Цвет черешни

Осень… Ох, эта осень! Сентябрь подошёл к концу, унося с собой последние капли летнего тепла. Наступил дождливый октябрь. Вылеты за вылетами вторая поющая обновлялась. Старики умирали и их заменяли новички. И только Серёга с Титаренко да Вано смотрели на это. Нервы на пределе. А драться нужно, выгрызая у врага каждый клочок земли. Ну, это всё про общности — а что же у Алёши и Сергея? Утро наповал ударило холодом. И так совсем не тёплые дни начинались с ледяного пробуждения. Полк спал, аэродром подернул полупрозрачный туман, какой обычно бывает по утрам. Мокрая, местами пожелтевшая и утратившая былую зелень трава негромко скрипела под ногами, влажный прохладный воздух придавал бодрости. Скворцов резвой походкой шёл к умывальнику. Сбоку от него шагал Маэстро. Хором они насвистывали какую то звучную, тянущуюся мелодию. Вот они подошли к умывальникам в тишине утра (если не считать их свист!). Проснулись как всегда раньше всех. Холодная вода выбила последние нотки сна, наполняя мозг мыслями, ускоряя их ход. Как бы Маэстро ни ненавидел войну, такое утро уже стало привычным. Ледяная вода, тихие песни воробьёв, насвистывание над ухом «Червона калина» — всё это стало обыденностью. Приятным ритуалом, совокупность всего этого Алёша про себя стал называть «домом». — Ну, сокол. — начал Маэстро, с лёгкой улыбкой смотря на помывшего голову Скворцова. Волосы слиплись и выглядят крайне забавно. — готов сегодня драться, как никогда? — на этой фразе он поправил фуражку, сдвинув на бок головы. Такой смешной… — Всегда готов, Алёша. Сам знаешь. — изо рта выходил пар с каждым словом. Серёга не выдержал и улыбнулся Титаренко в ответ. Приятная, родная улыбка, которая всегда спасала в трудную минуту просто не могла не вызвать ответной. — Повторим план, или?.. — начал Алёша, зная ответ. Скворцов уже замучил его картами — всегда любил в них копаться, но перед последним вылетом почему-то засел основательно. — Да, — спокойно ответил Сергей, делая осторожный шаг к ведущему. — Карта с собой? Титаренко кивнул, потянулся к сапогу… И тут вдруг — бац! — Серёжа!.. — Такого предательства он от Серёги никак не ожидал. Друг ловким движением руки лишил его фуражки и побежал прочь — в поле аэродрома. Маэстро выдохнул, смотря в спину убегающему. — Ну, лучший солист, держись. — и поспешил за ним. Трава мокрая. В кожаных сапогах по ней бежать удобно, разве что был риск подскользнуться — но это пустяки. Встречный ветер, дующий в лицо придаёт сил. Бежать долго не пришлось — Серёга скоро устал и замедлился. Больше и больше вкладывая силы, Титаренко разогнался и в несколько прыжков нагнал уставшего Скворцова, вырвав у того свой головной убор. — Ну ты даёшь… — Титаренко остановился и обернулся, тяжело дыша. Мужчины засмеялись. — У меня тоже карта с собой. — Сказал Скворцов, когда они уже шли к хате. Потянулся к сапогу, вытащил карту, и… Треугольный конверт письма вывалился на траву. Сергей, стараясь сделать это незаметным, вернул его назад. — Что за письмо? — серьёзным тоном спросил Маэстро. Кажется, всё-таки заметил. У Скворцова от его голоса побежали мурашки по спине. — Да так. Девушке одной… Лиде. — Сергей смутился, раскрывая карту. — а что? — Любовное? — иронично предположил Алёша. Скворцов покосился на него. — Любовное. — тихо произнёс он. И не обманул.

***

Позавтракав и проведя небольшое совещание с комдивом — от каждой эскадрильи было по ведущему и ведомому, лётчики собрались у машин. Битва ожидается серьёзная: враг стянул против них свои лучшие силы, противников было больше, чем наступающих. Сражение готовится за центр крупной сети железных дорог — контролирующий его контролирует тылы. Погода портится… Кажется, будет дождик. — А что за Лида? — как бы между делом спросил Маэстро, пока Макарыч помогал ему надеть амуницию. — Ну не сейчас, товарищ комэск… — Скворцов покосился в сторону: туда, где стоял Александров с ведущим. И с улыбкой кивнул ему, желая удачи. — как писал Пушкин: «гори, письмо любви» — Сергей не без тревоги в глазах усмехнулся, проговаривая эту фразу. Механик Толя непонимающе посмотрел то на Маэстро, то на Скворцова и передал второму лётную шапку. Пора в бой. — Удачи, командир! — пожелал он.

