Цвет черешни

Дни шли за днями, боевые вылеты сменяли друг друга. Войска Советов продвигались всë глубже, освобождая больше и больше территорий. Вот они уже перешли за границы России, начиная воевать за Украину. Июль подходил к концу, около Днепра погода, как и обычно, была по-летнему тëплая. Только закончился боевой вылет — они снова дрались с подразделением Рихтгоффе, так что драка была тяжëлой. Сергей расторопно открыл кабину, сунул шапку механику и быстрым шагом направился к ковру для обеда. Теперь они ели в поле — боевые вылеты происходили всë чаще и чаще, так что времени на еду в столовой не хватало. Скворцов бы отдал всë, чтобы не пересекаться с Маэстро, но тот был тут как тут. «Вездесущий…" подумалось Скворцову, когда они чуть не столкнулись. Титаренко вынырнул из-под крыла самолëта, посмотрел на Скворцова снизу вверх и осторожно заговорил. — Слушай, ты почему так оторвался далеко? — Спросил он. Алексей, сколько бы не силился, не мог прочитать действия Сергея. Они были непривычные. Непредсказуемые. Непонятные. — Да вот, понимаешь… Показалось, заклинило пулемëты — Тихо ответил Серëжа. Ложь давалась сложно, но сказать правду для него было равно объявлению себя трусом. — Ну, давай заправляться. — Примиряюще отозвался Титаренко притворяясь, что не заметил лукавый тон друга. Серëга достал карту из сапога, рассматривая еë, чтобы оправдать своë неловкое молчание. А Маэстро, тем временем, превратил этот вылет в новую байку. — А он на левом виражике тянет, тянет… — С эмоциями рассказывал он, разбавляя обстановку. Скворцов не смотрел на него, хоть собеседник и был в двадцати сантиметрах от пилота. Стыдно. — Да вареники же стынут, товарищ командир! — Полевой повар бросил Серëже спасательный круг, смерив его понимающим взглядом. Он, тоже дравшийся в небе, понимал это чувство — чувство смерти, проходящей рядом. Это угнетает. — С вишнями? — с надеждой спросил Титаренко, отвлекаясь на говорящего. — Да нет, с творогом. — Приветливо ответил парень, приглашая камэса к обеду. Титаренко смешливо-разочарованно посмотрел в глаза Скворцову и тот наконец смущённо улыбнулся. Эта улыбка согрела Маэстро сердце. Как же он обожал умилённое выражение лица ведомого, когда Алексей говорил или делал что то забавное. За обедом Маэстро опять говорил. Нужно же похвастаться тем, как же его Родина прекрасна. Солдаты расселись вокруг него, Скворцов расположился поодаль, слушая. — Как же вы не заметили! — Величественным тоном начал он. — Мы же сегодня над моею краиной дрались! — гордость в его голосе отозвалась внутри Скворцова приятной болью. Насаживая на вилку вареник, лейтенант Алябьев ответил рассудительно: — А как тут заметишь? Те же поля, дороги, сёла… — Э, нет! — Живо перебил его Титаренко. — А воздух? Другой. А небо — голубее. И земля зеленее! — Гордая улыбка красовалась на его лице. В голове проскакивали воспоминания из детства. Как он бегал по широким дорогам их села, как пугал петухов, как, совсем маленький ходил с отцом на рыбалку. — Командир! — решительно начал Алябьев. — Насчет зелени — у нас в Сибири… — Ну зачем, дорогой, в Сибири? — вмешался Вано с разгоряченным южным говором. — Приезжай в Бакуриани! Ты там посмотришь, что такое зелень! Там в горах… — С придыханием говорил Вано, вспоминая красоты родных мест. — Ты Енисей видел? — Перебивает его сибиряк, приводя, с его точки зрения, аргумент неотразимый. — Не видел! — Честно говорит Вано. — А ты Цкенесхали видел? — С широкими жестами спросил Вано, вспоминая речушку, проходившую рядом с его родным городком. Скворцов лежал на спине среди ромашек и трав и смотрел в небо. В голове были воспоминания, наверно точно такие же, как и у Маэстро. Их деревня, соседи, семья. Вот он бежит по мелководью, совсем маленький, а с берега ему кричит мама. Кажется, ругает за что то… — Не видел! — Слышен голос Алябьева. Скворцов вздохнул и сказал насмешливо-усталым тоном: — Поехали… — И вдруг возволнованно приподнялся на локте. — Тихо! Жаворонок! — он перевёл взгляд куда-то в небо, высматривая птицу. Но это был не жаворонок — небо перечеркнула ракета на взлёт. Лётчики подскочили и кинулись к самолётам, спешно натягивая форму и доедая на бегу