Одержимый

Эрик — Папа! Папочка! — еще сонный Майк кидается на шею Эрику, который наклонился над его постелью. — И отец тут! — радуется, заметив позади Гилберта. — Мне было так страшно без вас… — Все хорошо, мой милый, — он прижимает сына к себе и бережно обнимает, на губах улыбка и вздох облегчения. Его мальчик жив и здоров… — Скоро я тебя заберу отсюда, обещаю, подожди еще немного, и мы будем вместе… — И Гиля тоже будет с нами? — хнычет Майк. — Буду, — рядом возникает Гилберт, и Эрик ревниво отворачивается с сыном на руках, не позволяя погладить его по кудряшкам. Этот альфа — под свою ответственность — проник сюда и привел Эрика за собой. Договорился с охраной, на свой страх и риск нарушая правила, установленные Джоелом. Сейчас раннее утро и большинство обитателей дома спят после «рабочей ночи». Эрик переводит взгляд с Майка на Гилберта и выдыхает. Он все же позволяет альфе взять ребенка на руки. Сынишка радостно визжит и — это заметно — крепко цепляется за Гилберта, называя его своим отцом. К настоящему отцу, Доминику, Майк тоже поначалу тянулся, пытаясь получить хоть немного внимания и любви. Но бывший муж вел себя отстранено, всем своим видом показывая, что ребенок — бракованный, и ему такой наследник не нужен. А вот Гилберт его не отталкивает, наоборот, на удивление тепло к нему относится. Странно видеть альфу таким… Значит, есть и в нем нечто человечное. — А мы заберем с собой рыжего кота? Он в саду… прячется, — говорит звонким голоском Майки, повернув очаровательное личико на своего папу. — Возьмем? Эрик понятия не имеет, что за кот, но Гилберт, судя по его утвердительному ответу, знает. Не успевает он возмутиться: «Что это у вас за секреты от меня?» — как в комнату заходит Жульен. Старший омега, оторопев, секунду смотрит с недоумением. — Гилберт, тебе не писаны никакие законы, — вздыхает Жульен. — Это не нарушение. Так, мелкая пакость, — усмехается альфа, опуская ребенка на пол. Эрик наблюдает за ними, сложив руки на груди, у него нехорошее предчувствие. — Я пришел за Майком, мне велели отвести его в холл, — Жульен поднимает веселого омежку на руки и несет из комнаты. — Стойте! Куда? Дайте хоть попрощаться, я же только раз его обнял! — не понимает Эрик, он одновременно с Гилбертом догоняет омегу. — Куда вы его несете? Зачем? Жульен на миг останавливается. Поворачивается к ним и усталым тоном голоса произносит: — Отец приехал его забрать. Как ножом по сердцу. Эрик холодеет. Доминик? Пришел забрать Майка?! — Он не имеет права! Майки выкуплен, он свободен, он не во власти Джоела! — возмущается. — Да, Майк свободен. Но Доминик все еще его отец по всем документам. И как альфа, он имеет право распоряжаться своим сыном-омегой, ровно как и супругом, — кивает Жульен. Ребенок начинает хныкать: «Не пойду, не буду». — Ты ничего не сможешь сделать, увы. Там ему будет лучше. В Центре… — Нет! — он приходит в ярость, поняв, что у него собираются отобрать ребенка. И даже если Эрик отсюда выберется, то потом не сможет отвоевать Майка и им придется быть порознь. Такой сценарий пугает. — Нет, спрячьте его, не отдавайте. Скажите, что он заболел и умер, умоляю, отдайте его мне. Вы ведь тоже омега, вы должны меня понять! Это мой ребенок! — Эрик отчаянно тянет руки к Майку, но Жульен отворачивается, удерживая плачущего Майки. — Дайте его мне, — вмешивается Гилберт. Произносит это таким тоном, что, кажется, стены покрываются инеем. — Немедленно. Я спрячу его в надежном месте. Старший омега мешкает, он не решается, и когда Гилберт сам к нему подходит, чтобы отобрать дитя, в коридоре появляется Доминик с целой сворой охранников. Эрик будто бы врастает в пол. Лютая ненависть и злость раздирают изнутри, он так пылает, что готов убить бывшего