Искажение

      Когда такси подвезло их к особняку Деполей, Элизабет потеряла дар речи. Это был настоящий дворец, длинный, в три этажа, раскинувшийся посреди ухоженного парка. Его фасад сверкал свежей краской, деревья, высаженные вдоль аллеи, только — только укрепились и еще не разрослись. Все здесь, от дорожек до крыши особняка, кричало о недавно закончившемся ремонте.       Дезире шустро выбралась из машины, огляделась по сторонам и печально улыбнулась.       — Все переделали. Раньше дом был меньше, менее вычурным и гораздо красивее.       Элизабет не знала, как было раньше, но сейчас дом и вправду выглядел как маленькое подобие Версаля. И молодой мажордом, вышедший навстречу, был ему под стать. Роскошный костюм, горделивый вид, легчайшее пренебрежение в жестах при показной вежливости приветствия.       — Пойдемте, вас ждут, — сказал он и скользнул взглядом по скромному платью и стоптанным туфлям Дезире.       Элизабет стало неприятно. Перед поездкой она предлагала маме купить новые вещи, но та отказалась.       — Думаю, мои дорогие родственники как-нибудь переживут, — фыркнула она. — Брать новое платье и шляпку только ради них я не буду.       Переспорить ее было невозможно.       Мажордом повел их в дом. Попадавшаяся на пути прислуга смотрела с хорошо скрываемым интересом, а когда Элизабет с матерью проходили мимо, за их спинами раздавались шепотки. Колвин почувствовала, что напрягается все сильнее и сильнее.       В гостиной на диванчике сидела Вивьен. С улыбкой встала, подошла и пожала руки сестре, но обниматься не спешила. Сейчас, видя их рядом, Элизабет поразилась, насколько они, оказывается, похожи, несмотря на то, что старшая сестра выше. Но улыбки одинаковые, глаза тоже, да и держатся с равным достоинством, несмотря на разницу в положении. Колвин поразилась и восхитилась выдержкой мамы, в голове мелькнула мысль, что она вообще многое о ней не знала.       — Я рада, что ты приехала, — сказала Вивьен. — Признаюсь честно, до последнего думала, что откажешься.       — Мне все же свойственно любопытство, — ответила Дезире. — Как дедушка?       — Сегодня чувствует себя лучше, но врачи не дают благоприятных прогнозов, — сокрушенно покачала она головой. — Но мы молимся за его выздоровление и уповаем на чудо.       Мажордом попросил подождать немного и ушел. Дезире спросила:       — Наши кузины здесь? Я бы с удовольствием послушала, как они мне «рады».       Вивьен усмехнулась.       — Кузины отговорились делами. Вечно подчеркивают, что раз уж из главной ветви семьи, то и заняты больше всех. Впрочем, я не настаивала. — Вивьен посмотрела на Элизабет. — Здравствуй, племянница. Как твое здоровье?       — Здравствуйте. Благодарю, все хорошо, ранение было не сильным.       — Ты умеешь заставить о себе говорить. На вчерашнем приеме только и разговоров, что об этом покушении, — усмехнулась Вивьен.       В гостиную вернулся мажордом.        — Хозяин может вас принять.       Их отвели в задние комнаты. На лице Дезире впервые за все время отразилось волнение, она схватила дочь за руку и сжала.       — Может, вчера я была резка с тобой, — прошептала она, — но знай: я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Мое мнение знаешь, но решение остается за тобой.       Элизабет благодарно ей улыбнулась.       — Спасибо, мама.       Мажордом открыл перед ними дверь и тихонько закрыл, едва они вошли в спальню.       Хотя все вокруг было идеально чисто, в воздухе отчетливо пахло болезнью. Створки окон плотно закрыты, и в спальне уже было жарко, а скоро должно было стать невыносимо душно. Элизабет сильно сомневалась, что подобное способствовало выздоровлению, но мнение, естественно, оставила при себе. Сделала несколько шагов к кровати, прятавшейся под балдахином.       Адриан Деполь оказался худым, иссохшим стариком с тонкой, как пергамент, кожей, покрытой старческими темными пятнами. Руки поверх одеяла, скрученные пальцы напоминали лапу птицы, рот приоткрыт в хриплой попытке втянуть в уставшее тело воздух. И только выцветшие голубые глаза во впавших глазницах горели живым ярким огнем и смотрели пристально и колко.       