Прощальный вальс

25 мая, 12:47, суббота. Антон просыпается тяжело, глаза открывать совсем не хочется. В комнате полумрак, кто-то заботливый плотно закрыл шторы. Парень трётся носом о мягкую наволочку и утыкается лицом в подушку. Проходит несколько минут, но уснуть обратно не получается — мозг уже бодрствует и сигнализирует обо всех неудобствах. Жарко. Рука затекла. Ноги чем-то спутаны — простынь. Нехотя, он начинает переворачиваться и тут же недовольно стонет: каждое, даже самое незначительное движение, отдаётся болезненной пульсацией в голове. Арсений слышит мученический стон из спальни, переставляет ноутбук с колен на журнальный столик, щёлкнув коленом поднимается с дивана и, прихватив экстренный набор спасения с барной стойки, спешит на помощь. — Проснулся, алкаш мой доморощенный? — пока Антон усаживается на кровати, изображая на лице невообразимые страдания, и запивает принесённую таблетку, в почерневших из-за тусклого освещения глазах играют искорки лукавства. — Спасибо, — хрипит Шастун, облокотившись на изголовье, и устраивает опустевший стакан на прикроватной тумбочке. Пару секунд вглядывается в лицо Арсения, а затем прикрывает веки, проиграв в борьбе со стыдом. — Прости за вчерашнее. — А за что именно ты извиняешься? — уточнил брюнет, стараясь удержать смех. Не дав Антону даже времени подумать, он стал предлагать варианты: — Может, за то, что подбивал всех залезть на территорию яхт-клуба и покататься? Кстати, у тебя неплохо получалось, через пятнадцать минут я уже отдирал тебя от забора. Может, за то, что мне пришлось договариваться с полицейским после того, как он попросил тебя дунуть в трубочку, а ты сказал, что он тебе не муж, поэтому ты не будешь ничего брать в рот? — он принял задумчивый вид и постучал указательным пальцем по губам, словно вспоминая. — Или, может, за кусты, в которые тебя вырвало после того, как ты попытался станцевать вальс? За то, что ты заделался в свахи и начал сводить Анастасию с Ильёй? Может быть, ты о том, что схватил Ирину в охапку и начал орать на всю набережную как ты ей благодарен и, если бы не она, упустил бы свою любовь? — голос Арсения становится теплее с каждым предположением, а улыбка, которую он тщетно пытается скрыть, становится всё шире. — А, или за то, что мне пришлось тащить тебя на руках до квартиры, потому что ты вырубился в машине? Или ты смущён тем, что, очнувшись в коридоре, ты начал прямо там стягивать с меня штаны? Может, просишь прощения за то, что я проснулся посреди ночи, потому что ты сидел на мне и упрашивал заделать тебе ребёнка? За что конкретно, Тош? — смех всё-таки вырвался из плотно сжимаемых губ, когда Антон направил взгляд со смесью недоумения и стыда прямо в глаза мужчины, пытаясь понять, не шутка ли это. К сожалению, нет. — Боже, Арс, я ничего из этого не помню. Прости меня, я никогда больше не буду пить, — и вид имел настолько обречённый, что Арсений наконец прекратил смеяться, тяжело вздохнул и сел рядом с ним на кровать. — Не спеши, ненаглядный, — чужие пальцы поправили непослушные кудряшки, а Попов продолжил, улыбаясь одним уголком губ. — Я всё понимаю, последний звонок раз в жизни бывает. Ты бы знал, что я на своём учудил, впрочем, не стоит. Иди пока в душ, я завтрак быстренько организую, ты наверняка голодный. Давай-давай, — хлопнув в ладоши, поторопил он и, проследив, чтобы Антон добрался в ванную без происшествий, поспешил на кухню. Квартира Арсения не представляла из себя ничего особенного — крохотная прихожая с огромным шкафом, занимавшим практически всё пространство. Сразу же из неё всяк сюда входящий попадал в гостиную — светлые обои, темный линолеум, серый ковёр, белый диван, журнальный столик, висящий на стене телевизор. Присутствие Арсения здесь выдавала только пробковая доска с приколотыми к ней афишами от спектаклей, заметками о предстоящих кастингах и парой фотографий: одна была семейной, а вторая с Серёжей. Если пройти чуть дальше — неограниченная дополнительными дверями кухня. Естественные врата — тёмная барная стойка с двумя стульями. Сама кухня была светлой — бежевая облицовка и внушительных размеров окно с видом на двор. На карнизе красовались ярко-жёлтые занавески — капелька солнца в холостяцкой квартире. Из гостиной можно было попасть в ванную, где главным украшением служило огромное зеркало с подсветкой. Кто-то подумает: чтобы любоваться собой. На деле же, чтобы точно видеть все недостатки. В спальню можно было попасть тоже из гостиной. Хватило бы одного взгляда, чтобы сказать