мужа прямо сейчас, будь у него в руках оружие. — Вот так встреча, — Доминик присвистывает, окидывая едва одетого Эрика взглядом и явно замечая на его теле свежие и не очень отметины, оставленные Гилбертом в порывах страсти. — А тебе к лицу роль шлюхи. Вижу, освоился? Эрик шипит, но Гилберт неожиданно заслоняет его собой, становясь между бывшими супругами. От него веет угрозой. Этот удушающий феромон кружит голову… — Доминик Чед, — слышится от альфы. — А ты еще кто? — недоумевает Ник. — Твоя Смерть, — смеется Гилберт, но его смех словно бы ироничный. Непонятно, почему он так себя ведет. — Иди, откуда пришел. Ты отказался от ребенка? Отказался. У него теперь новый отец. — Мне будет указывать какой-то там сопляк? — вздымает брови Доминик, кивая своим охранникам. «Ну да, как всегда, сам Ник ничего не может. Прикрывается здоровяками. Трус он и есть трус», — думает Эрик. — Уходи, — вмешивается он, выскакивая вперед Гилберта. — Это он-то сопляк?! Ты всего-лишь слабак, который трясется перед своим отцом и исполнит любую его прихоть! Дай угадаю, ты ни разу и не вспомнил о своем сыне, не подумал, в безопасности ли он, сыт ли, болен или здоров. А тут он внезапно тебе понадобился? Ах, верно, не тебе, а Бранару. Так ведь? — Эрик почти шипит, подходя к бывшему мужу. Он яро его ненавидит. — Заткнись, мерзкая шлюха, — задетый его словами Доминик замахивается и ударяет его по лицу, но Эрик только слегка поворачивает голову, даже не сдвинувшись с места. — Ну да, это все, что ты можешь… — не договаривает, как рядом резко возникает Гилберт. Эрик и понять ничего не успевает, как слышит хруст и вскрик Доминика. Тот оказывается на полу, схватившись за окровавленный подбородок и стерев кровь. Ему явно сломали челюсть. Охранники Ника тут же кидаются на Гилберта, завязывается драка. Эрик пробует вмешаться, он кусает одного из громил, второму заряжает между ног с размаху, но его откидывают к стенке и он ударяется головой. Взгляд мутнеет. Нет… Только не это! Он не может потерять Майки… …Эрик открывает глаза и видит над собой Гилберта, тот держит у его носа что-то противно и остро воняющее. Он чихает. Привстает. Вспоминает все произошедшее, и Доминика, и драку, и то, что Майка, похоже, увезли… На глаза наворачиваются слезы. Он расплывчато видит на лице Гилберта ссадину, губа рассечена, как и бровь. Костяшки сбиты в кровь. Проиграл? Но понятно, что Гил бы не уложил там всех, десятеро на одного — неравноценный бой… — Майка… его забрали? Альфа кивает и тяжело вздыхает. — Я потерял его, — шепчет Эрик дрожащими губами. — Нас разлучили навсегда… Гилберт подсаживается на диван и прижимает его к себе, успокаивающе гладит по спине. У него усиленный феромон и неровное дыхание. Эрик жмется к груди, но не позволяет себе плакать. Этот альфа… а ведь он действовал в его интересах. Защищал… Вмазал самому Доминику… — Не говори ерунды. Твой сын будет у тебя. — Доминику не нужен Майк… Это не его желание, это все дедушка, я знаю, это ему понадобился внук, — говорит он, подавляя слезы. Часто моргает. Его трясет от бессильной злости. — С отцом Ника никто не посмеет спорить, он… страшный человек… — Он не человек, — внезапно рычит Гилберт. Прижимает его к себе сильнее. — У нас с тобой общий враг. Бранар Чед. — Но, почему ты тоже?.. Что он тебе сделал? — не понимает Эрик, он отстраняет лицо от его груди и смотрит в глаза. Такой взгляд у Гилберта он видит впервые — темный, затуманенный и словно неживой. И, как ожидалось, альфа не отвечает. — Неважно, Эри, — спустя долгие минуты говорит Гилберт. — Майк будет с тобой, это все, что тебе нужно знать. — Обещаешь? — Эрик затаивает дыхание, он отчаянно хочет ему верить. Смотрит на него и не дышит. — Обещаю, — слышится в ответ.

