Благословленный одиночеством

Саша с Глебом редко ругались, правда. Объективно редко. Оба были достаточно взрослыми и сдержанными людьми, чтобы уметь решить все вопросы еще до возникновения конфликта; а если уж спора избежать не удавалось, то, по крайней мере, аргументированно высказать свою позицию и прийти к некому компромиссу у них получалось всегда. Получалось раньше, но не теперь. Последний их разговор, как на него ни посмотри, был самой настоящей ссорой, от которой каждый из них не мог отойти вот уже несколько дней. Когда Глеб только завел речь о том, что собирается переехать в Америку, Саша решил, что это шутка. А потому он лишь посмеялся немного, не понимая, почему его партнер так по-дурацки серьезен. Правда, когда до Саши дошло, что Глеб и не пытался шутить, самому ему тоже стало совсем не до смеха. Вот и в этот вечер, придя домой с работы и проведя ужин почти в полном молчании, они снова начали разговаривать и почти сразу на повышенных тонах. – Я просто не понимаю тебя, Глеб, – говорил Саша, повернувшись к нему спиной, делая вид, что занимается сортировкой тарелок в кухонном шкафу. – Я тебе уже все объяснил, что тут непонятного? – взвинчено переспросил он, и Саша понял, что говорить сейчас что-то бесполезно. Он спокойно убрал посуду, расставил все по местам и с тихим «давай поговорим позже» ушел в комнату. Следующим же вечером ссора разгорелась внезапно, но стала самым настоящим пожаром: кажется, сдерживаемые эмоции прорвались наружу, и они позволили себе начать кричать друг на друга. – Неужели ты не понимаешь, перед каким выбором ты меня ставишь? – теряя последнее самообладание вопил Саша из угла комнаты, в то время как Глеб сидел почти в противоположном. – Перед каким? – грозно сверкая взглядом спросил Глеб. – Ты заставляешь меня выбирать между дочерью и тобой, неужели ты этого не осознаешь? – Что за бред ты несешь, с чего это? – Ну сам подумай! Ты предлагаешь мне уехать с тобой в Америку. И не на каникулы, знаешь ли. Ты предлагаешь мне туда иммигрировать! Скажи пожалуйста, как ты себе представляешь наше общение с дочерью? – Ты можешь видеться с ней как угодно часто. Она может к нам приезжать… – Ну конечно, у нас же Америка в часе езды буквально, да? Рукой подать. Да я при таком раскладе в лучшем случае буду видеть ее… ну сколько? Раз в полгода? Раз в год? Ты не понимаешь, Глеб. Я ведь хочу быть рядом с ней. Глеб все так же тяжело смотрел на Сашу исподлобья, а тот, очевидно, устав надрываться, подошел ближе и устало опустился на стул. Даже в такие моменты нервного потрясения в его движениях сквозила лишь грация, и им невозможно было не залюбоваться. – Я и так не самый примерный отец, – сказал он негромко, на что Глеб, как бы ни был раздражен, тут же возразил: – Ты прекрасный отец. – Нет, вовсе нет, – покачал Саша головой, – я обещал, что буду с ней рядом все время. Но даже сейчас, когда я под боком, у меня не получается это осуществить. Постоянная работа, репетиции, гастроли… Я хотел бы видеть ее каждый день! А сколько мы видимся на самом деле? Хорошо если пару раз в неделю. И это при том, что я от нее в шаговой доступности. Что же будет, если я улечу в Америку, мм? Я же буквально… потеряю ее. Пропущу все важные события ее жизни. Меня не будет рядом, когда она будет нуждаться во мне. Не будет рядом, чтобы разделить с ней ее радости, ее победы или горести. Я не буду видеть, как она растет, как набирается жизненного опыта… Я не смогу в этом поучаствовать, понимаешь? Саша говорил об этом с таким жаром, что у него аж щеки покраснели. Глеб слушал его внимательно, а на лице застыло выражение горечи. – Я знаю, что ты очень любишь ее, – сказал он негромко. – Тебя я тоже люблю. Именно поэтому и говорю, что ты заставляешь меня выбирать. Той ночью они, вроде как помирившись, переспали, но буквально на следующее же утро, стоило им вновь заговорить, как вернулось прежнее напряжение. Единственным возможным способом не ссориться внезапно оказалось не разговаривать вообще. А Глеб с Сашей, привыкшие обсуждать друг