***

Небо свинцовой тяжестью давило на Скворцова. После признания он не мог найти себе места — на земле слишком душно, а в небе… Не так, как раньше. Он всё ещё верно следовал за Титаренко, всё ещё сбивал с ним мессеры. Всё ещё был первоклассным истребителем, вот только никаких чувств это не вызывало. Только усталость. Он чувствовал, что сатанински устал. — Прикрой, атакую! — Алёша ни на кого не мог так надеяться, как на своего ведомого. Никогда. — Есть! — и Скворцов не подведёт. Сам сгорит, но своего Алёшку не бросит. «Прикрыть…» думать тяжело. Перегрузки смертельные. «Обязательно прикрыть всех…» И Алёшу, и наступающую снизу пехоту, и Кузнечика, дерущегося рядом. Заслонить собой. Вдруг из-за серых, плотных облаков совсем рядом вынырнул мессер. Скворцов поднял свой МиГ, уже ставший родным, фоном слыша ругательства Маэстро. Фриц хотел с хвоста напасть на Титаренко. Подло, из-за облаков. Ну ничего. — Атакую его! — Выкрикнул только Сергей. Мысли путались. Он навёлся на моторы мессера и запалил очередями. Противник задымил, как вдруг… Серёжа почувствовал, что его машина начала падать. Видимо, его тоже решили подстрелить со спины. «Подбили» — гулко раздалось у него в голове. От самолёта завоняло палёным — совсем как в тот раз, под Понырями. «Кабину…» Сергей было попытался прыгнуть, спастись от неминуемого конца, но крышку кабины просто напросто заело. Не открывается. «Ну и чёрт с ней.» — подумал лётчик и лихорадочно улыбнулся. Лететь вот так в землю очень страшно. Видишь, как внизу мелькает пехота, вон, прямо под ним стоит поезд. Кажется, вражеский. Было бы хорошо попасть в него, чтобы не зря… «Чтобы не зря оставить моего Маэстро.» Скворцов ватными руками навёл штурвал. — Прыгай, Серёга! — Титаренко заметил, что машина друга накренилась, а от моторов повалил чёрный дым. Паника подскочила к сердцу. Если Серёжа вот так умрёт, защищая его, он себе не простит… — Нет… — прошептал ведомый в ответ. — Я люблю тебя, помнишь?.. — дым попал в горло и Скворцов закашлялся. Конечно, его не услышали. — Прыгни, Серёжа! — испуганный крик. Будто воющий пёс. «Я люблю тебя… Люблю, люблю. Только выживи!» — Будем жить! — Скворцов хотел, чтобы его последней фразой было именно это. Чтобы именно эти слова стали его завещанием. «Алёша, Кузнечик…» — додумать Серёга не успел. Отключился. Перед глазами на миг встала черешня. Та самая черешня, которой он боялся, как огня. Но теперь, кажется, она принесла успокоение…

***

Титаренко посадил свою девятку в полной тишине. Перед глазами — падающий самолёт Серёжи, захваченный дымом, а потом… Он взорвался. Вот так просто умер… Попал прямо в пути. Целился, наверно. Маэстро медленно потянулся, чтобы открыть кабину, но не смог. Закрыл лицо руками и не сдержал слёз — он беззвучно заплакал. Усталость, множественные потери людей, перегрузки и в конце концов — смерть Серёги его разрушили. В кабину постучали. Макарыч, наверно. Алёша хотел было открыть, да не смог. Сил хватило только сидеть так — закрыв лицо ладонями. Кабина с щелчком распахнулась. — Командир, вы как?.. — ответа ждать не пришлось. Алексей убрал руки от лица, смотря на механика печальным взглядом. Лицо — мокрое от слёз и пота. — Что, Серёжу?.. Титаренко кивнул. Да, Серёжу. Лётчик вылез из кабины, найдя последние силы. Сегодня будет долгий день…

***

— Пожалуйста, — дрожащим голосом прошептал Кузнечик, закрыв лицо руками. Он сидел в траве там, где пару минут назад эскадрилья поминала Сергея выстрелами в небо. — пусть война уже закончится. Маэстро сидел рядом и молчал. В его руках покоился его командирский пистолет, которым недавно он провожал товарища в последний путь, и звезда героя, которую посмертно выдали Серёге. «Да, Кузнечик, пусть она уже кончится».

