Одержимый

Эрик Признать поражение — ни за что. Такое правило было у него раньше. Жаль, жизнь заставляет его пересмотреть приоритеты… Эрик настолько привык к прежней жизни в достатке, с десятком прислужников в подчинении, что до сих пор ведет себя с окружающими так, будто ему все должны. В этом злачном месте его гордости здорово так наступили на горло. Но не задавили. Он и правда всегда был горд тем, что весь такой правильный и чистый, что все вокруг ведут себя с ним благосклонно. Эрик слишком свыкся с ролью управляющего. А тут судьба здорово его нагибает, заставляя подчиниться чужим правилам… — Ах ты белобрысый ублюдок, я тебя прокляну так, что вовек член не встанет… — рычит себе под нос он, вспоминая недавний разговор с демоном, то есть, с Гилбертом. Говорили ему, увидишь альфу с белыми волосами и пронзительно-голубыми глазами, необычайно яркого цвета — беги. Маньяк, изверг, тиран, убийца, и сотни других характеристик, не особо отличающихся друг от друга по окрасу: вот, что о нем говорят. Еще говорят, что за ангельски прекрасным и светлым ликом скрывается гнилая душонка черствого человека, не знающего жалости. Оно и видно — слухи не лгут. — Какой же он… — злится Эрик. — Возмутительно! Чтобы меня, и так оскорбили… — он все еще недоумевает. Привык Эрик к совсем другому отношению, раньше его лелеяли, а теперь регулярно втаптывают в грязь. От такой резкой смены среды обитания он впадает в некое оцепенение. Прошла неделя пребывания тут, но Эрик никак не привыкнет. Ему все кажется, что Доминик передумает и заберет его отсюда. Не может же быть его бывший муж настолько жестоким? Ник знал, знал же, что Эрик не сможет находиться в среде, где его будут ограничивать в правах и высказываниях… Неужели специально так сделал? Отомстил? Но за что? За то, что Эрик не родил ему наследника? Ха, велика ли вина… — Ну да, капал я ему на мозги конкретно. Но все равно, то, как он со мной поступил… — Эрик заикается, осознавая, что разговаривает сам с собой, словно умалишенный. Предательство Доминика сильно его подкосило. Будто отравило изнутри, вытянув из него всю жизнерадостность. Если бы не сын… «Мой мальчик», — вспоминает Эрик, кривясь в лице. Он привык, что Майк постоянно рядом. Но они не виделись целую неделю, и это просто невыносимо большой срок. Эрик от отчаяния даже согласился уже стать кем угодно, да пусть хоть полы им вытирают, используя его тело вместо тряпки — лишь бы дали увидеть сына… Ради свободы Майка он готов тут работать. И пусть, его до сих пор бросает в холодный пот от одной мысли о чужих руках на своей коже, другого пути нет. Только таким образом у Майки есть шанс на нормальную жизнь. — …Успокоился? — внезапно звучит голос со стороны двери. Эрик резко разворачивается на месте, наткнувшись на смешливый взгляд Жульена. С прищуром. — Сегодня вечером гости желают видеть свежую кровь. Ты у нас новенький, так что попадаешь вначале на аукцион. В течение трех дней будешь развлекать гостей своим присутствием в зале, на четвертый на тебя поставят изначальную цену и тебя выкупит кто-нибудь из гостей. Тот, кто больше всех заплатит, — Жульен пожимает плечами, словно говорит о совершенно обыденной вещи, а не о продаже живого человека. — Твой первый покупатель будет делать с тобой все, что захочет, до того, как взойдет солнце. Всю ночь. А ты будешь исполнять приказы. Понял? Эрик кусает губы, злобно посматривая на старшего омегу, но кивает. Жульен проходит в комнату, его массивные серьги и браслеты на руках позвякивают от каждого шага. — Видать, Гилберт тебя переубедил. — Я согласен только при условии, что он выполнит мои требования. — Эти? — Жульен передает ему бумаги. Эрик разворачивает их. Это документы на Майка. Его свобода. Контракт на обучение в пансионате для благородных омег, контракт на воспитателя, на содержание… Он перечитывает и облегченно выдыхает, едва ли не расплакавшись от того, что с его плеч падает огромный груз. Его сын будет свободным. — Но учти, — омега кладет костлявую ладонь на бумаги, словно хочет их отобрать. На пальцах блестят численные кольца. По несколько на одном. — Один твой проступок — они летят в топку, а Майк пополняет