с другом все до последней мелочи, словно оказались пойманными в ловушку. Единственным объединяющим фактором оставалась постель, но и время, проведенное в ней, поначалу сократилось, а спустя пару месяцев и вовсе сошло на нет. Как бы мужчины не пытались найти компромисс, это впервые в жизни у них не выходило. Любой разговор, даже самый нейтральный, начинал выливаться в ругань. Саша искренне пытался понять Глеба, но не мог. У него просто не укладывалось в голове, как его всегда такой понимающий, внимательный и чуткий мужчина за короткий промежуток времени превратился в каменную стену, об которую разбиваются любые разумные аргументы. Обида, невольно растущая в Сашиной душе с каждым днем, заставляла его сторониться Глеба и избегать не только прикосновений к нему, но даже лишних разговоров – они, бывшие всегда только источником радости и успокоения, сейчас стали самой главной причиной для разочарования и боли. Иногда ему хотелось сделать как раньше – прижаться к Глебу покрепче, согреться в его руках, но стоило ему наткнуться на упрямый и непоколебимый взгляд зеленых глаз, как желание пропадало мгновенно. И Саша лишь поджимал губы, разворачивался и исчезал в другой комнате, чтобы не развивать конфликт. Но уходить от проблем получалось не всегда: периодически один из них не выдерживал, и ссора разгоралась с новой силой. В один из вечеров Саша снова поругался с Глебом из-за переезда, несколько раз крикнув о том, что никуда не двинется из этой страны, и ушел, громко хлопнув дверью. Он не представлял, куда именно направляется: одна темная улица сменяла другую, пока он пытался собрать мысли в кучу, но ему не удавалось сосредоточиться ни на одной из них. Голова будто кипела, а в груди нестерпимо жгло от злости и обиды. Эти чувства поглощали его, и Саша понял, что если не поделится переживаниями с кем-то близким, то его просто разорвет. Пройдя еще несколько переулков, он оказался рядом с домом девчонок, и, недолго думая, завернул в знакомый подъезд. Сидя на кухне и обнимая ладонями чашку горячего чая, он смотрел на Катю больными глазами и не мог ничего из себя выдавить. Она тактично молчала, делая вид, что ее совсем не удивляет ни его внезапный неоговоренный визит, ни странный внешний вид. Саша между тем устал подбирать слова и решил просто вывалить самую главную информацию сразу. – Глеб собирается уехать в Америку. Похоже, мы расстаемся. И стоило ему произнести эти слова, как его будто прорвало. Саша стал рассказывать о двух последних месяцах, о том, что происходило между ними; о том, как он пытался объяснить Глебу свое нежелание переезжать и причины остаться. Катя слушала его с открытым ртом, периодически хмурилась, но ничего не комментировала. Когда же Саша выдохся и ненадолго замолчал, она спросила негромко: – Саш… А ты уверен в принятом решении? Ты же любишь Глеба. Как ты сможешь без него? Или вы планируете поддерживать отношения на расстоянии, если ты останешься в России? – Да ничего мы не планируем. Мы только ругаемся, больше ничего. Он скоро будет жить в другой стране, а ты знаешь мои мысли по этому поводу. Отношения на расстоянии – это всего лишь растянутое во времени расставание. – Почему его вообще так переклинило на Америке? Мне казалось, он вполне счастлив и здесь… – Знаешь, мне тоже. Но, как выяснилось, его амбиции идут куда дальше границ нашей родины, – Саша угрюмо хмыкнул, – его даже бизнес, который он здесь построил, не останавливает. Говорит, мол, там возможностей больше, перспективы шире. И он уже даже нашел того, кому он продаст театр. Саша отчаянно покачал головой и замолчал. Буквально вся жизнь, так тщательно и долго ими выстраиваемая, рушилась у него на глазах. А он просто стоял и смотрел на это со стороны, потому что не в силах был абсолютно ничего с этим поделать. – Но что он тебе-то предлагает в Америке делать, интересно? – вклинилась Катя в его грустные мысли, – здесь ты актер, ты популярен и хорошо зарабатываешь. Что, по мнению Глеба, ты должен делать там? Просто быть его мужем? – Вот