увидел, как его гладкий лоб прорезали морщины. Выражение лица наполнилось отрешённой задумчивостью, губы сложились в усмешку. — Пожалуй, я оставлю всё как есть.       У него действительно не было нужды отказываться от родового имени, он уступал мне по праву рождения, хотя это меня совершенно не волновало. Мы были равны настолько, насколько возможно. И ещё я подумал о том, что если Николя найдёт свою славу в Париже, его отец непременно узнает об этом.       Мы молча сидели у камина бок о бок, потерянные для своих семей и прежней жизни, но не друг для друга и тех стремлений, которые привели нас сюда. Когда вода нагрелась, Николя вылил половину котелка в ведро и направился к полкам. Я наблюдал за ним как зачарованный. Его щёки алели от заполнившего комнату жара, длинные непослушные кудри выбились из-под ленты, и он отбросил их за спину лёгким движением головы, потянувшись за мылом и полотенцами. Подумать только, он делал всё это для нас, в доме, где никто не мог бесцеремонно нарушить наше единение, где он был хозяином наравне со мной. Мне хотелось смеяться от счастья. Сознавал ли он сам, как прекрасно было то, что я видел?       Николя положил всё, что держал в руках, на скамью рядом со мной, а затем снял свою запачканную пылью сорочку и повесил на спинку стула. Зачерпнул воды в ладони, аккуратно умыл лицо, пригладил волосы и повернулся ко мне.       — Так и будешь на меня смотреть? — он шутливо стряхнул на мои плечи капли с пальцев, взял меня за обе руки. — Лестат, вставай.       Он сам полностью раздел меня, пока я млел от приятной ленной сонливости, смочил в воде тряпицу из грубой волокнистой ткани, тщательно намылил её. Я содрогнулся, едва она коснулась моей кожи, и на миг мне стало неловко от того, что Ники делает за меня то, что я мог и должен был сделать сам, что он ходит за мной, как это делала нянюшка в моём детстве. Но его руки были такие сильные и в то же время ласковые, что я понял, что ни за что не откажусь от этих касаний, на которые так горячо отзывались и моя душа, и плоть. Я тянулся к его губам, как странник в пустыне к источнику воды, и он время от времени дарил мне лёгкие поцелуи, не отрываясь от своего занятия. Когда он отложил тряпицу и нежно протёр скользкими от мыла пальцами самые укромные части моего тела, я не сумел сдержать стона. Я весь устремился к нему, как мой жаждущий новых прикосновений орган — к жару его ладони. Но Николя отпустил меня, вернулся к ведру и набрал воды в большую кружку, чтобы смыть пену.       — Вот и всё, — он улыбнулся, толкнул меня к скамье и усадил. — И как мне теперь называть моего трубочиста? Его светлость или его сиятельство?       Но мне не хотелось шутить. Мне хотелось, чтобы он обнял меня.       — Вернись, — потребовал я, когда он снова ушёл к ведру.       — Вытирайся. Я скоро.       Со своим телом он не был столь же обходителен и педантичен, как с моим. Ники быстро и жёстко обтёрся куском ткани, ополоснулся чистой водой и, прежде чем я вскочил, чтобы броситься к нему, возвратился к скамье.       — Ты замёрзнешь, Лестат.       Большое выцветшее полотенце укрыло мои плечи, но я безжалостно скинул его на спинку скамьи.       — Это хорошо, — сказал я, притягивая Ники к себе, тёплого и влажного. — Значит, ты меня согреешь, — поймав его губы своими, я выдохнул вглубь его рта: — Сейчас.       Он целовал меня упоительно долго, пока у нас обоих не сбилось дыхание. Его руки прошлись по моим плечам, спустились к груди, пальцы очертили и слегка ущипнули соски.       — Боже, Ники…       Спустя миг он уже стоял на коленях и собирал языком прохладные капли с моего живота. Не в силах больше ждать, я стиснул в ладони свой изнывающий орган и, когда Ники поднял на меня глаза, провёл им по его губам. Николя тихо рассмеялся, прильнул к нему нежным поцелуем, а потом вобрал в восхитительно горячий рот и сразу же взял такой безумный темп, что у меня закружилась голова. Едва владея собой, я вонзился пальцами в его плечи и извивался на скамье, беспрестанно выдыхая его имя. Там, в нашей деревне, мы старались не слишком шуметь и частенько сильно прикусывали друг другу шеи или губы из опасения быть услышанными. Но теперь мы оба могли позволить себе гораздо больше, много больше. Сама эта мысль, подкреплённая мокрым жаром его рта, вызвала во мне такую бурю, что я протяжно вскрикнул. И тут же разочарованно застонал, когда Ники мягко, но неумолимо подался назад, удерживая мои бёдра.       — Соседи решат, что я тебя убиваю, — проговорил он низким, полным огня голосом, заставившим меня содрогнуться, и утёр слюну с подбородка.       — Что ж, ты близок к этому, — я взъерошил его волосы, жадно притянул к себе, однако он снова отстранился.       В мороке вожделения, с трудом удерживаясь на месте, я наблюдал за тем, как Ники облизывает свои пальцы. Наконец мой орган вновь оказался в благословенном плену его рта, и вместе с тем его рука скользнула ниже и прошлась вдоль ложбинки меж ягодиц. Я охнул, когда его палец прижался ко мне там, где я ещё никогда прежде не чувствовал его, погладил, надавливая, и толкнулся вглубь. Новые ощущения рассыпались искрами по телу, разметались звёздами перед глазами.       Я был объят его ласками сразу с двух сторон, одновременно, музыкально-ритмично, и всё, что мне оставалось — кричать, всхлипывать и выгибаться, пока меня не швырнуло в самую пучину удовольствия. Это было так сильно, так ярко, что комната вместе с парижским гипсовым потолком покачнулась и на мгновение погрузилась во тьму.       И я в очередной раз подумал о том, как близко, тесно и любовно соседствовали свет и тьма.       Ники заставил меня задрожать вновь, стерев губами последние капли моей страсти. И хотя я чувствовал себя насытившимся, приятно-опустошённым и только-только восстановившим дыхание, я так же был полон решимости отплатить ему тем же. Старая дощатая скамья с торчащими наружу шляпками гвоздей была не самым удобным местом для любви, и я указал взглядом на нашу новую постель из циновок:       — Идём?       — Да, идём, — сказал Николя срывающимся голосом, наполненным столь яростным, нескрываемым желанием, что мой задремавший орган тотчас воспрял к жизни.       Это не укрылось от его глаз.       — Ох, Лестат… — я почувствовал его улыбку на своей шее, когда он укладывал меня на простыни, пахнущие сыростью и соломой.       Я ласкал его рукой, упиваясь его приглушёнными стонами, пока он не обвил пальцами мою ладонь и не придержал, вынуждая остановиться.       — Перевернись на живот, — прошептал Ники.       Я повиновался. Зажмурился от наслаждения, когда он лёг сверху, покрывая поцелуями мои плечи, стискивая зад и вжимаясь в него своим горячим естеством, твёрдым, как камень. Мне нравилось то, как мы соприкасались, и я приподнялся на локтях, чтобы усилить трение. И всё равно этого было так мало, очень мало.       — Ники… — я высвободился из его хватки и перекатился на спину, чтобы видеть его лицо. Отвёл с его лба взмокшую прядь. — Почему бы тебе не сделать всё так, как должно быть? Как мы в действительности хотим?       Николя выпрямился.       — Как должно быть? — переспросил он. Что-то едва уловимо изменилось в его взгляде. О, конечно, он прекрасно понял, о чём я говорю. — Я никогда не делал так раньше.       — Я тоже. Ну и что? Раньше мы сидели в своей деревушке и не сбегали в Париж. Но вот мы здесь. А это наша постель, — рассмеялся я. — Только наша.       — Ты полагаешь… — мне показалось, что он слегка покраснел. Когда он совсем по-мальчишески облизнулся и в волнении прикусил губу, я не удержался и впился в его рот хмельным собственническим поцелуем. — Лестат… Ты думаешь, мы можем?       В ответ я опять привлёк его к себе, но он тут же поднялся надо мной на вытянутых руках.       — Ты действительно этого хочешь?       — Ты знаешь, что да.       — Я думаю, тебе будет очень больно, Лестат, — сказал Ники очень тихо и очень серьёзно.       