***

Гилберт Гил замечает, что после того, как Майка увезли, Эрик мрачнеет. В нем нет больше прежней живости, колкости фраз. Он подавлен, хоть и пытается это скрыть за внешней игривостью: исправно выполняет роль шлюхи. И к удивлению снова сам проявляет инициативу, когда Гилберт приезжает к нему вечером и покупает вновь. Но это… больше не приносит чувства удовлетворения. Гилу нужно большее. Искренние чувства со стороны Эрика, а не расчетливая игра в любовь. И даже вновь заполучив его в постели, Гилберт не доволен таким исходом. Он смотрит на задремавшего рядом с собой омегу, голого и умиротворенного, и не может понять сам себя. Почему он так зациклился? Да, в его жизни бывали интрижки. Но они быстро проходили, не оставляя и следа. Больше недели его увлечения не держались, Гилберту становилось скучно. Но с Эриком все идет не так. Этот омега… особенный. Цепляет полностью. Пленит. «Теперь мне нужно не только его тело», — осознает он, посмотрев на милое личико. В груди внезапно возникает странное щемящее ощущение. Будто блаженство и боль одновременно. Странно… Почему он так себя чувствует? Эта неописуемая нежность… Гилберт очень давно не испытывал подобного. Разве что в детстве, когда был еще не искореженным всем, что выпало на его судьбу. Это желание оберегать, заботиться, сделать счастливым, присвоить себе, эта жгучая ревность, страсть, нежность при взгляде на него — и есть любовь? Это люди называют любовью? Гилберт осторожно встает, накинув на омегу одеяло. Смотрит на него, не моргая. Еле как отводит взгляд, вставая. Эрик, это последнее его наслаждение в этой жизни. Скоро все кончится. Месть — единственная причина, из-за которой он до сих пор не сломлен. Только она вела его долгих двадцать лет. Когда-то в прошлом он поклялся — справедливость восторжествует. Все еще дальнейшее существование сводилось к планированию отмщения. Гилберт погружается в воспоминания, прокручивая в голове все, что пережил. Он выходит на балкон и выдыхает. Холодно… Он родился в семье военного. Второй сын, альфа, наследник, гордость семьи и долгожданный ребенок. Его отец стал тогда уже генералом. Гил всегда его помнил, как самого честного и преданного родной стране. Отец научил его многому, пытался сделать из него человека слова и чести, с привитыми понятиями морали. И Гилберт бесконечно сильно был к нему привязан, больше, чем к папе и старшему на шесть лет брату-омеге. Они жили хорошо. Считались зажиточными людьми — свой дом-особняк, большое состояние, доставшееся в наследство от дедушек, машины, несколько квартир и личный самолет. Гилберт не знал беды, ему пророчили счастливое будущее и карьеру военного — мол, пойдет по стопам отца, раз он так на него похож. Маленький Гил тоже так считал. Но в одно раннее утро наступил переломный момент. Прогремели первые взрывы. Началась война. Отец сорвался слишком быстро, бегло поцеловал Гила в макушку, обнял супруга и старшего сына и исчез за дверью. Больше Гилберт его не видел. Никогда. Это было вторжение с двух сторон. Две соседние более крупные страны решили наконец решить, чьей колонией станет эта земля. И раз поделить путем тайных переговоров не вышло, развязалась бойня. И происходила она как раз на землях, которые они не смогли мирно разделить. И, естественно, войска его страны попытались дать отпор обеим «империям». Гилберт тогда не понимал, что к чему. Он ничего не смыслил в политике. Ему было невдомек, почему отец так внезапно уехал, и почему папа плачет. Им не повезло жить на территории, где и развернулись боевые действия. Мирные жители тысячами кинулись бежать. Портовый городок — самый важный промышленный центр — содрогался от скинутых на него бомб. Папа быстро собрал основные вещи, взял их с братом за руки и отправился в аэропорт. К личному самолету, которым можно полететь в безопасное место. Но Гилберт воспротивился — он никуда не хотел лететь без отца. Он не собирался его тут оставлять. Папа пытался пояснить, что их глава семьи сейчас защищает их дом, но Гилу было не понять, что есть долг и