Благословленный одиночеством

Макс ехал в темноте сквозь снежный буран по узкой, не до конца расчищенной дороге. Ехал медленно, но отнюдь не потому, что разгоняться было опасно или не удобно. Казалось, у него просто не было сил двигаться быстрее, даже на машине. Вокруг, словно в насмешку над его горем, царила настоящая зимняя сказка. Деревья были завалены снегом так сильно, что их аж клонило к земле. Пышные сугробы впечатляли высотой чуть ли не в человеческий рост. А пушистые снежные хлопья, завершая картинку, кружили в воздухе и медленно падали на лобовое стекло. Казалось, что они танцуют неторопливый и изящный, понятный только им, танец. Макс отмечал красоту происходящего за окном только краешком сознания. Он всегда любил вот именно такую, полноснежную, настоящую зиму. А в своем родном городке он любил ее вдвойне: ведь здесь все такое близкое, такое свое. И сейчас, когда он ехал по знакомой лесной трассе, в любой другой ситуации сердце его бы радостно заходилось от ностальгии. Но сейчас оно только сжималось от боли все сильнее и сильнее, и ему требовалась вся сила воли, чтобы не заплакать. Зачем он сдерживался? Макс и сам не понимал. Он просто не привык плакать, даже если находился один. «Мальчики не плачут» – постулат, слишком сильно и крепко вдолбленный ему в голову. Наверное, мама, беспрестанно повторяя ему это, не вполне понимала, какой отпечаток на характере сына тем самым оставляет. Впрочем, Макс не винил маму. Он ни за что и ни в чем ее не винил, только лишь очень скучал. А еще гадал, нашли ли они с папой друг друга… там. В глазах защипало почти невыносимо, и Максу пришлось сбросить скорость до самого минимума, такого, что медленней можно было только стоять. В голове крутились обрывки всего произошедшего за несколько последних дней, и как Макс их не гнал – все же не мог полностью от них избавиться. Он только что отвез домой свою тетю, живущую в деревне и очень сильно помогшую ему в организации похорон и всего остального. Она была доброй, но уж слишком надоедливой: ее беспрестанные «голубчик», «сынок» – хотя никакой он ей сынок даже близко не был – и прочие раздражающе-ласковые прозвища все еще звенели в голове Макса назойливой трелью. Визуальные картинки похорон, будто кадры, мелькающие у него в голове, казались ненастоящими, выдуманными и весьма сюрреалистичными. Бледное лицо папы, совершенно на него не похожее; промерзшая до основания земля; бесконечные кладбищенские кресты, и люди-люди-люди, почти все – совершенно незнакомые. Он краем уха улавливал, о чем они шептались. «Да, похоже, инфаркт! Да, у них, наверное, у обоих было больное сердце. Да, конечно, очень жаль…» Максу не только не хотелось, но даже страшно было бы вступать в подобные разговоры. Что он мог им сказать? Он-то знал правду, но людям (даже верующим и склонным к мистицизму) это могло бы показаться смешным. Дело было, разумеется, не в том, что он был старше. Макс как никто другой знал, что папа просто… не смог выжить без мамы. Не физически, конечно, а морально. Он любил ее и любил сильно, кому как не единственному сыну было знать об этом. Когда мамы не стало, отец погрузился в себя и стал еще более угрюмым и неразговорчивым, чем раньше. Макс, занятый своими проблемами, да и в принципе с папой в глубоко-доверительных отношениях никогда не бывший, не знал, чем можно было ему помочь. У них было одно общее горе, но вот переживали они его в одиночку. И папа не пережил. Так что же, говорить всем вокруг, что он умер потому, что мама скончалась раньше него? Глупость какая. Кто вообще в такое поверит. И сейчас, медленно двигаясь по темной ночной дороге, Макс старался вспомнить мамины похороны, тоже случившиеся не так давно… Но почему-то ничего не всплывало в памяти. Он будто выкинул из головы тот день и не смог бы даже вспомнить, как выглядело мамино лицо, когда он взглянул на него в последний раз. Все. Сил ехать больше не было. Макс остановился, в буквальном смысле заехав в сугроб – ибо как таковой обочины здесь не имелось – и выкарабкался из машины. Лес оглушал тишиной. Когда падает снег, тишина