Искажение

      Солнце почти в зените. Тяжелое тепло, предвестие будущей удушающей жары лета, окружало Девиса со всех сторон, но мужчина этого не замечал. Он стоял над могилой родителей, засунув руки в карманы серых брюк, и на его лице было непривычно серьезное, даже мрачное выражение.       Он приходил сюда каждую неделю в воскресенье, приносил цветы, убирал вокруг надгробий и порой мог пробыть здесь до самого вечера. Кладбище, тихое и печальное, оказалось едва ли не единственным местом, где Девис действительно хотел находиться. Здесь не было вездесущего шума и суеты города, пожирающих время и не дающих остановиться ни на миг в вечном беге непонятно за чем - только тишина и такой желанный покой, которого ему так не хватает. Никто не бежит к нему, не хватает за руки, не заглядывает в глаза в плохо скрываемом гадливом желание присосаться к Девису, а значит, и запустить руку в его кошелек.       Господи, неужели люди думают, что он действительно дурачок, который ничего не понимает?!       Сегодня, как обычно, на кладбище пустынно, только где-то через десяток рядов проходили крохотные тихие похороны — в последний путь умершего пришла проводить только одна женщина. Девис мазнул по ней взглядом и отвернулся.       Два мраморных надгробия, небольших, но дорогих и изящных, сияли своей белизной. Черные буквы на них казались застарелыми ранами, и мужчина, присев на корточки, привычно коснулся пальцами имени матери.       Алиса.       Он обвел первые три буквы и безвольно опустил руку.       Алиса Девис, невысокая и шумная, очень стройная в молодости и набравшая приятную полноту с возрастом. Она не ходила — бегала, а по лестницам скорее скатывалась, заставляя мужа и сына испуганно дергаться. Обожала своего Эдмунда, любила шутя схватить его за ухо и потрепать, смачно чмокала в щеку — видит Бог, в ней, одной из самых богатых и знатных женщин Нью-Йорка было поразительно мало аристократичности, и не скажешь, что в ее родословной нет случайных людей, и в предках значились Ротшильды и английские короли.       А еще в ней было очень много теплоты. Он, еще мальчишка, тогда совершенно не понимал, насколько Алиса особенная, как сильно ему повезло. Вот так просто подойти и обнять маму, уткнуться носом в ее макушку мог себе позволить далеко не каждый ребенок из его среды, но ему было мало, и Эдмунд все равно часто на нее обижался.       Мать была известной светской дамой, и обожала вечеринки, светские рауты и прочие увеселения. Там она блистала, неизменная и вечная королева высшего общества Нью-Йорка, идеально выглядящая, умеющая поддержать непринужденную беседу и прекрасно располагающая к себе людей, но на сына у нее времени особо не оставалось.       Эдвард Девис остался в памяти сына вечно занятым хмурым мужчиной, которого раздражали повадки жены, но он был слишком хорошо воспитан, чтобы ей на это указывать. Возможно, когда-то они и любили друг друга, но те времена прошли, и семейная жизнь четы Девисов уже много лет больше напоминала партнерскую договоренность: она не мешала ему заниматься бизнесом и газетой, закрывала глаза на любовные интрижки, а Эдвард ни в чем ее не ограничивал, в том числе и в тратах. На самом деле, это была еще не самая худшая ситуация — многие супруги на дух друг друга не переносили, превращая жизнь в бесконечную войну с переменным успехом. Родители Девиса же умели действовать и сообща: Алиса закатывала приемы, равных которым не было во всем городе, а Эдвард использовал их как место для переговоров и налаживания связей.       Чистая, ничем незамутненная прагматичность.       Может, поэтому столь практичный отец не любил сына. Эдмунд пошел не в его породу, слишком порывистый, эмоциональный, принимающий решения не на основе выгоды, словом, вылитая Алиса. Единственное, что их объединяло — любовь к гольфу, только там отец Девиса по-настоящему тесно общался с сыном, и эти воспоминания Эдмунд хранил как величайшее сокровище.       Эти, и еще совместные поездки в "Готэм Таймс", где он был просто сражен мощью и великолепием печатного станка, и где велись вечные разговоры о чести, долге и правде, в которых родители проявляли удивительную солидарность. И Эдвард, и Алиса боролись с любыми проявлениями несправедливости, что встречалась им на пути, и газета была одним из инструментов в этой борьбе. Девис знал, что однажды тоже присоединиться к ним, надо только немного подрасти...       Его самая жгучая рана, самое горькое горе, что погибли родители вместе, и у него не осталось никого. А ведь мама погибла совсем случайно, в тот день она не должна была ехать с мужем в машине, но в последний момент у нее появились какие-то дела в газете, а Эдвард как раз ехал мимо… Алиса просто оказалась с ним рядом в не то время не в том месте. И если бы убийцы выбрали какой-то другой способ, не взрыв машины, а, например, выстрелы, тогда она бы не пострадала.       Потому что кто бы рискнул убить Алису Коэн? Дочь, пусть и внебрачную, всемогущего банкира Коэна, входившего в высшую элиту Америки и руководившего страной из-за кулис?       Если бы не эта случайность, Эдмунд не остался бы круглым сиротой, ему бы не пришлось слишком рано повзрослеть, разочароваться в людях, бороться с оравой жадных родственников. Не было бы этих долгих холодных лет, пустых бессмысленных дней, подружек на одну ночь и фальшивых друзей, искусственного блеска и угара праздной жизни. Не было бы этого страха к кому-то привязаться и снова его потерять.       Только история не знает сослагательного наклонения.       