Цвет черешни

Из госпиталя за Сергеем приехал небольшой военный грузовичок. Такой, который обычно кидал на фронт новобранцев, забирая от семей. Казалось, точно в таком же Сергей и Маэстро отправились на фронт в первые месяцы войны. Но нет, всё-таки тот был там, на его родине — в Украине, а этот тут. В тылу. Вместе со старшим лейтенантом в грузовичок погрузилось ещё двое людей — один без ноги, низкий и смуглый, другой — с ужасными шрамами на лице и злобой в глазах. Поездку провели слушая анекдоты немолодого водителя с прокуренным голосом. Иногда смеялись, улыбнулся пару раз даже Сергей. Харизма дедушки на время выбила его из мрачных мыслей, которые вселила больница. Вот оно, его спасение — люди вокруг. Слушая их, Скворцов забывал о случившемся. И всё-таки Сергей волновался. Чем дальше они продвигались по дороге, в его груди всё сильнее появлялась тяжесть ожидания. Стыд перед товарищами змеёй свился между рёбер. — Итак, анекдот! — начал «ямщик» своим хриплым голосом. — «Переименование Петрограда в Ленинград, состоявшееся по постановлению ВЦИКа на другой или третий день после кончины Ильича. По этому поводу уже успели сложить легенду, что Ленин прислал с того света депешу, чтобы переименование это отменили, а то, говорит, Петр Великий покоя мне не дает, бегает за мной с дубиной и кричит: «Ты у меня город украл!» Его попутчики засмеялись. Даже тот, со страшным взглядом закрыл лицо рукой и хихикал. Да, хороший анекдот, отстранённый. Такие спасают. — Кто из вас Талатьев и Сиренев? —спросил водитель через пару минут и грузовик остановился, —Ваша остановка. — шутливо-приветливо сказал водитель и солдаты, переглянувшись, влезли из кузова, помахав мужику на прощание. —Танкисты, —сказал он, вздохнув, — хорошие ребята. — Да. — тихо согласился Сергей, впервые за всё время откликнувшись. Ребята хорошие. Остальную часть поездки по кривой дороге, полной рыхлых кочек и ям, они проехали в тишине. Большую часть пути яркое летнее солнце загораживали деревья, отчего свет не палил в глаза — можно было закрыть их и поспать под мирное постукивание костылей, бьющихся в такт тихому гулу мотора. Ему опять снился тот полëт. Вот он ведёт машину, направляет её в бой, наполненный храбростью и желанием пожертвовать собой ради отечества. Но что то в Сергее ломается, самолёт накреняется и падает, крыло отвалилось, моторы в огне, всё днище в пробоинах. А перед глазами цветёт черешня…