вареники. Скворцов завёл самолёт, решительно собираясь драться во всю силу. Он ни за что не оставит Маэстро, будет следовать за ним тенью, как раньше. Он будет рядом, чтобы поддержать в бою, он… В небе было громко. Гул самолетов, крики в рации — русский, украинский и даже грузинский мешались с немецким. Грубые голоса, строгие приказы, Маэстро кричит что то в уши, кого то сбили. — Уходим, уходим! Серёга, уводи группу! Как понял, Серёга! — Раздался голос Титаренко, перекрикивая какофонию бессмысленных звуков. Голоса своих, рёв моторов, свист воздуха снаружи кабины — всё смешалось и ударило Сергею в мозг, поселяя панику. — Есть, есть! Понял! — Чуть ли не радостно отозвался он, благодарно выдыхая. Ну наконец-то этот ужас закончится… Он повернул самолёт, командуя своим выходить из боя. Вдруг, после отхода от места драки, паника отступила, Серёга очнулся и всё осознал. Уже на подходе к аэропорту он понял, что просто-напросто бросил Алёшу одного. Что оставил его на растерзание Фоккерам… Ас посадил самолёт, непонимающе смотря в одну точку. Почему? Почему он оставил его?! Что, если Маэстро больше не вернётся к нему? Скворцов медленно открыл кабину, стянул с себя шапку и неосознанно, будто наблюдая за собой со стороны, вылез из кабины. Нет, Маэстро точно прилетит из боя. А Скворцов его дождётся, во что бы то ни было. Вечернее солнце опустило свои золотистые лучи на поляну, превращая траву в золотое море. Сергей зашагал, сам не осознавая куда. Ноги привели его прямо к Макарычу — механик Титаренко привычно стоял у кромки леса, держа сигареты. Сергей посмотрел на него чуть ли не разочарованно, извиняясь. Хотел сказать: «Прости, друг, но твой Алёшка может не вернуться из-за меня. Мне очень жаль…» Но он лишь взял сигарету, закурил, что делал крайне редко, и вернулся назад — к месту посадки. Он будет ждать. Маэстро вот-вот вернётся. Скворцов обратил свой взор на небо, плавно меняющее цвет с дневного голубого на предзакатно-розовое. Серёга вспомнил, как бежал за Маэстро, укравшим его пилотку. Как они смеялись, как дурачились, хотя давно переросли это. Вспомнил первый год войны, разочарования и победы. Друг столько сделал для него, а он… Скворцов ждал и курил, вдыхая едкий дым. Прошла минута, за ней другая, а он всё стоял, смотря вверх. Батя стоял поодаль у деревьев и о чём-то строго кричал подчинённым. Кажется, он волновался за друга ничуть не меньше, чем Серёга. — Товарищ гвардии майор! В дивизии выпросил новую комедию «Джордж из Динки-джаза». Дали нам, а сто двадцать пятый полк перехватил! Это, доложу вам, грабеж… — Бодро доложил лейтенант из первой эскадрильи, отдавая честь. — Что перехватил? — Машинально-раздражённо спросил Ермаков думая, может ли всё-таки топлива хватить на такой долгий вылет? — Из «Динки-джаза»! — Уточнил лейтенант. — Какого джаза? — Комполка спросил это таким голосом, что у лейтенанта душа ушла в пятки. — Из… «Динки», — Пролепетал он, отступая на шаг. Ермаков метнул на него яростный взгляд, сжал зубы, чтоб не ругнуться и выпалил: — М-марш! — Крикнул он, срываясь. И, обернувшись: — Почему все на КП торчите? Лейтенанта как ветром сдуло, а новички быстро взялись за чемоданы и зашагали подальше от разъярённого мужчины. Ато прилетит ведь ещё… — На ужин всем, — Снизив тон, грозно сказал Ермаков. И отошел. Но тут же опять взорвался, увидев летчика, стоящего на краю лётного поля и не подчинившегося команде. — А тебе что, особое приглашение нужно? — Он направился к мужчине, готовясь сделать строжайший выговор, но узнав его тут же сменил тон.- А, это ты, Сергей… Скворцов порывисто отвернулся от неба, решившись выговориться товарищу. Смутные воспоминания из боя всё не оставляли его, раня до глубины души. — Он приказал мне уводить всех. А я ведь ведомый! Я не должен был оставлять его одного!.. — Начал он дрожащим голосом. Это был даже не стыд уже, а горькое сожаление и страх. — Не казни себя. Приказы надо выполнять… — Иван не умел поддерживать, теряясь в человеческих чувствах. Такая фраза — больше для себя, чем для Сергея была единственным, на что он способен. — Знаю. — «Не в приказе дело, товарищ командир…» — Иди на ужин. — «Ничем тебе не могу помочь.»