именно! – воскликнул Саша, словно подзарядившись злобной энергией, – я ему об этом столько раз твердил! Здесь я уже заработал свою репутацию, нашел своего зрителя. Там… мне нужно будет начинать все с нуля. И никто, абсолютно никто не может мне ничего гарантировать. Это все-таки Голливуд, там куча талантливых артистов, которые, в отличие от меня, еще и не являются иностранцами. Я говорил ему: «Даже если представить на секунду, что мне не нужно оставлять здесь дочь. Допустим. Но ведь ты предлагаешь заодно бросить и мою любимую работу!» Катя лишь покачала головой. А Саша продолжил горько: – Он не понимает и не принимает ни одного из этих аргументов, Кать. Он будто внезапно оглох: совершенно меня не слышит. Только твердит постоянно, что там нас ждет лучшее будущее. Очевидно, Глеб рассчитывал, что я мгновенно соглашусь на его предложение, может даже ожидал, что приду от него в восторг. Но когда я стал сопротивляться… он будто встал в позу. Его ничего не способно сейчас переубедить: он как баран, который ни за что не отступится, пока не проломит башкой стену. Ты можешь себе представить, какой он упрямый. Я, в общем, это качество в нем всегда ценил: без упрямства он не смог бы добиться того, что имеет сейчас. Вот только проблема в том, что Америка для него… что-то вроде идеи-фикс. И он ни за что от нее не откажется, что бы ему это ни стоило. Даже меня. – Саш… Может, ты все же поедешь с ним? Катя уставилась в его глаза, всем видом показывая искренность своих слов. Она очень хотела для него счастья, по-настоящему. Саша был одним из немногих людей в ее жизни, ради которых она прошла бы через огонь, воду и эмоциональную травму. Но Саша, посмотрев на нее несколько минут, лишь медленно покачал головой. – Нет. Я не могу. Я не уеду от дочери на другой конец света, если только меня не принудят к этому какие-то не зависящие от меня обстоятельства. И кроме того… Я попросту не вижу себя там. Не думаю, что Америка моя страна, как бы замечательно там не относились ко всякого рода меньшинствам. Это не моя мечта, а его. И он, похоже, выбирает мечту вместо меня. Тем вечером Саша пришел домой поздней ночью и, как бы ему не хотелось уйти спать в другую комнату, он силой заставил себя направиться в их общую спальню и лечь рядом с Глебом. Тот уже давно спал, размеренно и спокойно дыша во сне. Он лежал на боку спиной к Саше, и только обнаженное плечо размеренно приподнималось и опускалось в такт дыханию. Саша лежал и думал о том, как много всего они вместе пережили. Сколько сложных вопросов решили, ко скольким компромиссам вместе пришли. Ему до сих пор казалось чем-то противоестественным то, что они настолько по-разному рисуют себе «светлое будущее». Саша точно знал, что в его мире это самое будущее невозможно без дочки. Правда, как оно возможно без Глеба, он пока тоже не представлял. Саша осторожно приблизился к лежащему рядом мужчине и легонько погладил руку Глеба кончиками пальцев. Тот никак не отреагировал, потому что давно привык к Сашиным прикосновениям: все-таки Саша всегда был очень тактильным. Саша смотрел на дорогой его сердцу силуэт и чувствовал, как нестерпимо болит в груди. Он уже сейчас знал, чем все закончится. Уже сейчас понимал, к чему все идет, хотя вроде никаких окончательных решений они друг другу еще не озвучили. И понимание это, болезненное, острое, заставляло Сашу хотеть схватить Глеба, прижать к себе и никуда не отпускать. Но он понимал, что уже поздно. Вот прямо сейчас – поздно. И хотя Глеб лежит рядом с ним, на одной кровати… На самом деле он уже за тысячи километров. Пусть пока не физически, но мыслями точно. Он, пытаясь совладать с эмоциями, ткнулся лбом в Глебову спину, обнял его и прошептал чуть слышно: – Пожалуйста, не оставляй меня. Прошу. Пожалуйста, не уезжай. А тем временем Глеб смотрел широко распахнутыми глазами на противоположную стену и пытался ничем не выдать того факта, что на самом деле не спит. Потому что если бы он раскрыл себя, то единственной фразой, которую он мог сказать в ответ, было бы «Я не могу».