Впрочем, едва Деполь увидел Дезире, как взгляд смягчился, стал даже ласковым.       — Oiseau (пер.: птичка), — прокряхтел он и с трудом поднял руку. — Ты вернулась.       На ее глазах навернулись слезы.       — Дедушка, — прошептала она и бросилась к нему. Опустилась на край кровати и погладила его ладони, сжала. — Я приехала.       Элизабет стояла в стороне, со смешанным чувством наблюдая за матерью и прадедом. Семья Дезире была для нее абсолютно чужой, у нее не было никаких чувств к лежавшему в постели человеку, кроме тех, что вызвал бы любой, оказавшийся на пороге смерти. Ей было жаль Адриана, неприятно наблюдать столь жуткое угасание, но подойти, успокоить — нет, такого порыва не возникло. Это не Джорджиана, воспитавшая с пеленок. Но Дезире, видимо, была другого мнения. Она с трудом сдерживала плач, о чем-то тихо сказала, и на лице старика появилась слабая улыбка. Несколько минут они о чем-то шептались, потом он повернул голову, а мать поманила Элизабет к себе.       — Подойди, Лиз. Дай на тебя посмотреть.       Та приблизилась, вежливо поздоровалась. В нос ударил запах лекарств и болезни, хотя Адриан был очень ухожен.       — Ему мало осталось, — сказал Джулиано.       Прадед долго ее рассматривал. Наконец произнес.       — Красавица. И с упрямым характером. Я слышал о твоих расследованиях.       Элизабет смущенно кашлянула.       — Это моя работа.       — Это твоя суть. — Он помолчал некоторое время, перевел дыхание. — Я был такой же, когда начинал. Упрямый и настырный.       — Лиз умница, мы гордимся ею, — сказала Дезире.       — Джорджи тоже бы ею гордилась.       — Вы знали бабушку? — изумилась Элизабет.       — Знал. Великолепная женщина. — Адриан снова сделал паузу, набираясь сил. — Мне ее жаль, счастья у нее не было.       Элизабет стало обидно. Откуда он мог знать, было или не было счастья в жизни ее бабки? Джорджиана Колвин прожила достойно, ее все уважали. Она всегда сидела на лучшем месте в церкви, ей кланялись при встрече мужчины и заискивали женщины, матери представляли дочерей на дебюте, ища одобрение. Ее слово имело решающий вес в обществе, могло спасти репутацию или уничтожить вконец.       Джорджиану любили родные, маленькая Элизабет приносила свои рассказы, и бабушка самая первая их читала. Девушка помнила ту улыбку, не мягкую и теплую, но невыносимо прекрасную, появлявшуюся у нее на лице в те моменты. Помнила, как она, играясь с внучкой, одевала на нее свои шляпки и обматывала шарфами, как затягивала Элизабет корсет и учила ходить, высоко держа голову. Как гоняла палкой по двору, когда Лиз в очередной раз навернулась с яблони и испачкала новенькое платье или вместо уроков убежала смотреть на гнездо в дупле старого дуба. Вечером они всегда пили все вместе чай на веранде. А каким прекрасным был день, когда бабушка посадила ее в седло и гордо сказала:       — Времена меняются. Теперь девушке можно скакать по-мужски.       Разве это не счастье? Так о чем он говорит?       Но постепенно в памяти всплыли последние годы, печальный силуэт на лавочке у крыльца, поджатые губы. Полный презрения взгляд на платье, которое Дезире чинила у камина.       Если счастье в деньгах, то да, Джорджиану можно пожалеть.       Адриан протянул к Элизабет руку, и она вынырнула из воспоминаний. Подошла, осторожно пожала холодные сухие пальцы.       — Я слушаю твой голос, — сказал он. — Мне нравится, что и как ты говоришь. Я дам то, что защитит тебя от беды.       Старик ткнул пальцем в колокольчик, и Дезире быстро в него позвонила. В комнату не то вошел, не то вкатился полный низкий мужчина крайне представительного вида с портфелем.       — Месье Анри Шерар, адвокат семьи, — представился он и деловито достал бумаги, разложил на столике у кровати. — Вы мисс Элизабет Кара Колвин, дочь Дезире Луизы Колвин, в девичестве Бенуа?       