Цвет черешни

Маленький военный госпиталь под Понырями на удивление хорошо выглядел: война как будто прошла мимо него, оставив следы от разорвавшихся бомб только в местном саду. Видимо, промазали по зданию. И не мудрено — госпиталь-то действительно маленький. По внешним стенам лозой вился плющ, который некому было убирать — не до него сейчас, крыша обсыпалась на землю старой черепицей, а через дорогу доцветала черешня. С падения прошла неделя. Сергей это время проводил печально и в скуке: навестить его сейчас было некому, идут жесткие бои. А первые дни он так вообще провёл в отключке. Большую часть его досуга заменял сон, наполненный кошмарами о черешне, и чтение сборника стихов Пушкина — скучная книга, одна из последних, что остались в здешней библиотеке. Все их перенесли по госпиталям области, в которых сейчас мучались раненные солдаты. Прощай, письмо любви! прощай: она велела. Как долго медлил я! как долго не хотела Рука предать огню все радости мои!.. Но полно, час настал. Гори, письмо любви. Строчки плывут перед глазми, слова едва складываются в предложения. «Письмо любви» — странный стих, написан сложно. Не нравится — такой вердикт вынес Сергей и нервно перевернул страницу. Только напоминаний о письмах ему не хватало. На глаза ему попало название: «Признание: Стих». Он хмыкнул. Я вас люблю, — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! Мне не к лицу и не по летам… Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей: Без вас мне скучно, — я зеваю; При вас мне грустно, — я терплю; И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю! Сергей закрыл глаза. Да что этот Пушкин всё о грустном! «Пора, пора мне быть умней!» перечитал он про себя и согласился сам с собой. Действительно, пора. Когда я слышу из гостиной Ваш легкий шаг, иль платья шум, Иль голос девственный, невинный, Я вдруг теряю весь свой ум. Вы улыбнетесь, — мне отрада; Вы отвернетесь, — мне тоска; За день мучения — награда Мне ваша бледная рука. Скворцов отложил книгу и закрыл глаза. Да уж, умеет Александр Сергеевич задеть душу. Вдруг, в комнату кто то зашёл ровным шагом. Солдатская походка. Видимо, кого то решили навестить, может, пехотинца у крайнего окна? Шаги остановились у его кровати. Любопытство подмывало открыть глаза, но он не мог. Он трус. Ему стыдно. Что, если это кто то из их «поющей»? Конечно, не сам Алёша — у него дел полно. Он же ас… — Да, Серёга… Как же так? — услышал он тихий шёпот и его собеседник присел на тумбочку. «Наверно, ослышался» — подумал старший лейтенант и сжал зубы. Если это действительно Маэстро, то он сейчас от стыда просто в обморок провалится. Или сразу — под землю. — А я вот тебе, — в шёпоте появилась нотка смешинки, — веник принес. — что то шурша опустилось на подоконник. Любопытство взяло верх: Скворцов не стерпел и молча открыл глаза, слегка повернув голову на Алёшу. Друг выглядел устало, но весело. Кудри выбивались из-под криво надетой фуражки, глаза светились, а на лице красовалась лёгкая улыбка. — Привет… — слабо сказал пациент, протягивая капитану правую руку, которую тот пожал своей сильной, посмуглевшей от солнца.- Ты как здесь?.. -Да вот… Мы начали так успешно гнать немца, что и попрохлаждаться можно. Только не долго, — с лисинкой в глазах посмотрел на Сергея и подмигнул, — Я как раз после боевого вылета. Технически — по служебным делам. А фактически — он залихватски поправил фуражку, — привет, дружище! Скворцов улыбнулся впервые за долгое время. Хорошие новости всегда поднимают настроение, а когда они так задорно произносятся боевым товарищем — оно вообще растет многократно. Он вдруг забыл о мучившей его все это время черешне, о его горевшем яке и о трусости в небе. И боль из ног будто ушла… — Веник, вот, принёс, — повторился командир, кивая на подоконник. Срёга медленно, аккуратно повернулся, и… Перед глазами встала неописуемо ужасная картина: алые языки пламени вьются над его любимчиком-яком, невесть на что похожим, синее небо наполовину заполонил чёрный дым, а рядом, буквально в паре метров от него цветет черешня… Сергей с необычной для больного прытью метнулся на другой край узенькой кровати, закрываясь обеими руками. Левая отозвалась ноющей болью в плече, бинты растянулись. Черешня! Его друг принёс чёртову черешню! — Тише, тише! — взволнованно проговорил Титаренко, останавливая товарища крепкой хваткой, — ты чего… — он виновато перевёл взгляд на соцветие. Неужели, его друг сошёл с ума? Он было хотел сказать «Ну, ты же истребитель.», как вдруг услышал: — Не могу…- Сергей панически зашептал. — Прости, Алёш… Нога стукнулась о ногу. Гипс отозвался глуховатым «тук» и старший лейтенант всхлипнул. Стыд и страх смешались, только бы его больше никто и никогда не видел, только бы… Крепкая хватка ослабилась, над ухом зашуршало. Чётким тактом раздались шаги. Его друг вышел из палаты. Алина! сжальтесь надо мною. Не смею требовать любви. Быть может, за грехи мои, Мой ангел, я любви не стою! Но притворитесь! Этот взгляд Все может выразить так чудно! Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!