Искажение

      На следующий день около обеда приехал Лука. Элизабет столкнулась с ним случайно, когда зашла на кухню заварить для Стеллы успокоительный чай. Консильери сидел за столом, неторопливо ел и, заметив девушку, приветственно кивнул.       — Вижу, ты в добром здравии, американка.       — Спасибо. Вы тоже прекрасно выглядите.       Он только тонко усмехнулся в ответ на ее колкость, и Колвин напряглась. Прошла мимо к шкафам, достала чайник, мешочек со смесью трав, начала заваривать. Мария куда-то ушла, и находиться наедине с этим неприятным стариком было очень некомфортно. Слава Богу, хоть греть воду не нужно — просто залить листья и быстро убежать.       — Что-то не нравишься ты консильери. И чем только так их раздражаешь? — спросил Френк.       Зато боссам очень даже. Еще неизвестно, что хуже.       — Мне понравилась твоя статья, — вдруг произнес Лука, и Колвин чуть не пролила воду мимо чайника. — Ты полезнее, чем я думал.       Она обернулась, растеряно посмотрела на него, не зная, благодарить или нет и почему он вообще это сказал, а консильери встал из-за стола, взял трость и, весело насвистывая, вышел из кухни.       Что это сейчас было?       Вечером она собралась с духом и позвонила родителям. Трубку, как назло, взял отец.       — Здравствуй, дочь.       Ой, ой, ой.       — Привет, пап, — занервничала Элизабет, накручивая на палец провод телефона.       Когда Ирвин к ней так обращался, значит, он был крайне ею недоволен.       — Наконец-то соизволила позвонить за столько времени. Как дела?       Мамочки.       — Хорошо, папа.       — Ничего не хочешь рассказать?       В горле стало сухо.       — Все хорошо. Работаю.       — Бессовестная! — взорвался Ирвин, никогда не отличавшийся терпением. — Позор на мою голову! Ты хоть представляешь, что с нами было все эти месяцы, как мы переживали?       — Прости, но я не могла…       — Что ты обещала мне, когда уезжала в этот Вавилон? Что будешь осторожна, не станешь заниматься темами, которые хоть немного бросят тень на твое имя или будут опасны. И что в итоге? Мерзость, истинная мерзость! Вот чем ты занималась последние месяцы!       — Ты о чем? Я ничего такого…       — Бордель! Моя дочь пишет о таком месте! Ты понимаешь, что подумают соседи и отец Грей? Как я буду в церкви им в глаза смотреть? Меня трясло от ужаса, когда читал статью об этих бедных детях и понимал, что моя дочь весь этот разврат видела.       Как он прочел статью? «Готэм Таймс» же издается только в Нью-Йорке.       — Пап, послушай, ты все неверно понял. Это не моя статья, я только редактировала, автор мой коллега Девис.       — Думаешь, я дурак? Не связал вместе твое исчезновение, а потом статью? — вскинулся Ирвин, и Элизабет поняла, что все пропало. Не отвертится.       -Это… Я все объясню. Я ничего не видела.       — Домой, — рявкнул отец так, что она вжала голову в плечи. — Хватит. Город развратил тебя, ты совсем забыла, что такое хорошо, что плохо, и как должна вести себя послушная дочь. Незамужняя молодая леди, которая вообще не должна знать о таких вещах, не то, что писать о них. Увольняйся и возвращайся немедленно.       — Нет, — пискнула Элизабет.       — Не смей мне перечить. Забыла, кто оплатил твое обучение в университете? Я верил в тебя, заложил последнюю землю, отправил в Нью-Йорк, а ты теперь так ко мне относишься?       — Оплатил первый взнос, потом я сама добилась стипендии. Ты не в меня верил, а хотел, чтобы я мужа правильного нашла! Прости, что разочаровала, — не выдержала Элизабет. — А что касательно денег, то я их вернула. Или ты забыл про тот карточный долг?       Отец замялся, но тут же очнулся и снова атаковал.       — Хватит. Да, ты помогла, но с помощью воистину отвратительных людей. Одумайся, раскайся и возвращайся. Немедленно.       — Нет.       — Тогда я сам приеду и силком приволоку обратно. Ты меня знаешь, Лиз, я не позволю этому продолжаться.       На миг Колвин реально испугалась, что отец ее найдет, потом вспомнила, где сидит, и замотала головой — хотя, конечно, Ирвин не мог ее видеть.       — Нет, не вернусь. Мне нравится моя работа, и расследование я продолжу, и писать стану о чем хочу!       — Откажусь.       Ее будто ударили в грудь, выбили дыхание. Элизабет беззвучно заплакала, на заднем фоне что-то зашуршало, возмутился отец и голос матери строго потребовал: «отдай, наговорил уже».       — Лиз, ты тут? — спросила Дезире, отогнав мужа от телефона. — Милая, прости папу, он просто сильно переживает за тебя.       — Мама, он уже не в первый раз такое говорит, — выдавила Элизабет, которую уже буквально колотило от стыда и боли. — Он тоже самое кричал, когда я рассталась с Роджерсом и сказала, что буду работать.       — Не отказался же, — примирительно сказала Дезире. — Папа вспыльчивый, ты же знаешь его, но на самом деле он очень тебя любит. Ты не представляешь, как мы переживали, особенно когда узнали, что ты уволилась. Твой друг мистер Девис, конечно, сказал, что это тайное расследование и так надо, но все равно, места себе не находили.       