совершенно особенная, ее ни с чем не сравнишь. Даже шум деревьев стихает, и тебя словно окутывает приятный вакуум. В нем нет ни звуков, ни запахов, ни ощущений. Это идеальное место, чтобы успокоиться, вот только чувства выключить никак не получалось. Макс пытался осознать один простой факт с того самого момента, как впервые услышал ужасную новость. Он остался один. По-настоящему один в этом мире. Разумеется, у него есть родственники, взять хотя бы ту же болтливую тетю, но… Это ведь не в счет. Они ему чужие и по сути, и по духу. Он не общался с ними годами и только на похоронах увидел некоторых из этих людей впервые за последний десяток лет. Макс всегда безумно любил родителей. Особенно, конечно, маму: он ценил ее, уважал и очень во многом ей доверял. С папой настолько близки они не были, но вот теперь, потеряв и его… Макс понял, что папа был последним по-настоящему родным и близким ему человеком. Пусть они почти никогда не говорили по душам, пусть во многом друг друга не понимали… Он и не осознавал, насколько на самом деле рассчитывал на него после смерти мамы – во всех смыслах. А теперь что? Жена ушла от него, забрав дочку и не собираясь ее возвращать. Мама умерла, и следом за ней отправился и папа. Что осталось у Макса? Ради чего ему вообще жить? Он очень хотел знать ответ на этот вопрос, вот только ответа не было. Подставив лицо под падающие снежинки, он постарался успокоиться, но какое там. Надеясь взять себя в руки, Макс вновь уселся за руль и, набрав скорость чуть побольше, направился в город. Впрочем, стоило ему въехать на его территорию, обозначенную всего лишь маленьким придорожным знаком, он тут же сообразил, что путь у него сейчас один. В пустой – теперь уже окончательно – родительский дом. Это было невыносимо. Поэтому Макс продолжил колесить по городу, даже не задумываясь особо, куда едет. Полагался на почти мышечную память: он столько раз исходил и изъездил эти дороги, что мог ориентироваться на них даже с закрытыми глазами. Воспоминания, словно фильм в обратной перемотке, продолжали крутиться в голове. Макс вспомнил тот день, когда ему позвонили с сообщением про папу. И тот вечер, когда он увиделся с Сашей, чтобы сказать ему об этом. Макс сам не знал точно, почему это было так отчаянно необходимо: дать Саше знать, что случилось. И еще меньше он понимал, почему ему так нужно было то объятие, которое Саша подарил ему незамедлительно: долгое, сочувствующее и понимающее. Наверное, их первое в жизни объятие не несущее ни малейшего романтического или сексуального оттенка. В тот момент, когда Саша, с полными ужаса глазами притянул его к себе, они двое не были ни бывшими возлюбленными, ни врагами, ни друзьями. Они были просто двумя людьми, на мгновение, кажется, понявшими друг друга до самого конца, до самой глубины. Воскрешая сейчас этот отрывок в своей памяти, Макс на короткий миг перестал чувствовать боль, поглотившую его сердце. Он словно вновь ощутил тепло, окутавшее его вместе с Сашиными руками, и глубочайшее осознание того, что его понимают и ему соболезнуют. «Мне так жаль» – это все, что прошептал ему Саша тогда, но Максу казалось, что эти слова были лучше любой проникновенной речи и любых ненужных никому причитаний. Саша ничего больше не сказал ему, а у Макса и подавно не было сил на разговор. Они так и расстались, не вымолвив больше ни слова. Саша на прощанье лишь придержал Макса за плечи, словно говоря «держись», но при этом молчал. Так они и разошлись, больше не взглянув друг на друга. А Макс в ту же ночь отправился в путь: он понимал, что должен будет срочно решить все вопросы и все организовать самостоятельно, просто потому что… больше некому. Больше никого не осталось. Следующие дни прошли как один сплошной нудный школьный урок: нужно было так много всего сделать, так много успеть… Он даже практически забыл про новый год, да и не вспомнил бы, если б не люди, помогавшие ему… И вот он, наконец, со всем справился. Папа покоится с миром. Все закончилось, все сделано, все позади. А что же впереди? Макс видел только пустоту. Колеся по городу, он проехал