Что ж, прошло пятнадцать лет — и вот он, их сын, стоит здесь, перед могилами как перед судом, и ждет приговора. Ни отец, ни мать никогда не поощряли в нем лицемерия, они всегда боролись за истину, для того и была создана «Готэм Таймс», но кем вырос их наследник?       Вруном, погрязшем в болоте мгновенных удовольствий, легкомысленным повесой, что легко скользит над пучинами жизни подобно водомерке на поверхности пруда. Девис давно приучил себя особо не задумываться над тем, что происходит, не ставить себя на место других, имитировать, но не чувствовать — и, будь он проклят, это было то, что ценилось в этом «блестящем» обществе и что от него требовали окружающие каждый день.       Эти мысли о неправильности преследовали его постоянно, и каждый раз, приходя на могилы, Девис вновь и вновь предъявлял себе обвинения, и единственное, что еще мог сказать в свою защиту — он сохранил «Готэм Таймс» в том виде, в каком родители ее создали. И будет сохранять дальше, чего бы ему это не стоило.       — Девис?       Из размышлений его вырвал знакомый голос. Обернувшись, Девис увидел перед собой Элизабет Колвин и с удивлением понял, что женщиной на недавних похоронах была она.       — Элизабет? А что ты здесь делаешь?       В своем старом черном мешковатом костюме она выглядела на удивление хорошо — тоненькая, аккуратная и очень молодая. В ней было что-то до дрожи трогательное, возможно, легчайший шлейф былых эпох, почти растворившийся в буме современности, успел задеть ее облик. И не скажешь, что Элизабет одна из тех, кого можно было назвать «женщиной нового века».       — Умерла одна моя знакомая. У нее никого, кроме меня, нет, — сказала она и, коротко кивнув в ответ на соболезнования Девиса, посмотрела на надгробия. — Мне жаль, Эдмунд.       Это был едва ли не первый раз, когда она обратилась к нему по имени, и Девису вдруг стало очень тепло на душе. В искренности этой девушки он не сомневался, ей действительно было жаль, что его родители погибли, и ему вдруг захотелось сделать для нее что-нибудь большое, важное, чтобы хоть как-то передать всю ту благодарность, что он испытывал.       — Я уже привык жить без них. Пятнадцать лет прошло — почти половина жизни, любой бы приспособился.       С его губ слетали легкомысленные слова почти рефлекторно. Не то Девис хотел сказать, совсем не то, но язык словно немел, стоило даже подумать об искренности.       — Что с ними случилось? У них одна дата смерти.       В серых глазах Элизабет — спокойное ожидание, участие и интерес. Наверно, так смотрят священники на исповеди, и за шелухой слов видят настоящие чувства.       — Мои родители однажды перешли дорогу тому, кому не стоило ее переходить.       — Их убили?       — Подстроенная авария. Полиция сказала, что несчастный случай.       Элизабет прикрыла глаза — на ее щеки легла тень от длинных ресниц.       — Значит, полиция всегда была такой, — с болью в голосе сказала она.       — Справедливость сложно найти в этом мире.       Эти слова заставили Элизабет упрямо вскинуть голову.       — Ты не пытался узнать, кто стоит за убийством твоих родителей?       — Зачем узнавать? Я и так знаю.       — Кто же?       Девис покачал головой.       — Он уже умер, так что не стоит и вспоминать этого урода.       Вдруг Элизабет протянула руку и коснулась его локтя — ее ладошка показалась Девису маленькой и очень хрупкой.       — Он уже получил свое, Эдмунд.       В Девисе всколыхнулась надежда. Является ли этот трогательный жест сигналом, что он ей не так уж и безразличен?       К Элизабет его потянуло с самой первой встречи, а последующее общение с ней только укрепило желание сблизиться с ней. Мужчина очень старался очаровать ее, но девушка оставалась холодной ко всем его ухаживаниям, и это только разжигало азарт. Девису хотелось привязать ее к себе как можно крепче, обольстить и через это, возможно, получить то, что ему не могли дать другие многочисленные любовницы — настоящее человеческое тепло.       Она была живой, а не имитировала жизнь. Если злилась, то злилась, смеялась — то настоящим смехом. Ему до сих пор было стыдно за Кэрри и Дейзи, он видел презрение на лице Элизабет и почему-то казалось, что она также относится и к нему.       Но девушка, как зверек, тут же почувствовала изменения в настроении Девиса и поспешила отстраниться.       — Прости, я, кажется, перешла черту приличия.       Девис тихо рассмеялся, на миг забыв, где находится.       — Боже, Элизабет, какие приличия? Мы же не на светском рауте, в конце-то концов? К тому же, я твой коллега, и подобные расшаркивания между нами выглядят как минимум глупо.       Она медленно кивнула, но настороженность в ее глазах не исчезла.       — И если вдруг что, как коллега, я всегда приду тебе на помощь, — продолжил Девис, стремясь рассеять повисшее между ними напряжение.       — Спасибо, Девис, — несмотря на милый тон, он услышал в ее голосе холодок. Она все-таки ему не доверяла.       — Ты уже закончила все дела здесь?       Элизабет кивнула и посмотрела в сторону свежей могилы.       — Тогда разрешишь подбросить тебя до дома?       — Была бы очень благодарна.       Уже в машине после долго молчания, Колвин вдруг спросила:       — Девис, а если тебе нужно узнать об одном человеке, как ты это делаешь?       Мужчина улыбнулся, и, чувствуя себя едва ли не богом, снисходительно сказал:       — Да, тяжело быть начинающим репортером. Никакой еще агентурной сети и информаторов. Есть блокнот? — Элизабет кивнула и достала из сумочки записную книжку и карандаш. — Зовут его Джек, и он очень смышленный парень, достанет тебе иголку в стоге сена. Скажешь, что от меня. Записывай номер.