Стыд накрыл Элизабет с головой, она поджала под себя ноги, свернулась калачиком в углу дивана и вцепилась в трубку.       — У меня не было выбора. Я не могла позвонить.       — Мы понимаем, Лиз, — вздохнула мама.       — Дай мне трубку!       — Винни, уйди, пожалуйста, — шикнула на него Дезире, и снова обратилась к Элизабет. — Мы ждем тебя, Лиз, ждем и очень любим. И папа тоже. Скажи, с тобой все хорошо? Ты не пострадала из-за этого дела?       Колвин горько улыбнулась.       — Нет, мам. Со мной все хорошо.       — Милая, мы просто хотим, чтобы ты была в порядке, — сказала Дезире, и девушка невольно кивнула. — Ты большая молодец, статья очень хорошая. Я рада, что начала выписывать твою газету к нам.       Ох, мама. Порой ты делаешь невозможное, которое не стоило делать.       — Работа закончена. Ты в отпуске, Лиз, скоро твое день рождения. Приезжай, прошу, мы уже столько лет не виделись. Я хоть обниму тебя. Подарок приготовили, испеку твой любимый торт. Все по тебе очень скучают.       — Я… да, я понимаю, — прошептала Элизабет. — Мама, прости, у меня еще есть дела. Я обязательно приеду, но позже.       — Мы любим тебя.       — Я вас тоже.       Элизабет положила трубку. Уткнулась лицом в колени.       — Он ведет себя как любой хороший отец. Хочет оградить единственную дочь от таких ублюдков как я, — хмыкнул Френк.       Он уже готов от меня отказаться. Убьет меня, если все узнает.       — Уверена? Может, все-таки поймет и простит?       Нет. Это папа. Он ненавидит не американцев. Для него что черный, что итальянец — без разницы.       — А ты любишь итальянца, — противно захихикал Френк.       В груди тянуще, противно больно. Слезы все не останавливались, она закрыла голову локтями. И все-таки зарыдала навзрыд.       Сколько прошло времени, она не знала, но истерика никак не проходила, выворачивая ее почти наизнанку, когда рядом кто-то оказался.       — Элизабет.       Ее закутали во что-то, прижали к себе, и девушка почувствовала запах одеколона и табака. Она дернулась, пытаясь вырваться и отвернуться.       — У… уйди. Я сама… Я сейчас…       Витто не отпустил, положил ладонь на затылок, прижимая ее голову к своей груди, и Колвин, вцепившись ему в рубашку, разревелась еще сильнее. Он был спокойным и надежным, обнимал мягко и крепко, и это было то, в чем Элизабет сейчас нуждалась сильнее всего, но от него принять не могла. Но и оттолкнуть было выше ее сил.       Она не понимала в полной мере, как на самом деле ей плохо. Как сильно сдерживалась все это время и старалась не замечать грызущую внутри пустоту. Как запуталась в этих силках любви, нелюбви, разрывалась между «надо» и «хочется».       Ах, если бы Витто был таким же как Джулиано. Она бы оставила его не задумываясь, сбежала и забыла, будто горький сон или наваждение. Но он был совсем другим, и рядом было так спокойно и хорошо, что девушка не могла от него отказаться.       — Витто, — плакала Элизабет, — что мне делать? Что мне делать?       — Обьясни, что случилось, и я тебе помогу. Кто-то в особняке тебя обидел? Или ты с кем-то говорила по телефону?       Колвин продолжила плакать. Это, оказывается, очень приятно, а еще она никогда не была так близко к Витторио, разве что тогда на диване. Похоже на запретный плод, вдруг оказавшийся в руках, ты вертишь его, рассматриваешь, и хочешь откусить — но не можешь. Страх нарушить запрет сильнее желания. И тогда пальцы сами собой сжимают его все сильнее и сильнее.       Постепенно слезы закончились, им на смену пришла икота и смущение. Элизабет спрятала лицо у него на груди.       — Извини. Не знаю, что со мной.       — Элизабет, — позвал Пьюзо и слегка надавил ей на затылок, заставляя посмотреть на себя, — кто тебя обидел?       В его словах скользил могильный холод, и она тихонько сжала пустой рукав пиджака, в который мужчина ее завернул.       — Никто не обижал. Просто… накатило. Я написала эту статью и теперь все думают, откуда взяла информацию. Может, некоторые догадаются, предположат верно… Знаешь, женщинам в журналистике сложнее, нас не только задвигают или не дают тем. Если еще то, о чем пишем, выбивается из норм морали… Мне так стыдно.       — С чего вдруг такие мысли? — спросил он, протягивая ей платок.       Элизабет с благодарностью приняла его и прижала к носу.       — Просто вдруг подумалось.       Пьюзо бросил взгляд на телефон.       — Мне запросить перечень звонков?       Колвин сломалась.       — Отец требует, чтобы я вернулась домой. Он в ярости от моей статьи. Такая тема не должна вообще оказываться в поле зрения приличной девушки. — Она бросила на него быстрый взгляд и отвела глаза. — Мы же южане. У нас несколько все более строго по сравнению с другими штатами. И это не говоря уже о Нью-Йорке.       — Да, я наслышан, — сказал Витто и наклонился к ее уху. — Думаю, это тот случай, когда папу можно не слушаться.       Слова прозвучали столь завораживающе и интимно, что кровь прилила к щекам. Элизабет смяла рукав пиджака с большей силой.       — Я не слушаю, — сказала она, вдохнув поглубже. Аромат одеколона и табака кружил голову. — Я подала документы в университет, хотя он был против. Рассталась с парнем, который ему нравился. Пошла на работу в газету, — она запнулась. — Тогда-то отец и сказал, что откажется от меня, если не буду подчиняться. В ответ я перестала приезжать домой. Потом мы, конечно, помирились, но все равно, осадок остался. Я люблю его, а он вот так.       Витторио погладил ее по щеке. Девушка неуверенно подняла взгляд.       — Отцу всегда тяжело отпускать дочь во взрослую жизнь. Он растит ее с пеленок, кормит, оберегает, любит, но однажды она вырастает, и у нее появляется своя жизнь. Другой мужчина и другая семья, которая становится домом. Поверь, это тяжело принять.       — Да он вроде не против, чтобы я вышла замуж, просто парень должен соответствовать его критериям. — Она поморщилась, вспомнив, какие оды пел Ирвин в сторону Роджерса. — Но да, он хочет, чтобы я жила так, как он сказал. Мама как-то проболталась, что они присмотрели мне кого-то из очень приличной семьи, наверно, еще поэтому требует, чтобы я вернулась.       — Что ж, мистер Колвин хороший отец, который беспокоится за своего ребенка. И кто же этот приличный мальчик? — будто невзначай спросил Витто, и девушка моментально поняла свой прокол.       Боже, что и кому говорю! Конечно, великолепная идея обсуждать своих женихов с боссом мафии, которому я явно нравлюсь. Он же абсолютно спокойно на это отреагирует.       Хотя, Витторио вроде не ревнивый. К Френку уж точно.       — Не помню, — сказала она и отстранилась. — Да и не важно, я все равно не собиралась возвращаться.       Она поднялась с дивана, сбросила с плеч пиджак и смяла платок.       — Мне нужно идти. Прости, что так себя повела, чувствительная что-то стала, — Элизабет неловко хихикнула.        Витторио тоже встал, и девушка затрепетала от того, какой он все-таки высокий по сравнению с ней.       — Хочу кое-что показать тебе, — сказал Пьюзо. — Сходишь со мной в оранжерею?       Нужно отказаться.       — Конечно.       Он с улыбкой снова набросил ей на плечи пиджак.       В оранжерее было тепло и настолько приятно пахло, что девушка захотела остаться здесь жить. Витто отвел вглубь, усадил на широкую софу — раньше вроде ее здесь не было, — и принес небольшой горшок, в котором рос розовый куст.       — Распустилась сегодня утром, — со скрытой гордостью сказал он. — Редкий сорт, заказывал из Европы. Боялся, что здесь не приживется, пришлось долго выхаживать.       Весь куст покрывали мелкие, очень пышные розочки. Почти кремовые в середине, к краям они становились почти бордово-красными, и       Элизабет в восхищении хлопнула в ладоши.       — Изумительная красота. Можно коснуться?       — Конечно. Только осторожно, не уколись.       На ощупь лепестки были словно бархатные, а вот стебли и листья сплошняком усеяны тонкими иголками, похожими на колючки кактуса. Девушка повертела горшок, рассматривая цветок со всех сторон.       — Опасный, но завораживающий, — сказала она.       — Да, — откликнулся Витто, не сводя с нее глаз. — Забирай, он твой.       Колвин растерялась, смутилась и попыталась вернуть куст мужчине.       — Я не могу принять этот подарок, цветок очень дорогой, да и вообще… вдруг сделаю что-то не так, и роза завянет.       — Появятся проблемы, покажешь мне, — сказал Витторио и остановил ее. — Это ни к чему не обязывает. Я понимаю, что такое «нет», — Элизабет тут же опустила взгляд, чтобы не смотреть на него, — но позволь просто порадовать тебя. Если с твоей точки зрения это совсем неприемлемо, я настаивать не стану.       Это в любом случае ухаживание, и, похоже, настойчивое. Витто не примет отказ.       Сердце застучало быстро-быстро.       В конце концов, что я теряю? Если он хочет меня, он будет добиваться, тем или иным способом. И я сама хочу того же. Точнее, хочу быть с ним.       На глазах опять навернулись слезы.       Он потом насытится, утратит интерес и оставит меня, но у меня хоть будут хорошие воспоминания, где обо мне заботились и не обижали. Это уже очень много. Я буду жить ими дальше. Никто не узнает.       А если ребенок? Нет, я поговорю с ним, мы что-то придумаем. Ему ведь тоже он не нужен.       Колвин подавила печаль, улыбнулась и поставила цветок себе на колени.       — Хорошо, — сказала она. — Я приму твой подарок.       Элизабет резко села в постели. Липкий пот покрывал тело, воздух с трудом проникал в легкие и горло перехватывал спазм, грозивший перерасти в тяжелый кашель. Колвин тряхнула головой, прогоняя остатки кошмара, и привычная тошнота набросилась злобной кошкой.       