недалеко от родной школы, и мысли его немного сменили направление. Сил думать о родителях больше не было, и он решил окунуться в чуть более ранние воспоминания. Постарался вспомнить свой первый класс, первую школьную линейку. Попробовал восстановить в голове первые баскетбольные соревнования. Но все это, на фоне тоски, окутывающей его, было блеклым и совершенно незначительным. Ведь то, что было значимо, случилось много позже, уже в старших классах. И вот снова в его мыслях – Саша. Не взрослый: немного отстраненный и чужой, которого Макс знал теперь. А юный, тонкий, натянутый, как струна. Тот Саша, которого Макс знал куда лучше. Он и сейчас мог до мельчайших деталей воспроизвести образ Саши-десятиклассника: аккуратная рубашка, челка белокурых чуть спутанных волос, рюкзак через плечо – всегда правое. И пронзительный взгляд из-под ресниц, который расстреливал успешнее любых пуль. Сейчас Максу казалось странным то, что он не понимал, насколько сильно влюблен был в Сашу уже тогда, еще в десятом классе. Сейчас, с высоты прожитых лет, это кажется настолько очевидным, что даже глупо. Как вообще этого можно было не понять? Окружающая зимняя обстановка перекидывает воспоминания Макса на год вперед, в одиннадцатый класс, когда они с Сашей уже в полном смысле этого слова встречались: вот в этом парке, который он только что проехал, они играли в снежки всей их гоп-компанией. А если двинуться вперед по дороге и завернуть налево, можно будет издали рассмотреть и горку, с которой они катались на ватрушках. Эти воспоминания для Макса – словно драгоценные жемчужины, он не променял бы их ни на одно сокровище мира. Боже, как же он был счастлив тогда. Понимал ли он в тот момент это свое счастье? Вряд ли. А если и понимал, то вовсе не так полноценно, как следовало бы. В тот период жизни у него действительно было все… Все, о чем можно лишь мечтать. Крепкая и любящая семья. Много друзей, приличная школа, хобби, которым он мог заниматься без всяких препятствий и проблем. И любимый человек. Не просто любимый, а еще и любящий в ответ, что само по себе практически невозможно, когда тебе восемнадцать! Но у Макса было именно так. У него был Саша, и Макс был полнейшим, круглейшим идиотом тогда. Вот только откуда ему было об этом знать. Он любил Сашу. Но любил явно недостаточно! Теперь Макс это понимал. Нужно было любить сильнее, делать больше, целовать крепче. У них было так немного времени вместе! На что он тратил эти драгоценные дни? На баскетбол? На игры? На сомнения? Нужно было быть рядом с ним каждую свободную секунду. Ах, если б он только знал, как все закончится! Макс не тратил бы драгоценного времени понапрасну. Он бы был с Сашей еще нежнее, еще ласковее. Совершенно точно был бы к нему внимательнее. И почему он так по-идиотски долго тянул с признанием?! Нужно было твердить ему о любви безостановочно, пока еще была такая возможность. Какого черта он ее упустил… А сейчас было уже слишком поздно. Макс понимал это всеми фибрами души. Он знал, что даже если бы он попробовал объяснить Саше, как на самом деле ему жаль, насколько он большой придурок и как сильно он сожалеет о содеянном… Это уже ничего не изменит. Он видел во взгляде Саши неуловимую, совсем крохотную перемену по сравнению с прошлым. Так бывает, когда в чьих-то глазах гаснет искорка интереса. Любовь Саши к Максу погасла давным-давно, он это понимал, и ничего уже нельзя было исправить. Ничего нельзя было поделать с тем фактом, что Макс его предал. Да, он знал это, и понимал: такие вещи никак не исправишь. Иногда сломанные чувства не подлежат восстановлению, и это был именно тот случай. Сам того не заметив, Макс подъехал к воротам и с тоской уставился на темные окна дома своего детства. Кажется, в его душе сейчас так же, как в этом доме: пусто, темно и одиноко. Макс сидел в машине, выключив мотор, и снова и снова повторял себе правду, которую никак не хотел осознавать его мозг. Случилось то, чего он боялся больше всего на свете. Он остался один. Один во всей вселенной. И никто не сможет вытянуть его из этой чернильной космической пустоты.