патриотизм. Он лишь не хотел разлучаться со своим родителем. Но папа с братом силком потащили его к аэропорту, давая понять, что они полетят без отца. И тогда-то Гил взбушевался и вырвался. Он кинулся прочь, да так быстро, что его не сумели догнать. Он бежал по памяти к главному военно-управленческому зданию, куда обычно ездил отец «на работу». На улицах был хаос, пробки, люди в ужасе бежали, кто куда. Издалека слышались взрывы, в небе летали истребители, их гул пробирал до костей. Но Гилберт уверенно бежал. И добежав, увидел, что все в огне. Здание было уничтожено. Он все звал отца, спрашивал про него людей. Не знал, где его искать. А время близилось к обеду, холодное осеннее солнце не грело, но светило, словно затуманенное дымом от пожаров и душами погибших людей. Вскоре папа и брат его нашли. Начали ругать — мол, из-за его побега они потеряли целых три часа, и если бы не он, они были бы уже в безопасности. Вместе с ним они снова поехали в аэропорт, но не успели — на полпути прогремел мощный взрыв. Аэропорт вместе со всеми не вылетевшими самолетами был уничтожен десятком ракет. Их самолет тоже не уцелел. Папа среагировал быстро и направился с ними в порт. Там еще отбывали суда, полные беженцев, покинувших свои дома в поисках спасения. Старший омега решил переправиться морем на другой берег их страны, в Центр, где было намного спокойнее. Припортовая территория оказалась заполнена толпой людей. Гилберт видел, что в порту есть еще корабли, способные перевезти большое количество мирного населения. Но… неожиданно пришли офицеры и сказали, что свыше был отдан приказ отправить корабли в другое место. И они отбыли, не взяв на борт ни одного человека. Началась паника. Вскоре и на порт прилетела бомба, упавшая в море неподалеку. Люди бежали, началась давка, многие падали на землю, а другие топтались по ним, забивая насмерть. Они втроем оказались в самом эпицентре. Брат неожиданно споткнулся, Гил кинулся ему помогать и они оба оказались на земле, а встать уже не могли. Папа прикрыл их собой, принимая на себя все удары ног и чемоданов толпящихся людей. Гилберт крепко в него вцепился, чувствуя такие же крепкие папины объятья. Кто-то пнул его по голове и Гил отключился. И когда пришел в сознание, он обнаружил на себе тяжесть. Папа по прежнему обнимал его и брата, только уже не так крепко. Он был холодным. И не дышал. Гилберт смотрел в серое небо, застланное дымом, смотрел на солнце, слышал чаек, словно смеющихся — или плачущих — над людским горем, и он словно сам прекратил дышать. Гил просто лежал так без движения. И смотрел. Бездушное небо отвечало ему песнями чаек и гулом взрывов вдалеке. Он лежал так до тех пор, пока брат не растормошил его и не вытянул из-под холодного тела. Омега плакал. Вокруг валялись тела умерших в давке, стонали раненные, звали на помощь. А Гил смотрел в небо и не мог опустить взгляд на лицо папы. Папы, который умер, защищая их собой. Гил смутно помнит, как вместе с братом тащил его тело. Как на кладбище старый дедушка-сторож помог его похоронить. Все было как в тумане. Но где же отец? Когда он их найдет, когда заберет?.. Некоторое время они там и жили, в домике сторожа на кладбище. Ранимый старший брат все время плакал, а Гилберт хотел казаться сильным — как и учил отец — и успокаивал его, хотя сам видел перед глазами то серое небо в порту и ничего кроме. Война продолжалась, но сюда не доходило новостей. Кладбище было переполнено свежими могилами — старик вместе с братом — Милли — хоронили всех, кого находили в округе. И даже он, десятилетний мальчишка, помогал. Так они и жили в тревожной неизвестности. Но через пару дней в их домик заглянули солдаты в чужой форме. Иностранцы, чьего языка Гилберт не понимал. Они схватили приглянувшегося им омегу, а когда дедушка с Гилом вступились за него, те их избили. Гил снова отключился. Пришел в себя рядом с трупом сторожа. Он сразу кинулся искать брата, и нашел его, едва живого и стонущего от боли, между могил. Его изнасиловали и бросили умирать. Гилберт дотащил омегу в