***

Берлин — это красиво. Особенно в мае. Город уютный, живой и весёлый. Но не во время войны. К сожалению. Всюду развалины, снуёт пехота, распевая то победные, то траурные песни. Везде стихийные банкетные столы и палатки с ранеными. Титаренко не верилось… Наконец всё это закончится… Он стоял на лестнице у стены Рейхстага. «Развалинами Рейхстага» — начал он, выводя ровные, большие буквы краской, которой они малевали звёздочки на фюзеляжах. Маэстро задумался и обернулся, глядя вниз, на город. Чуть поодаль сидел на земле Кузнечик, пребывая в бессознательности. Он оглядывал конец войны с воодушевлением, он восхищался историческим моментом. Не было бы этих жестоких боёв, он бы рядом с Маэстро стоял и выводил чётким почерком: «Любовь — созидает, а война — разрушает.» Но он не писал. Маэстро повернулся к своим письменам и дорисовал: «удовлетворены.» Вдруг, ему в голове своим мягким, тихим голосом кто то напомнил: «Да и по праву» «Да и по праву.» появилось на стене. — Нужно как то подписать, что думаешь, Кузнечик? — перекрывая общий гул прокричал Маэстро. Александров перевёл на него радостный взгляд и кивнул. — Подпишите меня «Кузнечик», — сказал лëтчик, подойдя ближе. — Есть! — иронично сказал Титаренко и подписал: «Маэстро, Кузнечик» он помедлил «Скворцов». На глаза выступили слëзы. Если бы он мог он бы исписал весь Рейхстаг именами и фамилиями их второй поющей, похороненной по всему пути от глубин СССР до самого Берлина, но ни сил, ни памяти не хватило бы. Да и никого из погибших он не чувствовал рядом так, как чувствовал Сергея. Он как будто стоял там, у Рейхстага, захваченный общим весельем. Как будто советовал, что-бы ему — Маэстро, ещё написать. Конечно, чутко и сильно. Как и всегда. Увидев подпись, Кузнечик смерил Титаренко удивительно тяжёлым, глубоким и понимающим взглядом. Сергей научил его тому, что лейтенант Александров использовал в бою. Скворцов стал ему как отец… — Он тоже с нами, как бы то ни было, — чуть погодя произнёс Кузнечик, когда они остались наедине, посреди узенькой улочки окраин Берлина. Алексей кивнул. С ними. И всю эту войну прошёл рядом. Его ведомый будто следовал за ним, поддерживал в самые трудные моменты, когда смерть, казалось смотрела в глаза. — Ну что, Кузнечик, вот мы с тобой и победили. — произнес Титаренко тихим голосом. Радости, эйфории первых часов уже не ощущалось. Хотелось только плакать, плакать и плакать, вспоминая всех тех, кем пришлось пожертвовать ради мира. Вспоминая друзей. — Подождите… — Кузнечик, кажется, вспомнил о чём то важном и стал рыться в карманах гимнастёрки, выискивая это загадочное что то. Маэстро, незаметно от ведомого, протёр глаза. Они снова заслезились. — Вот. — старший лейтенант вынул наконец из кармана конверт письма. — Это м…мне? — Титаренко вдруг почувствовал страх перед конвертом. Перед глазами всплыло лицо Серёжи в лунном свете. Он уже почти забыл его черты… Кузнечик кивнул. Дрожащими руками Алёша забрал у пацана свой конверт. Растерял в миг весь свой командирский вид. — Это от Скворцова… — Полушёпотом произнёс Александров с грустью. Маэстро перевёл на него вопросительный взгляд, полный одновременно и тоской и болью. — Он попросил отдать это вам, когда победим. Если… если сам не сможет. — Кузнечик ответил на немой вопрос товарища. — Спасибо тебе… Спасибо, Кузнечик.