Опять «подвал». И дети.       Это всего лишь сон. В реальности все закончилось, они спасены, мне не о чем переживать.       Дождавшись, когда самочувствие более-менее придет в норму, девушка пошла в ванную. Спать уже не хотелось, и, приведя себя в порядок, решила спуститься вниз, помочь Марии на кухне и выпить кофе.       Часы показывали полшестого утра. Элизабет немного удивилась — за окном было светло, — но выглянув, поняла, в чем дело. Ночью выпал снег, укрыв толстым слоем все вокруг, и отражал свет фонарей. Приятная расслабленная тишь чувствовалась даже через стекло, и девушка присела на подоконник, залюбовалась зимним садом. Проследила взглядом за едва видной под снегом тропинкой, ведущей к оранжерее. Обернулась на стоявшую на комоде розу.       Я ведь не совершила глупость?       Резко потянуло закурить, и девушка сходила за остатками сигарет, завалявшимися в сумочке. Открыла створку, впустив в комнату морозный воздух, и взяла сигарету в губы.       Когда девушка зашла на кухню, взгляд сразу зацепился за роскошный букет крупных ярких цветов, стоявший на обеденном столе. Как зачарованная, Элизабет подошла ближе, оглядела со всех сторон и наклонилась, чтобы вдохнуть легкий цветочный аромат, показавшийся ей очень теплым и уютным.       Марии почему-то не было, зато у плиты стоял Пьюзо и варил кофе.       — Тебе нравится? — спросил он.       — Да. Очень красивый букет — ничего лишнего, — ответила девушка, выпрямляясь и смущенно улыбаясь. — Когда успел собрать?       На лице мужчины мелькнуло удовольствие.       — После того, как ты ушла спать. Идея давно была, так что времени много не заняло.       И вернулся к варке кофе. Сидевшая рядом с ним Лето повернула голову в сторону Элизабет, лениво оглядела и отвернулась. Других собак не было, видимо, остались со Стеллой или спят где-то в доме.       — Ты рано встала.       — Не спалось.       — Кошмары?       Колвин дернулась и рефлекторно вжала голову в плечи.       — С чего ты решил?       — Предположил. Но угадал же?       Она села за стол, сложила руки перед собой и начала пристально изучать ногти. Говорить о своих снах не хотелось — нет там ничего ни важного, ни интересного.       — Чего Лето ждет? — спросила Элизабет, уводя разговор в сторону. — Неужели любит кофе?       — Нет, просто попрошайка. Думает, у меня тут что-то вкусное и надеется, что ей перепадет. — Витто посмотрел в преданные и несчастные глаза собаки. — Уйди, здесь для тебя ничего нет.       С почти человеческим тяжким вздохом Лето отошла и легла у ног Элизабет, причем так, чтобы оказаться к хозяину задом, всем видом демонстрируя вселенскую скорбь и оскорбленость в лучших чувствах. Этот демарш заставил Колвин слабо улыбнуться.       — Совсем как человек.       — Да, — согласился Витто. — У меня иногда Нино так же обижается.       Она хихикнула и позволила себе залюбоваться его плечами, спиной, которую так красиво облегали подтяжки. Тем, что ниже.       — Тоже ложится на пол и отворачивается от тебя?       — Нет, приносит бутылку, садится в отдалении и, тяжко вздыхая, начинает напиваться. Но обычно его надолго не хватает, мы миримся после третьего стакана.       — У вас с ним очень близкие отношения.       — Мы братья, пусть и не связаны кровью. Знаем друг друга с детства и через многое прошли, — сказал Витто и обернулся к ней. — Принеси нам чашки, Элизабет.       Просьба прозвучала удивительно легко и естественно, была такой домашне-уютной, что девушку охватил трепет. Она достала изящные чашечки и вернулась к Пьюзо, поставила их около плиты, чтобы было удобно разливать кофе. Замерла, наблюдая, как поднимается темная пена. Почувствовала привычный запах табака, смешанный с одеколоном и кофе.       Ведет себя так, словно мы уже очень близки.       Элизабет подняла взгляд на его профиль, и внутри зародилась легкая, очень теплая волна, захлестнувшая с головой и лишившая всех мыслей. Только ощущения, только этот бесконечный чистый восторг, что они вместе, наедине, здесь безопасно и спокойно, и между ними ничего не стоит. Протяни руку, коснись — не оттолкнёт, откажешь — не заставит, даст все — и она отдаст последнее.       Витто.       Она любила его последней любовью человека, вложившего в нее всего себя без остатка, готового закрыть глаза на преступное прошлое, настоящее, довериться, окружить заботой, сделать все, что бы любимый был доволен — и уйти, когда придет время.       Витто.       Девушка хотела позвать его, дотронуться до предплечья, и вдруг поняла, что опять плачет.       Боже!       Она бросилась к столу, схватила салфетку и, стараясь держаться к нему спиной, вытерла щеки.       Да что это со мной?!       Глубоко и тихо задышала, пытаясь успокоиться и остановить этот поток. Через какое-то время ей это удалось.       — Элизабет?       Она выдохнула и окончательно взяла себя в руки. Обернулась с милой улыбкой.       — Расскажи про собак. Как они появились у вас?       Витторио принес кофе, внимательно посмотрел на девушку, но, видимо, следы слез не заметил. Отодвинул стул, помогая ей сесть за стол.       — Стелла принесла их откуда-то сразу после того, как ты ушла. Где уж нашла — не знаю, она молчит, а никто другой не видел, — сказал он, устраиваясь рядом. — Вернулся вечером домой, а здесь — разруха и бардак. Все погрызено, порвано, лужа посреди холла, крики, лай, ругань Марии. Я серьезно засомневался, что трезв и в своем уме. И, представляешь, как последний штрих на картине этого безумия, мимо меня гордо прошествовал Флег, таща в зубах коробку с лучшими кубинскими сигарами. Хранился он, между прочим, на верхней полке шкафа в кабинете.       Элизабет рассмеялась, представив эту сцену, возможно, излишне громко, и тут же себя оборвала. Сделала глоток кофе и поняла, что Витто уже добавил туда сливок.       Он помнит, как я люблю.       — Представляю, как ты разозлился, — сказала она, сжимая в ладонях кружку.       — Я расценил это как повод наконец-то заменить мебель. Но сигары жаль, да.       Он не сводил с нее глаз, а ей самой, напротив, было страшно встретить его взгляд. Момент эйфории прошел, и теперь жизнь снова казалась чертовски сложной штукой. Лето, видимо, почуяв неловкость девушки, встала и с тяжким вздохом устроила голову на коленях Витто. Тот отвлекся, потрепал ее за ушами.       — Сложно было призвать их к порядку и научить вести себя прилично? — спросила Колвин, завидуя собаке.       — На удивление нет. Как только я объяснил Стелле всю степень ответственности за псов, она сразу занялась их дрессировкой. У нее прекрасно получается, — с гордостью добавил Витто. — Да и вообще с ними стало гораздо лучше. Они держат сестру в уме, она их в повиновении — идеальный симбиоз.       — Я могу ее погладить?       — Конечно.       Элизабет осторожно провела ладонью по большой голове Лето, ощутила короткую жесткую шерсть. Собака приоткрыла глаза, посмотрела на нее задумчиво и снова задремала.       — Любишь собак? — спросил Витто.       — Да, но лошадей больше. У нас когда-то был жеребец. Его звали Генри.       — Почему Генри?       — Блудливый был как Генрих Восьмой, — мужчина засмеялся, — и очень красивый. Черный, с белыми носочками. Я училась на нем ездить.       — Ты наездница?       — Да. Точнее, была когда-то.       Лето окончательно расслабилась, на морде появилось блаженное выражение, и Колвин даже немного отвлеклась, умилившись.       — Скучаешь по дому?       Она замерла, опустила руку. Потом улыбнулась уголками губ.       — Да. Но возвращаться слишком страшно. Я боюсь, они поймут, что их дочь стала совершенно другим человеком.       Витторио еле заметно прикоснулся к ее руке, подождал реакции девушки и погладил запястье.       — Если они действительно тебя любят, то не прогонят, какой бы ты ни стала, Элизабет.       — Ты недооцениваешь отца, — с болью сказала она и покачала головой. — Он очень набожный и принципиальный человек. Боюсь, он не скоро забудет мой вчерашний бунт. Но даже если и простит, — спазм сдавил горло, — я не знаю, как буду смотреть им в глаза, что буду врать и смогу ли сделать вид, будто со мной все в порядке. Им не нужно ничего этого знать.       — Несмотря на все изменения в жизни, Элизабет, ты как была, так и осталась любящей дочерью. Они не заметят разницы, поверь мне. Бояться нечего.       Колвин кивнула и сделала глоток кофе. Потом еще.       — Закончился, — с сожалением сказала она. — А есть еще?       — Не стоит сильно увлекаться, иначе голова болеть будет, — сказал Пьюзо, подливая ей, тем не менее, новую порцию из кофейника.       — Я обычно выпиваю и больше.       — То го… горячий напиток, что ты называешь кофе, им не особо и является. Слишком много воды и мало вкуса.       Элизабет секунду поколебалась, а потом осторожно ткнула мужчину локтем под ребра.       — Зато его можно пить много и целый день.       Витто хмыкнул, но отвечать не стал, просто посмотрел на нее так, что внутри стало легко и очень волнительно. Захотелось дотронуться еще раз, уже гораздо интимнее: до его плоского живота, груди, лица.       Лето повернула голову, ткнулась в колени Колвин, а когда девушка протянула руку, чтобы погладить, быстро и слюняво лизнула ладонь, отвлекая от порочных мыслей.       Весь день Элизабет провела на воздухе, играя со Стеллой и ее питомцами на заднем дворе. Быстрый бег, разговоры ни о чем, визг и восторг собак, которые уже окончательно признали в ней свою, беготня на кухню за чем-то вкусным — все это успокоило, прогнало нехорошие мысли и будто вернуло в счастливое детство. И пусть из-за слабости в теле часто приходилось садиться отдохнуть, пусть порой ядовитые комментарии Джулиано в голове заставляли нервно вздрагивать, но это все казалось уже чем-то преодолимым. Тень «подвала» если не рассеялась, то стала гораздо бледнее.       