дом и уложил на кровать, обмыл его раны. После сам похоронил старика. Они с братом снова остались вдвоем. Милли словно умер внутренне, он теперь не плакал, но был мрачным и походил на живой труп. Омежка всегда был мечтательным и скромным, верил в любовь и строил воздушные замки, но реальность оказалась слишком жестокой и навсегда его сломила. Они решили искать свой дом, думая, что отцу будет легче найти их там. В городе было небезопасно, почти все строения были разрушены или повреждены, целые кварталы выгорели дотла. Стоял смрад разлагающихся трупов людей и животных, и перестрелки воюющих сторон продолжались. Они обнаружили свой дом в руинах — и еле узнали когда-то родное место. Гил все время думал, где же отец. Почему он покинул их одних, почему не ищет, не пробует спасти? Гилберт плакал, молился, проклинал, но второй родитель все не приходил и не приходил. Только неделю спустя Гил с братом узнали по радио, что их отец умер в первый день войны. Отчаянно бросился в гущу противников. Подорвал вместе с собой вражеского командира и многих стратегов. Поступил смело, как и всегда. Герой. И снова серое небо застыло кадром перед глазами. Снова Гил чуть ли не весь день лежал на земле и смотрел, он попросту не мог встать. Его с братом нашли какие-то добрые люди и забрали с собой, они все вместе под обстрелами выехали из зоны военных действий. Гилберт отрицал смерть отца. Он не мог поверить. Его мозг еще долго отказывался это воспринимать. Они обосновались в небольшом городе. Сначала с едой им помогали другие люди, но вскоре у них перестало ее хватать и для себя. Брат начал куда-то пропадать. Но приходил он на утро со свежим хлебом и деньгами — кормил и его, и других детей, которые тут жили. От старших Гил тогда услышал — «Бедный омежка. Стал проститутом, только чтобы выжить»… Так прошел год. Отношения между Гилом и братом испортились в край, омега стал дерганым, холодным и игнорировал его. Тогда Гилберт уже знал, что его брат действительно продает свое тело за деньги и еду. Он сам видел, как к омеге приходили клиенты и уединялись с ним в отдельной комнатке. Порой после таких визитов Милли еле дышал, он был ранен, со следами пальцев на шее или порванным нутром. Но терпел. Гил же помогал на ферме, стараясь принести доход и облегчить участь брата. «Больше тебе не придется заниматься проституцией», — говорил он, принося очередные монетки или хлеб. Но Милли смотрел на это и отворачивался. Он не прекращал. Даже имея другие пути заработка. Гил не мог его понять. И однажды он так и спросил — почему? На что Милли взбесился и в ярости закричал: «А я уже не могу жить иначе, разве до тебя не доходит?! Это ты виноват! Это все ты! Если бы ты тогда не сбежал, мы бы не кинулись тебя искать, мы бы успели улететь на самолете и были бы все живы и здоровы! Папа был бы с нами! А я… а меня бы не… тогда на кладбище… и мне бы не пришлось стать тем, кем я сейчас являюсь», — и Милли горько заплакал. А на утро его нашли мертвым в собственной постели. У него остановилось сердце. Так Гил остался один с невыносимым грузом вины. Слова брата навсегда засели в его голове. И правда — если бы он не капризничал и остался с папой, они бы втроем улетели в Центр. Их самолет успел бы покинуть аэропорт и пересечь море. Но… его решение сбежать стало фатальным для судеб двух его родных людей. Он впал в оцепенение, снова взгляд застилало небо, в голове туман, в свои почти двенадцать Гил уже не видел смысла жить: повзрослел слишком рано, хотя с виду ребенок ребенком. Чтобы продолжать существовать, ему нужна была цель. И вскоре он ее нашел. В его руки попал один репортаж-расследование. В нем говорилось о настоящих причинах войны, обо всем, что к ней привело, и о действиях правительства, которые лишь усугубили ситуацию. Так Гилберт узнал, что их главный министр — глава парламента, Бранар Чед — давно вел тайные переговоры с обеими «империями» отдельно. И каждой обещался в экспорте всех полезных ископаемых, ресурсов, зерновых культур. Обещал беспрекословное подчинение. И — скорее