***

Из сна его вырывает радостный галдёж, кто то аккуратно трясёт его за правое плечо. —Серëга! Вставай, конечная! — приятный голос зазвучал над ухом. Сергей подскочил, открыв наконец глаза и увидел Алëшу, нагнувшегося над ним и лучезарно улыбающегося. Он протянул Скворцову руку — чтобы помочь встать. — Доброе утро, дарагой! — с южным акцентом протянул Вано, смеясь откуда то сбоку. — Здорóво. — попытался в бодрость Серëга, с трудом вставая. Без сильной руки товарища он бы и не поднялся. Из кузова вытащили небольшую деревянную лестницу, по которой Сергей спустился. Ему правда рады? За время, проведённое в госпитале он уверил себя, что всех подвёл. Вот вернётся в эскадрилью, и не сможет ребятам в глаза смотреть. Он же трус. Но ребята, казалось, считали его героем. Лобовая сама по себе ведь требует от человека мужества, правда? Через пару минут толпа разошлась — объявили, что скоро отбой. Провожая до хаты, камэс что то увлечённо рассказывал. Новая байка, похоже. — Захожу ему в хвост, пушки на готове, а этот чёрт на виражик уходит! Нет, ну ты представляешь, чуть не столкнулись! — бурно жестикулируя, объяснял Алёша. Он, показывая ладонями манëвры, выглядел как то по детски. — Наверно мелкий был ещё. Желторотый. Скворцов улыбался и даже временами посмеивался. Маэстро украдкой тревожно смотрел на его лицо: за время в госпитале щёки старшего лейтенанта впали, глаза погрустнели и сам он сильно исхудал. Да, тяжело ему пришлось. Зайдя в хату, Сергей плавно сел на кровать, откладывая две кривые палки, выполняющие роль костылей. — Ну, — начал камэс, шутливо пряча что то за спиной, — Приказ командира! Провести реа-били-тирующие, — заумное, длинное слово показалось Алексею забавным. — тренировки. Начнём завтра с самого утра. А пока, — он достал из-за спины бутылку и кулëк шоколада. — ужин-то ты пропустил, солдат. Вечер они с Титаренко провели за разговорами. Ну как «разговорами» — говорил в основном Маэстро. Он довольно быстро ввёл Скворцова в курс боевого дела, рассказал о том, что наконец то армию снабжают как надо (только до них доходит почему-то абы-как). Дальше рассказ о снабжении перешёл (как и всегда) в эмоциональную байку: — Я ему и говорю, — продолжал свой рассказ Титаренко, — «Ну вы шутите что-ли? не дам моего ведомого посадить на «чайку»! еще чего удумали! Он же ас, ему бы ЛаГГ третий или МиГ да хоть первый.» Представляешь, как подставить хотели? Тебя и на «чайку»! Да мы и водить-то такие не водили ни разу. — Алексей возмущённо вильнул головой и кудри на ней забавно задрожали. — Яка тебе выбить не получилось, но вроде как МиГ готовы выдать. Сергей довольно кивнул. Хоть он и полюбил прошлую машину, её уже не вернуть. Даже лучше будет на новой модели — легче будет не ассоциировать её с… Ещё чуть-чуть побеседовав и выпив, они легли спать. Маэстро, как и всегда, ворочался, шумно шурша кроватью, а Сергей молча лежал и думал. Когда он падал, когда чуть не умер, он вспоминал своего друга, Маэстро. Наверно, им бы нужно об этом поговорить, только Скворцов никогда не осмелится. Ночь была безоблачной, где то в кустах скрипели сверчки и копошились животные, полная луна взошла над поляной, служившей военным аэропортом. Даже в их домишко, стоявший посреди сосен, попал свет. Сергей осторожно взял с тумбочки конверт и ручку. Тихо, стараясь не шуметь он ровным почерком написал что то на бумаге. Посмотрев мельком на друга — вдруг тот не спит? Он спрятал письмо в тумбу, к своим вещам. Наверно, нужно было сделать это ещё тем вечером, когда оно только было написано. Такие письма, личные письма, даже другу читать нельзя. По крайней мере пока.

