Цвет черешни

В июле дни долгие. На юге РСФСР лето имело особую власть. Погода была не из самых приятных: солнце печëт с самого утра, принося с собой необычайную ленность, мешая тренировкам и боевым вылетам. От такого тепла больше хочется спать, чем что либо ещё, поэтому боёв в воздухе стало в разы меньше, чем было в самом начале лета. Воскресенье оказалось особенно удачным — эскадрилья сегодня отдыхала. За них работала пехота — жаркие (под стать погоде) бои проходили в километре от них, так что по первому сигналу лëтчики бы поднялись в бой. Но пока в асах необходимости не было. Алексей, проведший всю жизнь в Таврии хоть и привык к жаре и духоте степей, но тоже поддался общему ленивому спокойствию. Честно говоря, он устал. Постоянные вылеты выводят из колеи, сил активничать и что либо делать жарким летним днём найти не удалось. После короткого разговора с начальством — какие планы, когда боевой вылет, куда необходимо будет отправиться в разведку, Титаренко зашагал в хату. Там всё-таки уютнее и привычнее: сразу вспоминаются ночные диалоги, постоянные байки Маэстро, пересказываемые боевому товарищу по несколько раз (от чего менее интересными они не становятся), и тихое пение Серëжи. Маэстро любил, когда ему что то напевают во время работы — так приятнее. Особенно, когда поёт тебе не абы кто, а лучший сольный певец (непременно всей!) Украины. Маэстро, с выдохом, сел на свою кровать и открыл карту, рассматривая расположение войск. Мысли в голову шли совсем не военные. — Планшет подарить? — дразня сказал Серëга, заходя в хату. — Сапог, — Титаренко одарил боевого товарища усталым взглядом. — всегда надëжнее. Сам пользуется сапогом, а мне не даёт! - иронично-возмущённо произнёс Титаренко. Сергей смешливо закатил глаза и подошëл к тумбочке, положив на неё кулëчек с шоколадом. — Слушай, Алëш, у тебя лишней ручки не найдётся? Хочу вот… — зашедший смущённо умолк, почесав затылок. — мне бы письмо написать. — Письмо — это дело хорошее. — Титаренко оторвался от карты, улыбнулся и посмотрел на друга. — решил-таки домой написать? Уже начало весны, а ты с января ни строчки не отправил. Тëтя Лида небось волнуется? Они дружили семьями ещё с детства, зимой их матери должны были быть эвакуированы вместе с семьями под Москву, там безопаснее, чем в поражённой Украине. Сергей замялся, доставая бумагу. — Да. Мама, наверно, волнуется. —заметил Скворцов, садясь на кровать, у тумбочки. Маэстро подметил замкнутость друга, но решил списать её на усталость — последнее время бои шли по настоящему ожесточённые. Фюзеляжи поющей наполнялись звёздами — краску даже приходилось выпрашивать у начальства. Почему это воспоминание пришло в его кудрявую голову именно сейчас он не знал. Загадочный конверт без адреса и имени отправителя так и лежал на тумбочке Сергея. Прямо там, где обычно лежал кулёк шоколадом. Титаренко отвлекся от карты, уставившись на письмо. Появилось ужасное желание вскрыть конверт, посмотреть, что же скрывается за тонкой бумагой? В дверь уверенно постучали. — Войдите! — произнёс Титаренко, выпадая из запутанных мыслей. Наверно, нужно было заниматься делом, но не получилось. — Сигареты и шоколад привезли, — майор зашёл внутрь домика и положил «добытое» вместе с бутылкой алкоголя на стол. — карту изучаешь? Алексей встал, отложив чертёж местности, и улыбнулся, переведя взгляд на стол. Когда Серёга выпишется, он непременно разделит с ним этот презент. — Есть такое. А вы решили наградить меня личным визитом? — Титаренко поправил форму и выпрямил спину. Иван хоть и его друг, но все-таки начальник. — Телеграмму передали. Скворцова на неделе выписывают. Скоро будете снова вдвоём летать! — Маэстро просиял. — А как выпишется, у меня к вам двоим поручение! — Товарищ майор! — Титаренко удивленно вскинул брови, смотря на комполка. — Прям так сразу — поручение? Прошу прощения, конечно, но у него были сломаны обе ноги. Не думаю, что он сможет драться прям так, сходу… Батя улыбнулся, прихлопнув Алексея по плечу. Смотря, как тот волнуется за своего ведомого Серёгу, и на сердце приятнее становится. Есть же в мире настоящая дружба! — Да что-ж ты разволновался-то так? Не буду я твоего больного напрягать. Пока. А моё поручение следующее: провести реабилитацию — физкультурные упражнения и психологическая поддержка. Как понял, Маэстро? — Есть провести реабилитацию! — Маэстро спокойно улыбнулся и шутливо отдал честь. Он и сам понимал, что нужно было бы помочь Серёге с выздоровлением. То, каким он видел товарища в больнице испугало и внушило мысль: не помог в бою, в воздухе — поможет тут, на земле.