Под вечер, загнав всю мокрую и белую от снега Стеллу в дом приводить себя в порядок и мыть собак, Элизабет поднялась к себе, чтобы переодеться и с удивлением заметила внутри оранжереи у входа какое-то движение. Пьюзо дома не было, а кроме него туда вроде как больше никто не ходил, и Колвин, нахмурившись, поспешила вниз. Вряд ли это был кто-то чужой, но любопытство все же неизбывный порок.       Оранжерея встретила ее влажным теплом и дурманящими голову запахами. Быстро закрыв дверь, чтобы не пустить холод внутрь, девушка пошла по дорожке, внимательно глядя по сторонам. Свет был немного приглушен, на крыше плотным слоем лежал снег и солнце через него не пробивалось. Дойдя до рабочего стола, Элизабет оглядела царивший на нем педантичный порядок, и вдруг заметила за кустами спину сидевшего на корточках человека.       Осторожно приблизившись, позвала:       — Здравствуйте.       Человек резко вскочил, повернулся — и Колвин не взвизгнула просто потому, что жизнь с Джулиано отучила от совершения таких глупостей. Но тело похолодело, в горле стало сухо, и ей потребовалось секунд пять, чтобы прийти в себя.       На нее смотрел урод: перекошенное лицо с сильно выступающей челюстью, заросшей черной неопрятной щетиной, кривым носом, близко посаженными злыми глазами. Казалось, оно из глины, которую в порыве злости скульптор смял, испортив собственное творение. Возраст определить было сложно, но не старше тридцати пяти-сорока лет, и, вроде, мужчина нападать не собирался.       Девушка кашлянула, прочищая горло.       — Привет. Я Элизабет. А ты, наверно, Тибо?       Урод медленно кивнул, не сводя с нее раздраженного взгляда.       Стало как-то неловко.       Теперь понятно, почему он прятался, с такой-то внешностью.       — А Витто в своем репертуаре. Собирает вокруг обездоленных и уродов, — хмыкнул Френк. — Интересно, почему? Просто так… или замаливает какой-то грех?       — Извините, что потревожила, вы были заняты, — сказала она, заметив у него в руках небольшую, испачканную в земле лопатку. — Я просто удивилась, кто может здесь быть в такое время.       — Мне можно, — глухо и угрюмо ответил Тибо, и Колвин поняла, что ее только что культурно послали.       — Я поражена садом и оранжереей, Тибо. Вы проделали огромную работу — это настоящий Эдем, даже сейчас, — улыбнулась девушка, ни взглядом, ни вздохом не показывая своего отвращения и страха. — Что ж, приятно было познакомиться. Не буду больше отвлекать.       И ретировалась из оранжереи от греха подальше.       Вечером Витто не вернулся, и Элизабет не могла найти себе места. Странно, когда надолго уходил Френк, она с легкостью это переживала, а теперь внутри будто постоянно грызущее внутренности создание, не дававшее усидеть на месте. Стелла вполне себе спокойно натирала кухонную поверхность, на ее лице царило сосредоточенное умиротворение, и Колвин ей даже немного завидовала.       Может, уже привыкла, что брата нет постоянно дома?       — Или не до конца понимает ситуацию, — предположил Джулиано.       Понаблюдав некоторое время за мисс Пьюзо, Элизабет вернулась к зазубриванию списка итальянских слов, которые ей подготовил Витторио, выписывая на листок те из них, в произношении которых не была уверена.       Вернулась Мария, неся в руках корзину с луком из подвала, водрузила ее на стол и достала из кармана фартука несколько больших апельсинов и — веточку с нежными белыми цветами. Положила рядом с рукой Колвин.       — Бери, это тебе. Сын передал.       Элизабет в удивлении посмотрела на подарки.       — Сын?       — Тибо, — ответила она и потрепала по руке. — Спасибо, что добра с ним.       И отошла к корзине, начала перебирать овощи. Удивленная девушка взяла веточку, повертела в руках, любуясь цветами.       — Красиво, — сказала Стелла, подходя и хватая один из апельсинов. — Тибо хороший, не ругается на меня никогда.       — Как будто другие ругаются, — хмыкнула Элизабет.       — Он здесь давно живет вместе с Марией, почти с рождения. Ее муж бросил, потому что Тибо некрасивый оказался, а дедушка забрал к себе, вот он и вырос добрым, — объяснила мисс Пьюзо и разрезала плод. Брызнул сок и потек по рукам. — Если к людям по-доброму, и они добрыми будут.       Колвин улыбнулась и хотела бы согласиться, как Стелла добавила уже вполне взрослым голосом:       — Жаль только, что редко так происходит.       И вонзила зубы в красную мякоть, не сводя с Элизабет темного взгляда.       — А малышка Пьюзо не так проста как пытается показать, — с усмешкой заметил Джулиано.       