ряды будущих работников борделя. — Я понял, — кивает Эрик. Впрочем, иного выхода нет. Он не желает покоряться, но ему придется временно сделать вид. А потом… потом он обязательно придумает, как отсюда выбраться. — Тебе принесут одежду, украшения, косметические средства. Хорошо вымойся, надушись маслами и спускайся вечером в зал. Я подскажу, что делать. Впрочем, вас, «благородных», учили, как кокетничать и ублажать альф, — Жульен снова смотрит словно бы с насмешкой. Его взгляд надменный, будто бы диктует презрение к представителям «чистой расы». Эрик смотрит в стену позади омеги. На тень дерева, играющего бликами вперемешку с лучами солнца. Он старается держать себя в руках. Тише. Только без истерик. Хватит кричать и требовать, тут он этим ничего не добьется. Надо стать хитрее. Спокойнее и рассудительнее. Только так он сумеет выжить и выйти на свободу. Эрику есть что сказать. Руки сжимаются в кулаки, ярость, обида и злость скапливаются в теле слабостью, заставляют мышцы дрожать, сковывают горло болезненным комом, словно ошейником. Чертов Доминик! Пусть тысячу раз горит в аду! Он молчит. Принимает свою участь, но лишь для виду. Ради сына. — Я смогу… хоть изредка его видеть? — он ловит уходящего Жульена за цветастый рукав. Голос непроизвольно выходит жалостливым. — Сможешь, — выдыхает Жульен. — Хозяин не разрешал, пока ты не покажешь, что верен правилам, но я могу втихую его привести. Майк постоянно плачет и ищет папу. Я не настолько каменный, чтобы терпеть это… Он напоминает мне одного ребенка, — омега прикусывает губу, словно сказал лишнее. Разворачивается, и, не договорив, уходит. Эрик же остается блуждать по комнатке. Из одного конца в другой. Он устал от постоянного напряжения. Резкая смена условий жизни и окружающих людей влияет на него не лучшим образом. Эрик решает полежать пока в ванной, подавляя желание в ней же и утопиться. Если его не станет, некому будет защитить Майка. Он и так своими истериками и упертостью добился того, что ему запретили видеться с сыном и едва ли не отправили мальчика на воспитание будущих шлюх. Теперь нужно переосмыслить свое поведение, и быть для виду покладистее. Действовать хитро, в своих интересах. Упертостью он только все испортит… Но как же сложно поменять свой же характер! Поведение, ставшее уже автоматическим и неосознанным, теперь придется контролировать. …Через некоторое время ему приносят много разных вещей. Он перебирает одежду, с отвращением отмечая, что вся она откровенная, большинство из полупрозрачных легких тканей. Эрик находит длинный наряд в греческом стиле. Берет его, так как он хотя бы прикрывает ноги, несмотря на то, что сбоку есть разрез. В глубоком вырезе горловины едва ли не видна грудь. И она точно будет видна, если хоть немного наклониться. Пока с его длинными волосами управляется какой-то омега, переплетая их лентами, Эрик сам себе наносит легкий, подчеркивающий естественную красоту макияж. Сегодня он в образе греческого божества. Ткань наряда струится и при ходьбе хорошо подчеркивает округлость бедер. Скрывающий все самое интересное на первый взгляд наряд на самом деле выглядит вызывающе. Но Эрик решает, что это лучше, чем полупрозрачный топ и шортики — настолько короткие, что в них наверняка видны ягодицы. Эрик смотрит на свое отражение, внутренне разделяя себя надвое: одну часть настоящего себя он прячет глубоко в душу, вторую — внешнюю, показушную — надевает на лицо, как защитную маску. Сегодня он Клио. А Эрик временно спит. Спит и видит все это через его глаза, как кошмарный сон. Так будет проще все это воспринимать. Просто не отождествлять с самим собой. Пропускать мимо. Не вникать. Двигаться по течению. Чтобы уберечь собственную психику и не сойти с ума, он вынужден защищать себя подобными способами. — Идем, идем, — малознакомый омега, чье имя он не запомнил, ведет его за собой. — Ты им понравишься, ты такой красивый… Завидую, ты заработаешь так много денег и внимания… Эрик его не слушает. Он идет, стараясь держать маску на лице. Его учили кокетничать, вести светскую беседу, быть очаровательным и манящим, и при этом не казаться легкодоступным или развратным. Но