уверенно — больше всего времени Арсений проводит именно здесь. Это самая большая комната, но мебель в ней расставлена, на первый взгляд, слишком компактно, а на стене висит ещё одно зеркало, но уже во весь рост. Казалось бы, для чего оно в спальне? Ответ прост — здесь Арсений репетировал. Он тут и танцевал, и учил сценарии, и отрабатывал дошедшие до автоматизма роли. Но с появлением в его жизни Антона он невольно начал придумывать этому зеркалу иные предназначения. Опрятный, свежий и чистый Антон появился на кухне спустя двадцать минут. Выглядел уже куда бодрее, хотя тело слегка ломило после вчерашнего — тянуло же его на подвиги, однако. Он, стараясь не смотреть на крутящегося у плиты Арсения, молча сел на барный стул и упёрся лбом в перекрещенные на столе руки. Как же стыдно. — Тош, хватит строить из себя великомученика, бери ложку и ешь, — произнёс усталый голос, когда перед взором зеленых глаз предстала тарелка манной каши. Как оказалось после первой пробы, на воде. Мда. Арсений пристально наблюдал за пируэтами, что выписывала ложка, изредка зачерпывая эту белую субстанцию. Да, выглядит не очень аппетитно. И на вкус так себе. Но это плата за вчерашнее веселье. — Сейчас буду кормить тебя, как маленького, — пригрозил мужчина спустя пять минут таких истязаний. Антон посмотрел на него виновато, но никаких действий не предпринял. А что Арсений? Он привык исполнять свои обещания. Отобрав ложку у слабо сопротивляющегося парня, он зачерпнул побольше и протянул её к плотно сомкнутым губам, что явно не собирались вкушать сие произведение кулинарного искусства. — Антоша, открой ротик, самолётик летит, — ласковым голосом, словно и правда говорит с ребёнком, протянул Арсений. В зелёных глазах на миг вспыхнуло недовольство, но Шастун решил, что пренебречь его заботой будет настоящим свинством. С ним носятся, а он ещё и нос воротит. Поэтому, после секундной заминки, он покорно открыл рот, куда проворно залетела ложка. Антон чуть задрал подбородок и быстро начал сглатывать. Каша была жидкой и норовила вылиться обратно. Спустя ещё пару проглоченных ложек недовольство сменилось смущением, а оттопыренные уши покраснели. Из уголков губ всё-таки появилось несколько белых капель, которые Арсений подбирал ложкой, приговаривая что-то глупое, но до ужаса милое. Антон всё-таки ожидал, что окажется в одной компании с Арсением и белой жидкостью чуточку позже и при других обстоятельствах. Мысли об этом добавили румянца на щеки и даже чуточку на нос. Попов наблюдал за медленно изменяющимся лицом парня и поражался тому, как кормление манкой могло оказаться настолько интимным. Стоило тарелке опустеть, как Арсений, за какие-то пять минут вдоволь насмотревшийся на губы Антона, протянул большой палец, стирая последнюю беглую капельку, и отправил его в рот, дегустируя. Полыхнувшее новой волной краски лицо не укрылось от пристального взгляда голубых глаз. Довольно улыбнувшись, Арсений потянулся вперёд и оставил легкий поцелуй на горящей щеке. Поднявшиеся в удивлении светлые брови, вырвали у брюнета мягкий смешок. Вот так утро. 29 мая, 8:24, среда. Толпа одиннадцатиклассников в белых рубашках дружно шла на остановку. Общее нервное настроение чувствовалось с расстояния ста метров, а в середине их строя просто зашкаливало. Антон безостановочно крутил кольцо на указательном пальце. Даже вечно неунывающий Илья молча разглядывал ямки в асфальте. Первый экзамен. Математика. Старый трамвай уныло покачивался на рельсах, заглушая своим скрипом гомон подростков. Никто уже ничего не повторял — как говорится, перед смертью не надышишься. Антон встал сегодня в пять утра: ждал варианты Дальнего Востока. Бегло просмотрел первую часть, прикинул, как решать вторую. Рассудил, что точно сдаст, может, не на девяносто, но порог перейдёт. Медленно прожевал пару бутербродов, щурясь от первых, самых настойчивых солнечных лучей. Спокойно собрался, покрутился перед зеркалом, проверяя не выглядывает ли где край спасительной шпаргалки. Десять раз убедился, что достал паспорт из обложки и, собственно, что взял его с собой. За пять минут до выхода получил короткое смс: «Ни пуха, ни пера!» Уголки губ непроизвольно растянулись в грустной улыбке. Антон больше всего боялся, что разочарует маму. И его. Поэтому в ответ он написал лишь лаконичное «К чёрту!» и добавил забавный смайлик. Сбор на крыльце школы, роспись в каком-то журнале, напутствие от директора. Трамвай. Шутки. Другая школа. Металлоискатели. Страх. Паника. — Молодой человек, снимите ремень и пройдите ещё раз, — строго произносит охранник, глядя на него исподлобья. Антон дрожащими руками исполняет просьбу, надеясь только на то, что пол не украсит конфетти из бумажек с формулами. По виску скатилась первая капля пота. Дорога до аудитории, точно под конвоем. Третья парта второго ряда. Ткань парадных брюк безжалостно мнётся под натиском побелевших на костяшках пальцах. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три… Пульс отдаётся в ушах, взгляд зелёных глаз беспорядочно скользит по классу, воздуха будто не хватает. Всё вокруг кажется нереальным. Это же не правда, да? Экзамен, от которого зависит вся дальнейшая жизнь — это ведь такой бред, так ведь? Так ведь не бывает! И зачем им сидеть в аудитории целый час? Ожидание перед казнью хуже самой казни. Он не слушает правила, которые дрожащим голосом зачитывает женщина-наблюдатель. Он их и так знает почти наизусть. Распаковка конверта, лишь бы не порвать. Так, первое, второе — глаза быстро пробегают по напечатанным листам в попытке понять каковы шансы на успех. Первое осторожное касание ручки к бланку. Задеревеневшие пальцы еле-еле выводят имя. Паспортные данные, код того, код сего. Вспотевшие ладони оставляют на бумаге влажные следы. Наблюдатели подходят к каждому и проверяют — все ли верно заполнено. Медленное, постепенное, вдумчивое решение каждого задания по очереди. Острый краешек шпаргалки больно утыкается в выпирающую тазовую косточку. Муха летает по аудитории. Часы размеренно отбивают секунды. Первый глоток воды за последние два часа нервотрёпки — терпел до последнего, боялся, что случайно зальёт КИМ. Вторая часть. Проблемы. Не получается. Он знает, как это решать. Он знает, что решал это в пробниках херову кучу раз, но, хоть убей, не выходит. Поднятая рука, конвой до туалета, судорожные попытки найти подсказку. Шорохи, разговоры. Страх. Молчаливый путь обратно. Новая попытка. Он должен. Почти четыре часа в душной аудитории. Антон сидит до последнего. Всё тело трясёт. В последние пять минут переписывает с черновика наверняка неправильное решение. Пусть будет хоть что-то. Выходит на улицу, чуть не плача бредёт до лавочки с одноклассниками. — Ну как, Тох? — доносится со всех сторон. А он только кивает, не отрывая глаз от земли. Тяжелая рука Макара на плече. Немая поддержка заставляет уголки глаз загореться с новой силой. Он не смог. Если перешёл… нет, переполз порог — уже большая удача. На обратном пути начинаются звонки: мама. Он отключает звук. А когда на экране загорается задорное «Граф» и вовсе выключает телефон. Он не готов говорить, тем более с ним. Бабушка не задаёт вопросов — приносит ему в комнату обед, жалеет одним взглядом и от этого ещё хуже. Его любят, о нём заботятся, а он не может элементарного. Он опять не оправдал ожидания. — Антон, ты чего трубку не берёшь? Как написал? — спрашивает мама с порога, быстро разуваясь. — А? — Не знаю, — бурчит он и впервые со времени экзамена поднимает глаза. Мама понимает всё сразу, на то она и мама. — Ох, — тянет, замерев с туфлей в руке. Пока она ставит её в обувницу, Шастун скрывается в комнате и запирает замок. Да, «ох». На душе не то что скребут кошки — там бушует ураган, разрушая недавнюю идиллию, а пламя злости, злости на самого себя, сжигает чудом уцелевшие остатки уверенности. Это всё его вина. Он мог бы говорить, что причина всему — злой рок судьбы, но это ложь. Виноват только он, его лень и его пустые надежды. У него было два года, чтобы подготовиться. У него были учителя, были репетиторы. Было столько времени и возможностей, а он всё упустил. И учёба, и семья, и отношения — у него теперь нет ничего. И он теперь никому не нужен. «Пока нужен» — поправляет он сам себя, когда кто-то столь настойчиво стучит во входную дверь, словно пытается выломать. А затем трясётся и его собственная. — Антош, открой. Мне нужно с тобой поговорить, — он наверняка догадался, что что-то не так, он же умный. Значит, скоро это «пока» закончится. Через несколько часов входная дверь хлопает. Ушёл. Следующие двенадцать дней проходят как в тумане. Он не нервничает на русском и на обществе — смысла уже нет. Стоически пресекает все попытки Арсения поговорить. Не отвечает на телефон, не заходит в соцсети, не пускает домой. Он не хочет видеть в голубых глазах тёплую жалость, жгучее разочарование и, тем более, ледяное равнодушие. На душе у него ничего — далеко не блаженное. Просто ничего. Словно ничего не осталось. Словно ничего никогда и не было. И, похоже, не будет.