***

Летом в деревне хорошо. Родные места встретили Титаренко приятным теплом. Таврия цвела: с весны ещё остались цветки роз, краснеющие у домов в деревнях, тюльпаны кое где, кусты сирени, под которыми целовались влюблённые. Ещё прямо у дома Титаренко цвела черешня… Родная улица почти не задета войной. Некоторые дома горели, но уже были разрушены, а некоторые покинуты. Пустые, тихие, они призраками остались в одиночестве. Алёша шёл с лейкой наперевес в одной руке и с чемоданчиком в другой, смотря по сторонам. Дом Скворцова, стоящий напротив его родной хаты, ощущается пустым и глухим. Из трубы не валит бым, а в окнах не видно движения. Да и живности во дворе нет… Странно это. — Дивіться, дядько герой Радянського Союзу! — Маэстро быстро спрятал сигарету, которую было достал и улыбнулся детворе. Улыбка вышла такая себе — он очень устал. — Чого вам, хлопцi? — Титаренко выпрямился, поставил руки в боки и опустил свой чемоданчик на землю. Видимо, это надолго. — Як у вас справки? Дети наперебой загалдели, рассказывая истории о войне и о том, что происходит после того, как ушли «злии нимцы» — так они их звали. Забавно произносят… Маленькая девочка, она назвалась Алёшка, даже подарила Титаренко венок из одуванчиков. Он снял с себя фуражку, надел на какого то юнца, которого совсем не знал, а себе примерил венок. — Ну як? Менi iде? — Венок так красиво смотрится на тёмных кудрях… Жёлтые цветы ярко сияют на нём. Дети засмеялись и хором сказали «Гарно!». Мальчик, на которого Маэстро надел фуражку аж светился от радости, но всё молчал. — Хлопчик! — Титаренко позвал его и присел на корточки рядом с ним. Детвора совсем мелкая — лет по 6-7 каждому. — Я Альоша. А тебе як звати? — И протянул ему руку. — Серёжка. — ответил мальчик и смущённо покосился в сторону, неловко пожимая крепкую руку мужчины. Маэстро замер, во все глаза смотря на мальчика. «Вот как, Серёжка значит?» — вопрос гулко прозвучал в голове. Голубые глаза вдруг сошлись с его карими и он поднялся, отступая на шаг. — Дякую за квіти. — Он натянуто улыбнулся детям на последок и потянулся. — Ну, втомився я! Дорога від Берліна важка була. — Титаренко подмигнул детям, удивлённо заахавшим. — Та й мама мене вдома чекає. — Ребята захихикали: такой большой дядя, солдат, а его мама дома ждёт! Вот дела… Маэстро развернулся, поднял чемодан и зашагал к калитке. — Дядя Альоша, ви кашкет забули! — Серёжка подбежал к нему и протянул фуражку. — Дарую… — сказал Титаренко, и, не смотря на пацана взъерошил ему волосы. Теперь синяя фуражка НКВД ему ни к чему. Своё он отвоевал. За калиткой — привычная картина. Во дворе зелень, огород слегка зарос. «Нужно-бы прополоть.» — заметил он. Мама-то его уже старенькая, ей это сложно. В курятнике даже были птицы — остались после сборов на нужды армии, видимо. Это хорошо. Черешня колыхнулась на ветру и Титаренко провёл рукой по стволу. Это дерево он сажал сам, ещё в раннем детстве. Но теперь оно одним своим видом давило на незажившие раны войны… Вспомнился сразу тот день, когда Алёша навестил друга в больнице, потом диалог у костра… Титаренко отпрянул, будто обжёгся, и поспешил в дом. Постояв с минуту на крыльце, он постучался в деревянную дверь. Затем открыл. — Привіт, мамо! Приймай гостей! — Маэстро шагнул в дом, пахнущий капустой и почему-то пылью. Как же он скучал по своему мирному, родному маленькому дому. Кусочек рая на земле. Прекрасный, уютный и родной. — Мамо? — Титаренко встревоженно спросил в пустоту ещё раз. Похоже, в доме её нет. «Ну, может, к соседке ушла?» — подумал Алёша. Хотя странно, он же писал, что приедет сегодня… Мужчина обошёл дом и из примечательного нашёл только лист бумаги, прикреплённый к стенке в кухне. Записка гласила: «Доброго дня, Олексій. Ніна Тарасівна померла минулого вівторка. Похована на нашому кладовищі. Твій сусід, Вітя.» Пол будто ушёл из-под ног. Титаренко пошатнулся и присел на табурет. Только недавно ведь получил от неё письмо… Почему? Алексей закрыл глаза рукой и облокотился на стену, в поисках поддержки. Его оставили все. Титаренко надрывисто вздохнул и потянулся к кобуре. Пистолет тяжело лежит в руке. Сначала Алёша положил на стол его, затем достал из кармана гимнастёрки треугольнй конверт. Обещал себе прочитать его, когда приедет домой, ещё там, в Берлине. Там не осмелился — значит должен сейчас. Самое время. Бумага уже пожелтела и покрылась «морщинками» от времени. Мужчина осторожно вскрыл письмо, вытащил содержимое и начал читать. Читая строчку за строчкой, его глаза наполнялись слезами «Помню, как ты хочешь сад. Твой дворик совсем маленький, так что оставляю тебе свой.» Оказывается, его мама умерла ещё при эвакуации. А он так и не сказал… Даже ему. Вдруг вспомнился ночной диалог. Лицо Серëжи, обрамлённые лунным светом. Такое красивое и такое печальное. «Я знаю, что это уголовное. Прости меня. Когда ты это прочитаешь, пожалуйста, сожги. Особенно, если меня не стало. Я не хочу для тебя проблем, Алëша. Прости, командир.» Я тебе кохаю.  — отозвалось эхом в голове. На текст письма упали горячие слёзы. Сожаление, вина, злость, бессилие и усталость, которые всё это время копились в нём наконец выплеснулись. Мама, последний лучик солнца в его жизни, не дождалась и умерла. Серёжа, Титаренко был уверен, специально не прыгнул… По его вине. Это ощущение накатило, словно ведро холодной воды. — Я тебе дуже люблю, Серёжа… — прошептал Алексей, откладывая конверт. Как же он мертвецки, сатанински устал. Титаренко и сам не заметил, как достал из кобуры свой командирский пистолет. — Мамо, я так втомився…