Мать странно улыбалась, в глазах пронеслась целая гамма чувств. Адриан тоже смотрел не отрываясь, и Элизабет заволновалась.       — Да, это я.       — Мой клиент, ваш прадед Адриан Деполь, приказал подготовить бумаги, по которым вам по достижении двадцати пяти лет, не важно, в каком вы будете статусе, замужнем или нет, передаются в собственность…       Он начал долго и нудно перечислять, акции каких предприятий она получит, какими счетами она сможет управлять, какие суммы там лежат, проценты, дивиденты… У Элизабет закружилась голова, пришлось сесть на стул.       — В общем, это сколько?       — Около двух миллионов. А теперь подпишите здесь и здесь.       Ей показалось, что она ослышалась. Дезире ахнула и рухнула на кровать Адриана.       — Сколько? — переспросила девушка.       — В настоящее время около двух, но вы же понимаете, что стоимость некоторых активов может меняться. Но не переживайте, управляющие — надежные люди, вы не прогадаете. Подпишите.       Элизабет невидяще уставилась на подсунутые под нос бумаги, на лежащую поверх них золотую перьевую ручку. В висках стучало, сердце пыталось сломать ребра, а в голове крутилось только одно.       Я смогу ни от кого не зависеть.       — Вы подписываете, мисс Колвин?       Дезире схватила руку деда и поцеловала ее.       — Спасибо.       — Я хочу искупить свою вину перед тобой, oiseau. Деньги дают свободу, — тихо сказал он. — Это не сравнится с тем, что я дал другим девочкам, но Элизабет хватит. С их помощью в дальнейшем она сама заработает больше. Она сможет.       Колвин в пальцы сунули ручку. Она сжала ее и вдруг вскинулась.       — Взамен что? Такое просто так не дают.       Адриан мелко захихикал, его жидкие волосы заметались по подушке.       — Молись обо мне, девочка. И выходи замуж за Фреда. Он хороший парень.       Надежда, всколыхнувшаяся в груди, угасла. Элизабет отложила ручку.       — Без этого никак?       — Брак прописан в договоре. — Он усмехнулся. — Не переживай, деньги будут твоими. Фред не будет вести себя плохо и запрещать тебе ими пользоваться. Ему тоже перепадет солидный кусок, хватит для жизни.       Горло перехватило. Два миллиона! Это огромное состояние. Родителям и за всю жизнь столько не заработать. За сотню жизней!       Но получу их только через замужество. Фред станет той цепью, что привяжет меня к Деполям, а еще не позволит увести эти деньги за пределы семьи.       Теперь понятно, почему он даже после предупреждения попытался продолжить со мной отношения. За миллионы можно и рискнуть.       — Очень интересный выбор, — сказал Джулиано. — Ты получаешь место в обществе, репутацию богатой и уважаемой женщины, Девис через тебя приобретает мощного союзника среди оружейных производителей, а родители ни в чем не будут знать нужды. Очень, очень неплохо.       Но я потеряю даже видимость свободы.       — Ты и так ее потеряешь. Уже сейчас не можешь о многом писать, а дальше будет только хуже. Думаю, Эдмунд полностью одобрил бы, прими ты предложение Деполя. Это выгодно, Элизабет.       Пальцы задрожали.       — О, и о Витто придется окончательно забыть, — засмеялся Джулиано. — Не к лицу леди из высшего общества якшаться с мафиози. Ей нужно держать лицо.       Элизабет стало больно. Страшно. Да, Фред был милым, казался очень хорошим человеком, но представить, что он будет близок с ней, станет спать рядом, бросало ее в дрожь.       Не хочу.       Ultimo e unico, Vitto. Она думала, больше никого не будет.       С другой стороны, я могу попытаться не пустить Фреда к себе, сделать брак «белым». Получится ли? Да и хочу ли я становиться частью этой семьи?       -А что ты хочешь?       — Лиз, — обеспокоенно позвала мама.       Девушка поняла, что сидит, уставившись в бумаги и не двигается. Диалог в голове занимал время.       Девис мой партнер, ему я помогаю по собственной воле. Но даже у верности ему есть пределы. Я больше никогда не продамся. Даже за миллионы. Даже за выгодный союз. Не позволю насиловать себя вновь.       — Нет.       — Простите?! — изумился адвокат.       Дезире приподняла бровь.       — Я сказала — нет, — повторила Элизабет. — Мне не интересно это предложение.       Она встала и подхватила сумочку.       — Я ухожу.       — Стой, — неожиданно властно сказал Деполь. — Выйдите все, кроме Элизабет.       Когда они остались одни, прадед серьезно посмотрел на нее.       — Понимаю, почему отказалась. Но гордость плохой советчик, если за душой нет ничего, — сказал он. — В этом мире все продается и покупается, Элизабет Колвин. Прежде чем отказываться быть товаром, подумай: а есть ли у тебя возможность стать покупателем? Потому что иначе однажды ты просто исчезнешь.       — Это угроза?       — Это совет. Совет прожившего жизнь старика своей молодой внучке. Хорошо подумай над моими словами, и если решишь все же принять предложение, позвони Анри. — Адриан Деполь закрыл глаза и отвернулся. — Иди. Я устал.       Тихо попрощавшись, Элизабет вышла из спальни.       Встретило ее потрясенное молчание. Мама, Вивьен, постоянно вытирающий лоб адвокат смотрели на нее так, будто она сошла с ума. Колвин стало не по себе.       — Попросите поймать такси, пожалуйста, — сказала она, нервно теребя ручку сумочки. — Нам пора домой.       Адвокат тихо запричитал на французском, а Вивьен медленно кивнула.       — Конечно, Элизабет.       Когда они ехали в такси, девушка тихо спросила:       — Ты злишься на меня?       — Нет. Хотя сначала, скажу честно, разозлилась, но теперь мне кажется, ты поступила правильно.       — Я не хочу возвращаться в Кентукки.       Дезире грустно улыбнулась и сжала ее руку.       — Что ж, это твой выбор. Как бы сильно мне ни хотелось увезти тебя с собой, я не могу сделать это без твоего согласия. Просто будь осторожна, Лиз. И знай, что мы ждем тебя.       Элизабет почувствовала, как на глазах закипели слезы. Она легла на сиденье и положила голову маме на колени.       — Я постараюсь. Все будет хорошо.       — Все будет хорошо, — эхом отозвалась Дезире.       Поужинали в аптеке рядом с домом. Аппетита особого не было, но пара стаканчиков вполне неплохого джина с содовой, налитого из-под прилавка, несколько расслабили, и домой Элизабет и Дезире пришли почти веселые.       У двери их ждала бледная Шарлотта.       — Бет! — воскликнула она, бросилась к подруге и порывисто обняла. Потом отстранилась и смущенно произнесла: — Простите мой порыв. Вы, наверно, миссис Колвин?       — Добрый вечер, — поздоровалась Дезире, оглядывая ее. — Вы правы, мисс.       — Мама, познакомься — это Шарлотта Харрис, моя подруга. Я рассказывала тебе о ней.       — О, конечно, помню. Женщина-пилот. — На лице матери появилась лучезарная улыбка. — Вы помогли моей дочери в университете, а потом поддерживали во время работы. Рада познакомиться, мисс Харрис.       — Можно просто Шарлотта.       Дезире спохватилась.       — Что мы стоим в дверях? Пойдемте в квартиру, у нас есть кекс с черникой. Надеюсь, вы любите чернику?       — Обожаю.       От Элизабет не укрылось, что Харрис, несмотря на улыбку и радостный тон голоса, жутко нервничала и явно была на взводе. Что-то случилось, и Колвин втайне искренне понадеялась, что Шарлотте удалось подслушать нечто важное и понять, какой ее отец на самом деле.       Это бы значительно облегчило мою совесть.       Стоило Дезире уйти на кухню за чаем и кексом, как девушка вцепилась в Элизабет и оттащила ее в угол.       — Бет, это ужасно, — прошептала она. — Я не верю. Этого не может быть.       — Что случилось? — Колвин обняла ее за плечи. — Что-то с сенатором Харрисом? У него проблемы?       — Нет. Нет, его адвокаты дают хорошие прогнозы, если, конечно, мистер Хоман не заговорит. Тут другое. — Она сжала кулаки. — Я подслушала разговор отца с секретарем. Он хочет выдать меня замуж за Паркера.       Элизабет перебила ее.       — О чем именно не заговорит мистер Хоман?       — Не важно, — разнервничалась Шарлотта еще сильнее. — Врать, наверно, начнет. Ты не услышала про брак?       — Услышала. Но важнее то, что может сказать Хоман.       — Нет! — взорвалась Шарлотта. — Ты что, не понимаешь? Мой папа предал меня! Предал!       Она заплакала, и Элизабет растерялась. К такому повороту она не была готова.       — Ты преувеличиваешь. Он заботится о тебе. Я уверена, у него есть весомые причины для заключения этого брака.       Шарлотта рухнула на кровать, уперла локти в колени и обхватила лицо руками.       — О да, у него есть причины. Я спросила про них напрямую.       — То есть?       — Ворвалась в кабинет, выгнала секретаря и потребовала ответов. И знаешь, что он мне ответил? — Она вскинула голову и низко, подражая отцу, сказала: — Ты моя дочь, а значит, кроме прав есть и обязанности. Нам нужна поддержка Паркеров, иначе ничего не получится. Ты будешь защищена, если вдруг что случится со мной.       Похоже, дела у него действительно плохи.       — Я сказала, что не заставит, — продолжала Шарлотта. — Тогда, тогда… он ударил меня по щеке.       Ого!       — Не просто плохи. Он в отчаянии, — сказал Джулиано.       Элизабет села рядом и обняла ее. Харрис уткнулась в плечо.       — Как он мог? Как, Бет? Он же мой папа. Самый лучший папа в мире.       — Понимаю, Лотта. Понимаю.       Дезире выглянула из кухни, потом снова скрылась и тихо закрыла дверь. Колвин дала Шарлотте выплакаться, а когда та немного успокоилась, протянула платок, который достала из тумбочки.       — Не расстраивайся раньше времени. Пойми, у сенатора Харриса сейчас тяжелое время. Его обвиняют в коррупции, выборы повисли на волоске, а тут еще и мистер Хоман угрожает.       — Я поссорилась со Стейси. Она обвинила во всем случившемся папу, а такое я не стала терпеть. Пришлось ей уйти из школы.       Несмотря на сочувствие по отношению к Шарлотте, Элизабет едва удержалась от злобной улыбки.       — Мне жаль.       — Не стоит. Получила то, что заслужила. Слишком много о себе возомнила. — Харрис посмотрела на нее. — Я хочу уехать куда-нибудь, подальше отсюда. В Европу. У мамы была там недвижимость, счет в банке, и все это теперь принадлежит мне. Не очень много, но на скромную жизнь должно хватить. И в то же время не могу бросить папу. Он нуждается во мне сейчас, и, как бы сильно меня не обидел, но я люблю его.       — Значит, нам надо нейтрализовать Хомана, — сказала Элизабет. — Узнай, о чем он может проболтаться, то есть соврать. Тогда сможем действовать на опережение и выставить его в таком свете, что никто точно не поверит ни одному его слову.       — Да. Ты права. И тогда мне не придется выходить замуж за Паркера! — Харрис счастливо улыбнулась. — Спасибо, Бет. Ты настоящая подруга.       Горячо обняла.       — Ага, настоящая, но не подруга, — хихикнул Джулиано.       Элизабет послала его к черту и ответила на объятие.       Когда Шарлотта ушла, извинившись, что не сможет остаться на чай, Дезире подошла к дочери.       — Удивительное лицемерие.       Дочь в удивлении обернулась к ней.       — Что?       — Без ее желания никто ее замуж не выдаст. На веревке не поволокут, не прошлый век, — ответила мама. — Но это и не потребуется. Отберут чековую книжку, счет в банке заморозят и поставят условие: хочешь продолжать и дальше жить на широкую ногу — делай что скажут. Мисс Харрис прекрасно об этом знает, отсюда и такая истерика.       — Хочешь сказать, что ее печалит не то, что отец идет против ее желаний, а потеря статуса?       — Человек готов перенести очень многое, но только бы его не лишали привычного комфорта и стабильности. Поверь, я знаю, о чем говорю.       Дезире улыбнулась, и Элизабет все же задала вопрос.       — Тебе тяжело было от всего отказаться и уехать за отцом на ферму?       — Да, — не колеблясь, ответила мама. — Но я поняла, что любимый человек, свобода самой решать, как себе вести, и душевный покой мне важнее. Я же не знала, что грянет кризис, и мы резко настолько обнищаем.       — Подобное невозможно предвидеть. — Вспомнила Адамса и их последний разговор. — Не жалеешь?       — Нет. Ни одного дня, даже когда мы сидели на одной кукурузе. Это называется брать ответственность за свое решение, и, поверь, я встречала не так уж много людей, готовых на это.       На следующий день, дав показания в полиции о покушении и придя в редакцию, Элизабет с изумлением узнала, что новость о ее отказе от баснословного богатства уже разлетелась среди журналистов и светского общества. По крайней мере, в офисе на нее все, за исключением Тео, смотрели как на сумасшедшую. А Аббот просто не смотрел.       — Два миллиона, — шептал себе под нос Уайт. — Два. Как можно?       Девочки-наборщицы шарахались как от прокаженной, Кейн покачал головой, но промолчал. Ее не могли понять, и Колвин их не осуждала. Со стороны ее выбор казался верхом идиотизма, а объяснить причины не могла. Да и не хотела, если быть честной.       Зарывшись с головой в работу, яростно стучала по клавишам, готовя сценарий к новому выпуску программы, и размышляла, кто проболтался. Тетя Вивьен? Могла. Но все же скорость распространения новости была за гранью, и это наводило на невеселые мысли.       Ну почему подобные сплетни вызывают интерес сами по себе, а действительно серьезные вещи нужно проталкивать специально?       Ее постоянно отвлекали звонки. Коллеги-журналисты буквально оборвали телефон с просьбой прокомментировать покушение. Девис под угрозой обращения в суд запретил им приближаться к редакции «Готэм Таймс» или дому Элизабет, подчеркнув, что все комментарии уже были даны ранее. Но многие читатели жаждали подробностей, и они искали обходные пути. В один момент Колвин из ведущей с достаточно резонансными высказываниями превратилась в человека, который пострадал за правду. Именно так преподносили ее во многих статьях, и Элизабет не могла понять, рада она этому или нет.       Ближе к обеду в редакцию наконец-то пришел Девис. Взял фотоаппарат, подошел к Элизабет, попросил посмотреть в объектив и улыбнуться.       — Зачем? — напряглась девушка.       — Буду показывать твое фото внукам и говорить: «Смотрите, дети, на человека, который отказался от двух миллионов. Больше вы такую чокнутую нигде не встретите».       — Девис!       Она схватила блокнот и сделала вид, будто сейчас швырнет в него. Партнер рассмеялся, опустил фотоаппарат и сказал:       — Как твоя шея? Признаюсь, шелковый чокер смотрелся бы на тебе лучше, чем эти бинты.       — Все нормально. Заживает достаточно быстро.       — Слава Богу. — Он положил фотоаппарат на стол. — Пошли поедим. Голодный, как волк.       — Я думала, ты уже пообедал.       — Увы, был на нескольких деловых встречах, а там особо не поешь, все время болтать надо.       На удивление, обед прошел спокойно. Элизабет все время сидела как на иголках, ожидая, когда Девис заговорит об отказе от предложения Деполей, но партнер так и не поднял эту тему. Подробно расспросил о покушении, самочувствии, часто замолкал, будто над чем-то думал, и в целом складывалось впечатление, словно его что-то волновало, но он не знал, как рассказать. Элизабет в свою очередь хотела спросить, действительно ли Эдмунд привел Витто к ней, но так и не придумала, с чего начать. И решила перейти к более насущным проблемам.       — Вчера ко мне приходила Шарлотта, — произнесла она. — Сказала, что Хоман вот-вот заговорит, и Харрис зачем-то хочет выдать ее замуж за Паркера.       — Не зачем-то, а потому что сенатор хочет спасти хоть какие-то деньги или же на него надавили, чтобы он отдал заложницу, — ответил Девис, гипнотизируя взглядом чашку с кофе.       — То есть?       Недоуменный взгляд.       — Точно. Иногда я забываю, что ты не из нашей среды, — вздохнул Эдмунд. — Если Шарлотта выйдет замуж, то ее приданное отойдет семье мужа и, соответственно, окажется защищено от конфискации в случае самого плохого развития событий с ее отцом. Взамен Шарлотта получает защиту и неприкосновенность, никто не позволит испортить репутацию молодой невестки. Это один момент. Второй — у Харриса есть компромат, сама понимаешь какой, и в момент отчаяния он может его использовать. Но если дочь будет связана с Паркерами и теми, с кем сотрудничают они, то сенатор не сможет ничего сделать против них, не навредив Шарлотте. Она его слабое место. Вполне разумная сделка, скажу я тебе.       