всего, случайно — его действия привели к столкновению двух сторон. Чед не смог усидеть на двух стульях одновременно. Конфликт разгорался все сильней, но никто и подумать не мог, что разразится настоящая война. Но она началась. И снова Бранар Чед начал принимать череду ошибочных решений — метался словно в агонии, не понимая, как все это остановить. Бесспорно, министр хотел сохранить целостность страны, которой правил. Однако его действия повлекли за собой обратный эффект. Но что поразило Гила, так это тот самый бесчеловечный приказ Чеда о прекращении эвакуации населения кораблями. Просто потому, что министру нужны были суда, чтобы перевести свои многочисленные пожитки, деньги, яхты, сотни коллекционных авто на другой берег моря. Именно Чед отозвал те корабли, на которых могли эвакуироваться Гил со своим папой и братом, да и тысячи других беженцев. Они все были бы живы, если бы не тот приказ. Бранар пренебрег жизнями людей ради собственных богатств. Гилберт все больше погружался в биографию Бранара и обнаруживал, что тот уже не раз ставил собственные блага выше благ других. Что он бессовестно наживался на простых рабочих людях, что годами вел политику обмана, выставляя себя святым, а на самом деле покрывая коррупцию. И что самое возмутительное — Бранар сбежал и был в безопасности, жил себе дальше, припеваючи, пока на фронте гибли люди. Ненависть к Чеду возросла настолько сильно, что Гил пообещал, что однажды отомстит ему за все. Если бы не Бранар, этой войны, возможно, не было бы вообще. Гил пообещал себе и почившему отцу, что наступит день, когда и он исполнит свой долг. Убьет Бранара Чеда. Позже ему пришлось выживать. Бороться за кусок хлеба, учиться драться и использовать оружие. Гилберт каждый вечер метал ножи, он отточил это умение настолько, что мог попасть в цель даже с закрытыми глазами. Он тренировался. Представлял вместо цели Бранара — и только это успокаивало его злость. После он встретил Марка, будущего главу преступной группировки. Тот взял его под свое крыло, практически используя его ловкость и удачливость для «зачистки» неугодных. Гилберт убивал. Много убивал. Всех, на кого ему указывал Марк. Он решил, что любыми способами прорубит себе путь к Бранару. Годы шли. Война закончилась, оставив страну в разрухе. Обе воюющие «империи» распались, исчерпав себя. Остальной «цивилизованный» мир закрыл глаза на эти клочки земель, будто их и вовсе не существует, как не существовало для них этой нелепой войны. И теперь проживающие тут люди пытаются хоть как-то выжить. Уровень преступности зашкаливает. Ни о какой безопасности и правовом регулировании не идет и речи. А там, в Центре, практически нетронутым войной, не знает ни горя ни беды Бранар Чед. Богатый и здоровый, не осужденный никем за деяния. Наслаждается жизнью, продолжая являться чуть ли не главной персоной среди коррупционеров, и плевать, что его карьера как политика завершена. Его ненавидят многие, но он — недоступен для простых смертных. Гил уже пытался к нему подобраться не раз. Но у Бранара слишком хорошая охрана. И план, как убить его, возник сам собой. Гилберт постепенно проникнет туда, став одним из охранников Чеда, потом прикрепит к себе незаметную взрывчатку, кинется на него и подорвет его вместе с собой. Это стопроцентно рабочий план. Бранар умрет, и цель жизни Гилберта будет исполнена. А значит, жить дальше ему самому незачем. …Гил никогда не был похож ни на отца, ни на папу. Он не защищал свое, не боролся смело во имя других, все что он делал — прятался. Скрывал свою боль десятилетиями, прикрывал то пьянками, то очередными драками. Гил считал, что он жил одним днем, но не учел, что этот самый «один день» — это день, когда из-за него умер папа. То серое небо навсегда застыло перед глазами, и пелена эта до сих пор не растаяла. Ему было всего десять. Сейчас ему тридцать. Тот маленький мальчик, сломленный и расколотый, так и остался внутри него. Ни капли не вырос. Гилберт нервно вдыхает прохладный вечерний воздух. Ему снова жутко хочется закурить, хотя