***

Скворцов полусидел-полулежал на больничной койке. Рядом покоилась открытая на последних страницах книга-сборник стихов А.С Пушкина, прочитанная от корки два раза. Она наскучила, но делать больше было нечего. Разве только… «Пора бы тебе поучиться ходить» — чей то бодрый голос прозвенел в ушах. «А смысл?» — отозвался его собственный, мертвенно печальный «Летать я больше не смогу. Всё. Кончился я. Струсил.». «Э-нет» ответили в его голове серьёзнее «Ну-ка, попробуй — встань!». Старший лейтенант послушно стянул одеяло, решив дальше не спорить. Всё равно от призывов изнутри себя не избавишься, не прогонишь назойливого собеседника. Да и делать больше нечего — дезертирство ещё страшнее, чем смерть. Ноги плавно спустились на пол,разогретый лучами Солнца, проникнувшими между неплотными занавесками. Сергей, шатаясь, встал. — Молодец! — из-за спины раздалась одобрительная реплика и старший лейтенант, опираясь на тумбу, попытался обернуться. Не особо вышло: он упал на кровать, ноги отозвались болью. Пехотинец у окна одобрительно улыбался ему. Сергей ухмыльнулся в ответ, — Похоже, когда ты там в небе дрался, я был на земле.— лицо парня рассечено шрамами. Наверно, рядом с ним разорвался снаряд. — Ты ведь из шестнадцатой? Сергей удивленно кивнул. — Ну так вот, — замялся солдат, желая поддержать. — спасибо, лётчик. Будем жить. — Будем жить. — глухо повторил Скворцов, принимая благодарность. От горя и стыда он забыл, ради чего пошёл на войну, ради чего попрощался с мамой. Сергей улыбнулся, повторив гораздо более жизнеутверждающе: — Будем жить! Зажурилась Україна, Бо нічим прожити, Витоптала орда кіньми Маленькії діти, Котрі молодії — У полон забрато; Як заняли, то й погнали До пана до хана. Годі тобі, пане-брате, Ґринджоли малювати, Бери шаблю гостру, довгу Та йди воювати! Ой ти станеш на воротях, А я в закаулку, Дамо тому стиха лиха Та вражому турку! Ой ти станеш з шабелькою, А я з кулаками, Ой щоб слава не пропала Проміж козаками. Ой козак до ружини, Бурлака до дрюка: Оце ж тобі, вражий турчин, З душею розлука! В голове почему то зазвучали строчки песни «Зажурилась Україна» и он вспомнил как в детстве, в школе, стоял на табуретке и пел её. Скворцов снова встал, превознемогая боль в неокрепших костях. Нужно разминать мышцы. Нужно бороться. Он хотел, он стремился в бой. Ради Союза, ради родной Украины, ради Алёши. Он сможет. Дни за днями он вставал и пытался ходить. Иногда ему успевала помогать местная симпатичная медсестра Лида, поддерживая под локоть. Четыре тяжёлых дня прошли и Скворцов смог ходить, опираясь на трость. Всё ещё хромал, но это уже успех, при чем огромный. — Ну, старший лейтенант Скворцов, завтра выписываетесь! — Лида снова помогала ему, слегка поддерживая за локоть. — Хорошие успехи, товарищ. Вы молодец. — Спасибо, Лида, стараюсь. — Серёга проговорил это слабым голосом, запыхавшись от усилий. Сегодня он прошёл большой круг по госпиталю, смог спуститься и подняться обратно по лестнице. За месяц лечения мышцы ослабились, но в негодность не пришли. Он сел на корвать, отстранённо смотря в окно: на зеленые деревья, на голубое небо и редких пешеходов, идущих в сторону местного завода. Лето в самом разгаре.