Течение жизни, подчиненное воле мистера Пьюзо, подхватило Элизабет, потащило, и она даже не пыталась сопротивляться. Осталась в его доме и больше даже не заикалась о том, чтобы уйти, и не потому, что боялась Арбитра или других мафиози. Ей было слишком хорошо, слишком спокойно здесь: никаких сложных решений, мыслей и мучений, не нужно притворяться и все время держать себя в руках, избегая ударов. Витторио часто уходил, порой возвращаясь домой лишь утром или в обед, но все равно каждую редкую свободную минуту старался проводить с ней. Приносил небольшие подарки, чаще всего что-то сладкое, утром оставлял букет цветов под дверью спальни, развлекал, угощал самыми вкусными на свете винами, разрешил приходить к нему в оранжерею в любое время — и все осторожно и сдержано, не позволяя себе ничего, кроме неуловимых, будто случайных прикосновений к руке, плечу, спине, от которых почему-то подгибались ноги.       Они много говорили, сначала на отвлеченные темы, а постепенно и гораздо более личные. Колвин вспоминала школу, смешила Витто детскими историями, как она из-за своего любопытства попадала в неловкие, а порой и откровенно опасные ситуации, рассказывала о родителях и бабушке, и даже нашла в себе силы заговорить об университете и том, как с ней там обращались. Скупо, без подробностей, иногда даже с легкомысленным оттенком, но Витторио слушал внимательно, и она понимала: он видит ту застарелую боль, что скрывалась за казалось бы равнодушными или веселыми словами. Видит. И однажды, когда они сидели над очередной партией в шахматы, вдруг рассказал, как приехал с родителями в Нью-Йорк, и мать сбежала с ним от отца. Что потом они жили с мужчиной по имени Ричард, и он был очень дорог и женщине, и мальчику. Как родной отец-мафиози их выследил и вернул домой.       — Мама умерла через год, этот мужчина женился во второй раз, и я сбежал вместе с Нино в Нью-Йорк. Здесь меня подобрала Лукреция, а дальше ты знаешь.       — Как же вы встретились?       — Пересеклись случайно, — ответил Витто, делая ход офицером.       — Ребенок, только что приехавший в город, и жена босса?       Он на секунду замер и поднял на нее нечитаемый взгляд.       — Мне тогда исполнилось тринадцать, и уже год мы с Нино делали дела в одной подростковой банде, — ровно сказал Пьюзо. — Я был кем угодно, но только не ребенком, Элизабет.       Девушке стало не по себе, холодок ужаса лизнул затылок, но она сохранила расслабленный и спокойный вид.       — Значит, — сказала Колвин, делая ход пешкой, — ты сделал что-то, что привлекло ее внимание?       — Да.       — Что же?       Витторио усмехнулся, передвинул уже свою пешку, угрожая ферзю Элизабет, а когда та поглотила ее слоном, решив, что ответа так и не будет, сказал:       — О таком, моя любопытная мисс репортер, рассказывают либо священнику на смертном одре, либо прокурору при сделке со следствием. И то не всегда.       И поставил шах и мат ее королю вторым офицером.       Расспрашивать дальше девушка не стала, она и так услышала достаточно.       Волновало ли Элизабет то, что Витто был преступником? Да. Влияло ли это на ее чувства к нему? Нет. Она не думала об этом долго и всерьез, просто отдавалась ощущениям, которые были единодушны — ей хорошо рядом с этим мужчиной, эмоционально они очень сблизились, и это было главным. А что касается преступлений, то…       Он не такое чудовище, как ты, Френк.       Дни проходили за днями, но ничего в их отношениях не менялось. Пьюзо даже не намекал на более серьезное развитие, ограничиваясь ухаживаниями, Элизабет молчала — она все еще колебалась. Остальные не могли понять, какое положение занимает Колвин: не любовница, не подруга, не сообщница, и относились по-разному.       Стелла — то ли как к старшей сестре, то ли решила, что Элизабет та, кому надо подчиняться, и слушалась ее практически беспрекословно. Иногда, впрочем, на обычно добродушном и по-детски глуповатом лице мисс Пьюзо мелькала странная снисходительная улыбка, но она исчезала так быстро, что Колвин списывала все на разыгравшееся от недосыпа воображение.       Мария вела себя доброжелательно, сытно кормила, но вела необычные разговоры: как важно уметь держать язык за зубами, не замечать происходящие вокруг странности, что главное в жизни женщины — хорошо ухаживать за своим мужчиной, а главное, прощать ему некоторые слабости. Ругаться ни в коем случае нельзя, нужно всегда поступать так, как скажут и знать свое место. Элизабет порывалась спросить, так какое место в строгой иерархии мафиозной семьи ее, но прикусила язык. Переубедить Марию невозможно, объяснить всю сложность отношений с Витто тоже, случится только очень неприятная бессмысленная ссора. К тому же, женщина все это рассказывала из лучших побуждений и обижать ее, по меньшей мере, было некрасиво. К тому же, благодаря таким разговорам словарный запас итальянских слов Колвин изрядно пополнялся, да и Стелла прекрасно справлялась с ролью переводчика.       Лука, порой остававшийся в доме на несколько суток, к нахождению здесь американки отнесся с неожиданным философским спокойствием. Как и прежде, старался ее не замечать, но если все-таки завязывался разговор, вел себя дружелюбно. Один раз даже скупо похвалил за результаты операции, и Элизабет поняла, что консильери, на самом деле, очень высоко оценил ее вклад в дело семьи, хоть и не показывал этого. Стало приятно.       