Я пожал плечами.       — Мне было приятно, когда ты трогал меня там, на скамье.       Он провёл пальцем по моей щеке с коротким и невесёлым смешком.       — Ты и впрямь не видишь разницы?       — Отлично вижу, — я рассмеялся вслед за ним и забрал в ладонь его орган, всё ещё великолепно твёрдый. — И тем больше хочу, чтобы ты…       Его рука легла на мои губы. Другая прошлась по животу так бережно, будто Ники боялся меня сломать.       — Ты не знаешь, о чём просишь. Ты не предназначен для такого.       Я погладил его снизу вверх, чтобы он сосредоточился на своей страсти ко мне, а не на одолевавших его странных мыслях.       — Ну а как насчёт того, что я предназначен для тебя? — я поймал его кисть и прикусил кончики пальцев. — Это решать только нам, не так ли?       Николя смотрел на меня так долго, что его непонятная тревога стала отдаваться холодком внутри. Но прежде чем я успел крепко обнять его, он сам прижался ко мне всем жарким телом. Скользнул губами по шее.       — Боже, что ты со мной делаешь, — проговорил он еле слышно, прихватил мочку уха в любовном укусе и вдруг поднялся, вовсе отпустив меня.       Я прекрасно знал, что если он принял какое-то решение, то не отступится от него ни за что на свете. Я сам был таким же. Но я не имел ни малейшего представления о том, какое решение он принял. И любовная жажда никак не желала меня покидать. Было неуютно, почти больно без его тепла и его ласк, а моя собственная рука никак не могла заменить их.       Я видел в полутьме, как Ники, чей стройный обнажённый силуэт практически слился с тенью от шкафа, раскрыл верхние дверцы. Услышал, как звякнули какие-то склянки, а следом — свой вздох облегчения, когда Николя оказался рядом. Он улыбнулся, накрыл мою руку ладонью и долгий блаженный миг руководил моей игрой с самим собой, а потом взял меня за плечо и ласково перевернул. Я согнул ноги в коленях и придвинулся грудью к подушке, чтобы ему было удобнее, и уже в следующее мгновение его пальцы, тёплые и скользкие, наполнили меня столь тесно, что пришлось прикусить губу. Это было непривычно, но всё-таки хорошо.       — Лестат, — горячий шёпот Ники у моего виска отозвался дрожью внутри. — Я хочу, чтобы ты осознавал, насколько это гре… вно… — он сглотнул, заглушив последнее слово. — Боюсь, что не смогу остановиться. Лестат, пути назад не будет.       Я усмехнулся. Разве Ники не знал, что имеет дело с таким же несносным упрямцем, как он сам?       «Меня тоже считают невозможным, месье».       — Я и не прошу тебя останавливаться.       Он склонился ниже, тяжело дыша. Его волосы мягко упали на мои плечи, язык влажно и трепетно прошёлся по краю уха.       — Тогда не сжимайся так сильно. Я люблю тебя.       Это были отчаянные, решительные слова, сказанные порывисто, волнительно, с печальной нежностью. Я глубоко вдохнул и прикрыл глаза. Постарался не дёрнуться от боли, действительно сильной боли, когда наконец ощутил его в себе. Я думал о том, как люблю его. Как много для меня значит это долгожданное слияние тел, эта ритмика наших движений. Такие мысли и ласковые ободряющие слова, которые Ники шептал мне вперемешку со стонами, сглаживали боль, успокаивали её, и в конце концов она перестала вгрызаться в меня столь яростно.       Ники обхватил меня под грудью и повернул на бок. Его движения сделались резче, поцелуи — когда он приблизил моё лицо к своему за подбородок — откровеннее, дыхание ещё сбивчивей.       — Дьявол, Лестат...       Я невольно улыбнулся, до того меня позабавил стремительный переход от бога к дьяволу, но когда его пальцы мягко и жёстко обняли мой орган, понял, что сам едва могу дышать. Мы вскрикнули почти в унисон. Я снова видел звёзды над небом Парижа, здесь, в нашей комнате, в бездонных зрачках человека, которого любил, и я смотрел на них до тех пор, пока не закрыл глаза в исступлении.       До тех пор, пока Ники не вернул мне рассвет, поцеловав в оба века.