он не думал, что этот навык придется использовать подобным образом… Он останавливается у одного из многочисленных входов в холл. Огромный зал высотой в несколько этажей с десятками хрустальных люстр. Круглые игральные столики, диванчики, место для танцев, уединенные уголки для «бесед»… Тут может уместиться множество людей. Они уже прибывают, к ним спешат по широкой лестнице разодетые омежки. И ни один из них не выглядит дешево. Все красивые, здоровые, со вкусом одеты. Эрик стоит за одной из колонн, расположенных с одной стороны полукруглого зала, и выглядывает, наблюдая за тем, как ведут себя местные «певчие птички». Он так сосредотачивается что крупно вздрагивает, когда чувствует обжигающее дыхание у своего уха. Поворачивает голову и едва ли не соприкасается носами с белобрысым демоном. Он отскакивает от него, вжимаясь голой спиной в колонну. Гилберт усмехается. Его глаза в приглушенном свете блестят дьявольским пламенем, никак не синевой небес. Эрик чувствует на себе его взгляд. С ног до головы и обратно. Ощущение, будто он сейчас голый, и этот мерзкий и похабный альфа собирается закинуть его на плечо и унести к себе в комнату. Но лучше уж развлекать сотню незнакомцев, чем этого… Эрик сжимает зубы и вздымает подбородок, смотря на него с вызовом. — Цветик распустился, — усмехается Гилберт. Подходит к нему почти вплотную. Заставляя едва ли не впечататься в поверхность колонны и так на нее давить, что чувство, она вот-вот упадет. — Не думай, что если я пошел тебе на уступки и уговорил хозяина дать твоему сыну свободу, то у тебя тут есть власть. Я рассчитываю на то, что ты быстро ошибешься. И тогда твое дитятко попадет туда, где и должно быть, — заметно манипулирует Гилберт, прямым текстом ему говоря, что одна ошибка будет стоить Эрику свободы Майка. — Все зависит от тебя. Эрик ускользает от него, избегая прикосновения. Но Гилберт перехватывает его руку и удерживает, не дает убежать. Подходит сзади. Эрик от чего-то дышит тяжело, хоть и пытается это скрыть. Как же этот надменный альфа его раздражает! Нога чешется впечатать ему по яйцам и устроить ему перезвон колокольни. Но… этот поступок ведь тоже может считаться условной «ошибкой»? Гилберт наклоняется к его уху и хрипло шепчет, словно демон-искуситель: — Признайся, тебе нравится это приключение. Эрик сглатывает от его близкого нахождения, желая отойти от него, но неожиданно чувствует его руку у себя на бедре. Альфа ведет ею выше, приподнимая складки ткани вверх. К боку, перемещает на живот. Эрик инстинктивно его втягивает и напрягается. — Не касайся, — непроизвольно вырывается у него. Он впивается ноготками в руку Гилберта. До крови. — Ты мне противен, — шипит. — Дикий, — тихо смеется Гилберт ему в ухо. — Если я захочу, ты станешь моим. Но я не захочу, — убирает руку. — Потому что шлюхи — низшие создания. Меня никогда не заинтересует омега всеобщего пользования. Такой, как ты. Эрик резко разворачивается, сцепив зубы и злостно сверка глазами. Как же охота ударить, расцарапать его лицо! Да как он смеет его оскорблять?! Оскорблять за путь, к которому сам же и склонил?.. — Ты мерзкий, — выдавливает Эрик от всей души. — Ненавижу таких, которые считают, что им все дозволено… — А что, я напомнил тебе себя самого? — смеется альфа низким тоном. Эрик возмущается до предела, краснея от злости. Ему так хочется съязвить, раскатать скандал или устроить побоище, но… он осекается. Перед глазами встает образ Майка, в ушах — его звонкий смех. Нет… нужно сдержать себя. Успокоиться. Не дать гордыне снова взять верх. Он сцепляет зубы и разворачивается. Надевает маску Клио, примеряя на себя новое имя и новый облик. — Удачной работы, цветик, — говорит вслед Гилберт тоном победителя. — Не разочаруй меня. Эрик не поворачивается на него, но чувствует его прожигающий взгляд на своей обнаженной спине. «Ты еще попляшешь у меня… Моя месть будет для тебя самой горькой», — мысленно обещает он, чтобы хоть как-то успокоить буйство эмоций в душе. Он никому не позволял над собой насмехаться. Но сейчас он явно не в выигрышном положении. И это временно — Эрик уверен. Он обязательно отомстит за все пережитые унижения.