он давно бросил. Теперь у него новая зависимость. И только эта пагубная привычка с таким милым личиком и заразным смехом спасает его от себя самого. От укоризненного взгляда десятилетнего мальчика из зеркала, который в один момент потерял все. Гилберт заходит обратно в комнату в поисках своего лучика света. И надо же… Как, однако, жестока судьба. А ведь Эрик, оказывается, супруг сына Бранара Чеда. И папа его внука, Майка. Эти двое омег, к которым успел привязаться Гил по злой шутке судьбы, связаны с тем, кого он должен убить. Он быстро подходит к кровати, быстро наклоняется и в почти отчаянной попытке побега прижимает спящего Эрика к себе. Омега просыпается и вяло обнимает его за плечи. — Ну что, захотелось нежности? Ах, ты так крепко… Постой, ты меня сломаешь, Гил, — сдавленно смеется омега, и Гилберт тут же осознает, что слишком сильно его обнял, будто хотел сделать частью себя, приклеить, чтобы больше никогда не терять. Он ослабляет хватку и неровно вдыхает запах омеги, теперь он вместо сигаретного дыма, так же успокаивает и дарит мгновенное забвение. — Гил, что на тебя нашло? — Эрик смотрит на него чистыми зелеными глазами. И в этом взгляде больше нет жгучей ненависти. Но и любви тоже нет. — Гил? — Не покидай меня, — только и хрипит он севшим от долгого молчания голосом. — До последнего вдоха. — Выкупишь — и я весь твой, — смеется Эрик, но тут же стихает, наверняка заметив его настроение. — Что с тобой? Ты сам не свой… — Все нормально, — выдавливает он, поглаживая лицо Эрика. Берет его в ладони, проводит большими пальцами по щекам. Кожа очень мягкая… Он бы сделал все возможное, продал душу, будь она у него не пропита, лишь бы вытащить Эрика из борделя. Но… покалеченные души нынче на рынке пойдут за копейки. После войны их слишком много. Гилберт жадно припадает к губам омеги. Опрокидывает его на кровать и нависает сверху, продолжая целовать. Эрик абсолютно голый, зацелованный им везде. Омега смеется в его губы и отвечает с не меньшим жаром. Прекрасен… как же он прекрасен… Гилберт целует его, сжимает в своих руках и осознает, что больше никому его не отдаст. Теперь он точно сделает все, чтобы освободить Эрика. Все, вплоть до убийства Джоела. Омега слишком быстро воспламеняется. Целует более настырно, проворными ручками забираясь к нему в штаны. Но Гилберт отстраняется от него и внимательно смотрит в глаза. То осеннее небо, застывшее вечным кадром в голове, редеет, теряясь где-то на фоне зеленых глаз. Его спасение… — Ах, я… Боже, Гил, до рассвета осталось полчаса, давай быстрее, — говорит Эрик, приподнимая его майку вверх и пытаясь ее стянуть. — Я хочу тебя… — Какой ненасытный, — рыкнул Гилберт, вмиг забывая обо всем на свете. Мир сужается до одного-единственного омеги. Для него существует только Эрик, ни прошлого, ни будущего нет. Страстные поцелуи перерастают в не менее бурный секс. Гил берет его быстро, в спешке, почти беспощадно грубо, но Эрику это так нравится, что омега кончает несколько раз подряд. Кричит в экстазе его имя, стонет, и эти звуки прекрасно переплетаются с громкими чвоками и шлепками. Гил теряется в этом. Приходит в себя, тяжело дыша и лежа на омеге, он снова кончил внутрь. Залил его нутро спермой. — Мне так нравится… — кое-как выговаривает Эрик, красный-красный и с поплывшим взглядом, — нравится, когда она внутри… Ох, что я несу, — отворачивает голову, но Гилберт поворачивает обратно, посмотрев ему в лицо, освещенное первыми лучами солнца. Сердце сжимается и замирает. — Я люблю тебя, — внезапно для себя говорит Гилберт. Эрик распахивает глаза и приоткрывает рот. Поворачивает голову в сторону, грудная клетка нервно вздымается раз за разом. — Я люблю тебя, Эрик, — повторяет он и наклоняется к его уху. — Люблю… В этот момент Гилберт абсолютно счастлив и несчастен одновременно — в равной степени. Эрик ему не отвечает. Никогда не ответит. Все, что Гил может — купить его тело. Любовь за деньги не купишь. Он выдыхает и утыкается носом ему в шею. Чувствует руки омеги, скользящие по плечам. Наступил рассвет.