***

Скворцов повернулся и побрёл. Он и так узнает, когда вернётся Маэстро. А поесть всё равно надо. Суп опять не шёл в горло. «Надо поесть, сам же знаешь!» — раздался в голове бодрый голос. «Нет.» — строго ответил разочарованный, злобный голос Скворцова. Где ты был со своими советами во время боя?! «Не могу.» — Свободно? — Вдруг спросил Сагдуллаев, глядя на пустой табурет. — Занято, — Буркнул Скворцов угрюмо, опуская ложку в тарелку и наблюдая. как пузырики воздуха всплывают вверх. Сагдуллаев разочарованно пошёл к другому столу, где увидел свободные места. Скворцов уже обрадовался, что остался наедине с бодрым голосом, таким приятным, но таким расстраивающим, как внутреннему диалогу опять помешали. — Разрешите? — Нагло раздалось сверху и Александров уже намеревался сесть, как Скворцов раздражённо прикрикнул на него: — Сказал же, занято! — Никогда он так не желал, чтобы желторотики были тут подольше и боялись его холодной ауры. Ну и раздражающие эти ребята, особенно тот, с нагло-надменным тоном. — Мессер! — Крикнул солдат, вбегая в столовую. Тут же лётчики отвлеклись от ужина, взволнованно подскочив. Ложки со звоном упали на посуду, какой то желторотик спрятался под стол… Скворцов сидел как сидел. Он достаточно умный, чтобы не броситься на аэродром, когда враг на подлёте. да и сил нет. Всё равно сбить врага он не сможет, как бы хороша его интуиция ни была. Взлететь взлетит, а что дальше? — Ребята! Камэс Титаренко! — радостно крикнул тот же солдат, снова вбегая в здание через минуту. Скворцов подскочил, не помня себя. Удивительно быстро он вырвался вперёд всех и выбежал на улицу, возглавляя толпу. Вдалеке он заметил низкого командира, говорящего о чём то с начальством и разогнался, не обращая внимания на то, что правая нога всё ещё побаливала. Вот, через несколько секунд он столкнулся с Маэстро, крепко прижимая к себе. «Я тут. Я тут, ну ты чего…» успокаивающе и тихо проговорил Алексей одному ему прежде чем налетели остальные. На глаза от радости выступили слёзы и Скворцов позволил общему веселью захлестнуть его. Алёша вернулся!

***

Самолëты вокруг взрывались, горели, падали, кружились в чëрном дыму. Свои или противника — Скворцов уже не мог отличить. В голову ударил страх, мешая мысли. Перед глазами — бело-розовый туман и ощущение, будто он падает вниз, трусость, стыд и страх смешались. Сергей вышел из боя. Самолёты, гудя моторами, плавно сели на поляну. Девятка, подрулив на своё место, остановилась. Кабина распахнулась, Маэстро быстро вылез и не снимая шлема раздражённо выхватил у Макарыча папиросу. — Как аппарат? — Спросил механик, заметив настроение друга. — Что с пушкой?! — Грозно ответил вопросом на вопрос Титаренко, затянувшись. — Позову оружейника. Была в порядке… — Тихо сказал Макарыч, виновато отходя. Маэстро злобно бросил недокуренную папиросу, стянул полётную шапку и ровным шагом направился к другу. Скворцов уже начинал раздражать. Что-бы Маэстро не делал, другу, кажется нисколько не лучше. Он только врёт и притворяется, чтобы о нём не беспокоились. А потом, даже не предупреждая, сбегает из боя! Маэстро даже не сразу понял, что его друг не упал, а просто отошёл подальше. Ещё и мессеры зажали… — Товарищ командир, задание выполнил, — Подбежал Иван, радостно отдавая честь. — Потом! — Сердито отмахнулся Титаренко на ходу, даже не обратив внимание на сказанное. Не до тебя, Ваня. Скворцов бросил на крыло парашют и сошёлся лоб в лоб с Титаренко. Глаза у Сергея были — взглянуть страшно. Он подошёл к пушке, отвернулся от друга и провёл рукой по лицу.Что говорить? Он не знал. — Почему вышел из боя? Опять заклинило? — От беспомощности и бесполезности в Маэстро вскипела злоба. Тон Титаренко напомнил ему самому моменты, когда в детстве его наказывали за шалости. Например, когда курицы разбежались так, что согнать их получилось только к поздней ночи. Ох и получил он тогда… — Заклинило. — Двумысленная фраза была честной. Скворцова и правда клинило, когда он видел горящий мессер. Руки становились каменными, голова ватной, а перед глазами — чёртова черешня. — Подавай трибунал, командир! Маэстро проводил взглядом уходящего к деревне Скворцова и осознал. как же ему грустно. За злобой и волнением о друге он и не заметил страшного чувства — чувства, от которого он убегал к музыке. Титаренко сожалел. Он сожалел, что хвастал Скворцову, какой немец трус. Он сожалел. что не говорил ему раньше — «Не нужно жертвовать собой. Борись, но борись так, чтобы выжить, потому что… Потому что я тебя люблю.» — Что, пощипали? — Подошёл Макарыч, принимая у Титаренко полётную шапку. — Хуже…