Элизабет склонила голову к плечу.       — Не думаешь ли ты, что он уже готов им воспользоваться?       — Пока нет, но такая вероятность есть, если Хоман сломается и нечего станет терять. Сейчас же он еще надеется выкрутиться, а публикация фотографий сожжет все мосты между Харрисом и другими политиками. Карьеру уже будет не восстановить, однако и для тех, кто на фото, все обернется крупными проблемами. Скажем так, всем будет лучше, если фото никогда не всплывут.       — Их не пытались выкрасть?       — Пытались, но Харрис умеет защищать тайны. Они не в том сейфе, который ты указала.       Колвин прикрыла глаза. Сделала глоток.       — Читал «Скандал в Белгравии»?       — Про Холмса? Конечно.       — Там тоже нужно было найти письма, и сыщик подстроил пожар, чтобы Ирен Адлер достала их из тайника сама. Так почему бы немного не изменить план, и вместо того, чтобы полиция сама нашла фото в ходе обыска, предупредить о нем Харриса и перехватить, когда он выйдет с компроматом под мышкой? Не думаю, что сенатор доверил бы нечто подобное чужим.       Девис расплылся в улыбке.       — Боже, точно, это же до гениальности просто. Моя ты умница, Бесс!       — Обращайся.       Он протянул руку и погладил ее по голове, наплевав на прическу.       — Что бы я без тебя делал?       От похвалы стало приятно. Но сомнения отравляли, и Элизабет рискнула разобраться хотя бы с одним из них.       — Девис. Ответь честно — если бы я достала фотографии, ты бы опубликовал их?       Он замер. Отодвинулся. Поджал губы.       — Почему ты спрашиваешь?       — У меня появились некоторые… опасения. После увольнения Адамса.       — Там другая ситуация.       — Разве?       — Прости, но лучше это не обсуждать. Никак и ни при каких обстоятельствах.       Она уже знала этот тон: больше партнер ничего ей не скажет, и это задело. Сильно.       А партнеры ли мы? Или уже давно уподобились тем, кого сами же и презираем? Используем друг друга, лжем, скрываем. У него есть тайна от меня, это ясно, но и я тоже давно вру ему в глаза.       Не просто так было его желание в споре «ничего не скрывай от меня». Для него честность настоящая ценность, но я боюсь ему довериться.       Элизабет стало настолько противно и гадко и за себя, и за него, что захотелось убежать, уехать, как предлагала мама. Но побег — роскошь, доступная очень немногим.       Нужно довести дело до конца.       — Ничего не слышно за расшифровку Библии?       Девис расслабился, поняв, что настаивать на разговоре об Адамсе Колвин не будет, и покачал головой.       — Нет. Кажется, удалось уловить связь, но перевести сами слова нельзя. Ясно, что это места и фамилии, однако напрямую они не называются, используются аллюзии и прозвища, но, — он вздохнул, — не удалось подобрать ключ. Это не английский, не итальянский и не сицилийский диалект. Видимо, какой-то выдуманный язык.       — То есть, расшифровка невозможна?       — Есть шанс, над книгой работает лучший в городе специалист по расшифровке, но это дело даже не месяцев.       Неужели Френк сам придумал язык?       — Или я пользовался тем, что принят среди мафии? — хмыкнул Джулиано.       — Принеси мне текст. Возможно, я знаю человека, который сможет расшифровать.       Девис приподнял бровь.       — А он согласится?       Колвин вымученно улыбнулась.       — Попытка не пытка. Мы ничего не теряем в любом случае.       — Что ж, принесу. — Он с подозрением посмотрел на нее. — Это случайно не…       — Это тот человек, которому ты помогал получить кредит на дом.       — О, тогда понятно. Все никак не привыкну, кто у тебя в друзьях ходит.       — Ну, не совсем в друзьях.       Элизабет стало невыносимо грустно, и она решила заказать себе еще и десерт. Все равно мама считает, что ей стоит поправиться.