Из капореджиме Колвин видела только Нино, Джорджио и Мастино, и если первый был почти другом, то к остальным она относилась с настороженностью, хотя вели они себя корректно, Джорджио даже с некоторым оттенком уважения. Но вот Мастино говорил мало, сквозь зубы, и незаметно брезгливо кривился, когда Элизабет входила в комнату. Наверно, раньше бы девушку это задело, сейчас же она не обратила внимания. Не угрожает и ладно.       Родители смирились, что блудная дочь опять не приедет домой, и хотя бы здесь совесть Элизабет успокоилась. Мысли о Девисе порой заставляли напряженно хмуриться, но позвонить ему она так и не решилась и отложила разговор на потом. Тем более, что события вокруг закручивались как огромный водоворот.       Противостояние банд выходило на новый виток. В открытую ничего не говорили, Витторио и его люди вели себя спокойно и даже весело, только вот возвращаться Пьюзо стал даже не на следующий день — через сутки, и Элизабет все это время не находила себе место от беспокойства. Она сидела ночью без сна и ждала, когда мелькнет свет фар его машины, днем то и дело украдкой подходила к окну и выглядывала во двор, все время прислушивалась, надеясь услышать его шаги. И когда слышала, бежала к нему как дурочка, в последний момент останавливаясь и беря себя в руки, чтобы перед ним предстать спокойной и собранной. Он вроде ничего не понимал — а может, просто делал вид.       Стелла словно не замечала царящей вокруг тревоги, Мария стала гораздо более замкнутой, старалась обходить тему дел семьи стороной, но однажды Элизабет застала экономку плачущей над тестом, которое месила. Объяснять что-то женщина отказалась, и тогда Колвин пошла к Тибо. Как и любой урод, парень был падок на хорошее отношение и слаб перед красивыми женщинами.       — Несколько дней назад убили наших людей в доках. Забрали товар, и босс теперь очень зол, — сказал он, когда она нашла его в оранжерее. — Мой кузен Берти погиб. Мама любила его больше всех из нас, а тетя все никак не успокоится. Он добрый был.       — Мне жаль, — сказала Элизабет.       — На других тоже нападают. — Тибо еще сильнее согнулся над мелкими цветами, плотным ковром устилавшими клумбу, осторожно начал обрывать уже отцветающие. — Босс делает похоронные букеты и отправляет их семьям, а я стараюсь, чтобы цветы были самые лучшие.       — Много погибших?       — Пока шестеро.       Наверно, это было много.       Колвин вдруг стало жаль Витто. И по-настоящему страшно за него.       Оглядывая назад, Элизабет могла честно признать — у нее не было отношений, в которых за ней бы долго и трепетно ухаживали. В родном городе поклонниками как-то не обзавелась, Роджер скорее позволял себя любить, чем любил сам, да и девушка, растерянная от резкой смены окружения, оглушенная непривычными эмоциями и проснувшейся чувственностью, не до конца понимала, что в их паре больше отдавала она. Последующие годы прошли в почти что в заморозке и подспудном страхе, избегании любого, кто мог проявить к ней интерес, и скрытой агрессии. Элизабет шарахалась от мужчин, игнорировала знаки внимания и старалась казаться как можно незаметнее, чтобы, не дай Бог, кто-то расценил ее в качестве романтичного интереса.       Получалось не очень. Почему-то с ней продолжали заигрывать, но ей удавалось не вызывать излишне навязчивого внимания и не попадать в неприятности. Элизабет устраивало одиночество, в конце концов, она даже поверила, что работы хватит, чтобы заполнить образовавшуюся в душе пустоту, а наивные мечты о любви, столь жестоко разбитые, канули в Лету и больше никогда не потревожат.       Девушка искренне так думала.       Пока однажды ночью незнакомец не спас ее от убийцы, довез до дома и не тронул. Пока она не стала сталкиваться с ним снова и снова, и он стойко терпел ее укусы, уколы и провокации, терпел с каким-то понимающим, принимающим спокойствием, и лед внутри треснул. Элизабет потянулась к Витторио, как слабый росток — к каплям дождя. Ее любовь к нему стала попыткой оседлать тигра, поймать «хищника» в свои сети, и любое проявление хорошего отношения к ней такого опасного человека лило исцеляющий бальзам на старые раны.       А потом был Джулиано.       Элизабет слышала его голос в голове, видела в кошмарах, до сих пор подспудно ждала, что дверь откроется, и он войдет в спальню. Думала о нем с ненавистью и непонятной тоской. Он был ее насильником и жертвой, человеком, заставившим пережить невероятное унижение и одновременно с этим позволившим вырваться из оков случившегося с Роджерсом. Те три выстрела вернули ей утраченный много лет назад контроль над своей жизнью, и теперь Элизабет знала, чтобы не случилось — она сможет если не защититься, то отомстить.       У нее есть выбор.