***

Сергей проснулся первым. Он уже привык после пробуждения лежать и задумчиво смотреть в потолок. Спать не хотелось — слишком много времени он провёл в постели ещё там, в госпитале. Да и Алëша под утро начинал храпеть. Сегодня они будут тренироваться. Наверно, Маэстро придумает что нибудь не особо приятное для его ног, время-то тикает. Комполка всё прекрасно понимает, но больше времени на реабилитацию не даст. К тому же, ноги в небе не особо то нужны, упражнения он будет делать так, скорее чтобы выдерживать ужасные перегрузки. — Физкульт-привет, — бодро раздалось справа и сосед сел на кровати. Волосы как всегда после пробуждения у него стояли гнездом, кудри торчали кто куда. Такая привычная утренняя картина сама собой заставила улыбнуться. Как он скучал по виду забавной причёски друга! — Доброе утро, — сказал Сергей, осторожно вставая. Это он уже научился делать хорошо, ноги почти слушались. — Ну что, до подъëма… — камэс выглянул в окно. Солнце только недавно показалось из-за плотных крон деревьев. — Ещё где-то час с лишним. Можно начинать упражняться. Скворцов потянулся, разминая суставы. День будет тяжёлым, но он готов. Полк спал, аэродром подернул полупрозрачный туман, какой обычно бывает по утрам. Мокрая трава негромко скрипела под ногами, влажный прохладный воздух придавал бодрости. Скворцов похрамывал к умывальнику, опираясь на кривую палку. Сбоку от него шёл Маэстро, насвистывая что то себе под нос. Холодная вода выбила последние нотки сна, наполняя мозг мыслями, ускоряя их ход. Как бы Серёга ни ненавидел войну, такое утро уже стало привычным. Ледяная вода, тихие песни птиц, насвистывание над ухом «Червона калина» — всё это стало обыденностью. Приятным ритуалом, совокупность всего этого Сергей про себя стал называть «домом». — С чего начнём, боец? — спросил Титаренко, приведя себя в порядок. Он только помыл голову, умылся и почистил зубы, но уже выглядел прилично. За исключением того, что на гимнастёрку с мокрых кудрей стекала вода. — предлагаю разминку. Упражнения голеностопа! И-и-и раз, два, три! Маэстро выпятил ногу и поворачивал стопу вокруг оси ноги, задавая такт счётом. Скворцов быстро, как смог, принял устойчивую позу и начал повторять. Получалось не очень, неприятная боль сдавила правую ногу, с которой похоже было совсем плохо. — Н-да. — сказал Титаренко, следя за попытками товарища одновременно стоять и разминаться. — Командир, поддержи. — нелепо попросил Серёга, опираясь на дерево. «От такой позы пользы не будет.» — вынес вердикт Маэстро и, оглядевшись, нет ли кого, подошёл к Скворцову со спины и взял за талию. — Раз, два, три! Давай левую! — уже тише, но так же бодро продолжил Алёша. — молодец! Сергей старался, как мог. С поддержкой Маэстро получалось лучше, но чувствуя его тёплое дыхание на своей спине невольно отвлекаешься. Через пару минут Титаренко довольно объявил о том, что этого упражнения хватит. — Теперь пройдёмся до хаты. — предложил Титаренко, не желая, чтобы их застали в таком неловком положении. Выглядели мужчины больно нелепо — камэс, герой СССР и так нежничает! Пусть даже и с другом, а всё равно ощущается как что то слишком личное, чтобы демонстрировать ребятам. Да и ходить Сергею не вредно, пусть ноги разминает! Скворцов бодро кивнул и потянулся за палкой. Маэстро, желая, чтобы друг передвигался сам, просто наблюдал, как тот шагает. Дал Серёже фору и направился за ним. В доме они продолжили начатое. Маэстро объявил приседания, которые выполняли по такому же принципу, как и разминку у умывальника — Серёга присаживался, а Маэстро поддерживал его со спины. Как и в небе, на земле командир вёл. В который раз. После приседаний шла "берёзка», которая пока никак не получалась. Титаренко помогал Скворцову держать ноги на весу, но тот морщился от боли. Временно от этого упражнения было решено отказаться. — Отдыхай, истребитель. — протянул Маэстро, садясь на кровать. Судя по всему, результатом первого утра тот был более чем доволен. «Не идеал, но хороший старт.» Потом был завтрак. Они снова сидели вместе и эскадрилья слушала, как камэс между едой пересказывал байки об их подвигах. О том, как Серёга вытаскивал его из передряг, как тенью следовал за ним, прикрывая в бою. О том, как он достоин той же звезды героя, что и Титаренко. Перед обедом — опять упражнения. В хате, вдали от посторонних глаз они занимались всё тем-же комплексом, что и утром. За исключением «берёзки», конечно. А во время обеда была запущена сигнальная ракета. У Скворцова что то щипало в груди, он хотел поддержать друга, рвался в бой, но Алёша осадил его, бросив: «Не боись, ведомым с собой возьму Вано, пусть смотрит и закрепляет! А ты попробуй поупражняйся сам. И поешь хорошо!» Было до ужаса обидно и страшно. Конечно, Серёжа и в госпитале волновался за эскадрилью, но чувства эти не были сильны. Он не видел, как Маэстро запрыгивает в кабину, как Макарыч его крестит и не слышал гула моторов взлетающей «девятки». Лучше бы я не трусил тогда. Суп не шёл в горло. Серёга сидел за пустым столом — новоприбывшие желторотики не осмелились сесть на места вышестоящих. Да и холодный образ Скворцова отталкивал молодёжь. «И поешь хорошо!» напомнил бодрый голос где то на подкорках сознания. Пилот послушался. Через пару минут он вышел, опираясь на палку. Желторотики шептались за спиной, но ас не реагировал. Не было настроения, так бы он подшутил над ними, смерив холодным взглядом. Ему нравилось, что будучи неопытными парни боялись его, потому что чуть позже они, если выживали, сильно сближались со старшим лейтенантом. Он снова умылся холодной водой и приступил к разминке. Недавние курсанты развлекались на другом конце аэродрома, где комполка, по словам Маэстро «с неделю тому назад», приказал соорудить спорт площадку из подручных элементов. Вот, прошло сорок минут. Вылет скоро должен быть закончен — топлива в баках истребителей почти не осталось. Серёга сидел у перелеска так, чтобы видеть небо лучше всего. Вот, показалась двойка самолётов — это Маэстро и Вано ведут группу. За ними летели и остальные. «Вроде, все!» проскочила в голове счастливая мысль. Под вечер полк собрался, как и обычно по вторникам, чтобы послушать «вторую поющую». Маэстро украдкой подмигнул Серёже, намекая на то, что предлагает именно ему исполнить сегодняшнюю песню. Конечно, чтобы поддержать его, а не потому, что Титаренко соскучился по «Hiч яка мiсячна». По низкому певчему голосу Сергея, проникавшему в душу будто признаваясь ему, Алексею, как тот ему дорог. Словно Серёжа говорил: «Я люблю тебя.». И говорил одному ему. Маэстро взмахнул руками и эскадрилья подготовила свои инструменты. — От винта! — скомандовал он и по команде оркестр начал играть, вытягивая грустные ноты. Тонкие звуки инструментов, напоминающие хор птиц, слились в единое звучание. Зазвучала песня. Hiч яка мiсячна, зоряна, ясная, Видно, хоч голки збирай. Вийди коханая, працею зморена Хоч на хвилиночку в гай. Петь было легко. Настроение соответствовало — спокойствие и лёгкая радость от встречи с друзьями вылились в прекрасное звучание. Ти ж не лякайся, що нiженьки босиi Топчуть холодну росу. Я ж тебе рiдная аж до хатиноньки Сам на руках вiднесу. Маэстро сдерживал улыбку, делая серьёзный вид. Комполка слушал с задних рядов, наслаждаясь звучанием и даже Макарыч покачивался в такт. Сядемо вкупочцi бiля хатиноньки i над панами я пан. Глянь, моя рибонько, срiбнею хвилею Котиться в полi туман.

***

Ещё несколько дней они с Маэстро вместе разминались, проводя всё те же ритуалы. Уже к пятнице Скворцов ходил почти без хромоты и мог разминаться без помощи. В поддержке лётчик всё ещё нуждался только во время приседаний и наконец получавшейся берёзки, а к концу недели так вообще начал бегать. Пока только рысцой, но уже самостоятельно. —Погоди! — крикнул Скворцов, запыхавшись. Третий круг по аэродрому давался непросто, с непривычки так долго бегать спëрло дыхание. Он остановился, дыша во всё горло и перевёл взгляд на вечернее небо. Старший лейтенант зазевался, смотря на закат. Розовое солнце пряталось за деревья на другой стороне поляны, озаряя пространство необычным вечерним светом. Как вдруг кто то подошёл сзади. Момент — и он лишился пилотки. Лëтчик обернулся и увидел, что друг, стоя в нескольких метрах от него, смешливо дразнится, маша ей над головой. Маэстро, как только увидел взгляд товарища сорвался с места и побежал дальше, не оглядываясь. Сергей обречённо вздохнул и последовал за ним. Тренировки, хоть и длились недолго, помогли на удивление хорошо: он мог бежать почти без боли и тяжести, не хромая на правую ногу. Титаренко дал ему фору в начале пути, но теперь ускорился. Кажется, попытка в педагогику переросла в игру, которую внезапно начали взрослые мужчины. — Давай быстрее, ну чего ты плетëшься то! — крикнул Алëша с хрипотцой от усталости. Кажется, он и сам запыхался, устал и не прочь прекратить. Но — кто не играет, тот не пьёт! Больше и больше напрягая ноги, Скворцов разогнался и в несколько прыжков нагнал низкого Маэстро, вырвав у того свой головной убор. Но ликование длилось недолго. Бум! Мужчины столкнулись и в обнимку покатились по склону поляны, приминая под собой траву. Через пару секунд они остановились. Маэстро не сразу понял, что произошло и, оказавшись над Серёжей, просто смотрел на него сверху вниз, пытаясь унять головокружение. Сколько не летай, а голова от такого кружиться всё равно будет. Лицо Серёжи, почему то будто порозовевшее (или это закатное солнце окрасило его в такой цвет?) выглядело очень хорошо в обрамлении белых цветов ромашек. «Была-б это картина, повесил бы в рамочку и любовался.» — проскочила в его голове мысль. Скворцов попытался освободиться, неловко спихивая с себя лëтчика и Титаренко, вдруг поняв, в каком положении они оказались, подскочил. — Да, ребята… Взрослые мужики, а всё играетесь. Ну совсем как дети. — на верхней стороне склона стоял Батя, с улыбкой осматривая место происшествия. Смешные такие! — Эх ты, герой советского Союза! Титаренко отряхнулся, засмеялся и протянул товарищу руку. Скворцов встал, недовольно буркнув что то типа: «Як діти малі!» . Старший лейтенант отвернулся, пряча улыбку. Втроём они пошли к речке — после ужина Маэстро предложил искупаться, пока полк спит. И отдохнут, и Серёжа потренируется. Жизнь-то налаживается!