Искажение

      Втягивать посторонних в незаконные дела нужно осторожно, маленькими шагами, размывая осторожность, играя на слабостях и потаенных желаниях. Услышав об Адамсе от Элизабет, Витторио понял, что нашел настоящий клад. Экономист такого уровня, прекрасно разбирающийся в финансовых стратегиях, знающий, по каким схемам крутятся деньги, — это редкая удача, которую нельзя упускать. Даже если вместе с ней прилагаются проблемы со стороны банкиров.       Первое, что бросилось в глаза при сборе информации, — Адамсу явно закрыт вход в приличные заведения. Его вычеркнули из деловой жизни города едва ли не в один день, сделав негласной персоной нон грата, и, естественно, найти хорошую работу ему оказалось не под силу. Второй — именно благодаря этому он еще жив, потому что при малейшем намеке на возвращение Адамса должны были отправить к праотцам.       Сам бывший журналист, похоже, о своем печальном положении был не в курсе и считал, что с ним обошлись крайне несправедливо. Обида и желчь буквально сжигали его изнутри, он все чаще прикладывался к бутылке, жаловался барменам и доставал жену пьяными звонками.       В таком состоянии его и нашел хозяин «Везувия», для которого слово Витторио было законом. Он даже не спросил, с чего бы это боссу переживать о знаниях его дочери — совершенно избыточных, на отцовский взгляд, — молча пошел и предложил ошалевшему от неожиданности Адамсу стать личным учителем для Сильвии. Тот колебаться не стал: деньги действительно очень были нужны.       Постепенно, мало-помалу, бывшего журналиста втянули в работу на организацию. Учить девушку одно, но почему бы не помочь ее отцу выгодно вложить деньги? А его брату? А другу брата? Тем более за щедрую комиссию, которая позволила бы перебраться в район получше, вновь наладить отношения с семьей и уговорить жену с детьми вернуться. Для постоянного дохода можно ведь и оказывать консультации по финансам — клиенты, готовые щедро платить, найдутся, как и помощники, что отроют любую информацию.       Когда Адамс распробовал вкус хорошей жизни, им вплотную занялся Лука, и тогда-то бывший журналист и понял, на кого работал. Правда, возвращаться обратно в трущобы не захотелось, да и обида была слишком сильной, чтобы отказаться от личных благ, так что сотрудничество продолжилось и стало еще более плодотворным. Благодаря знаниям Адамса семья Пьюзо заработала очень много и, главное, относительно честно.       А Сильвия, жадно впитывавшая знания, была счастлива настолько, насколько может быть счастлива семнадцатилетняя девушка.       Совсем другая судьба была у криптолога, которому не повезло согласиться переводить Библию Джулиано. Тео частенько подслушивал у кабинета Девиса, о попытках перевода знал, но семья не смогла сразу найти того, кто им занимался. Это требовало времени, и подразумевалось, что Библию просто выкрадут, однако когда Эдмунд сказал, что дело сдвинулось с мертвой точки, участь криптолога была решена. Его знания не должны были стать достоянием еще кого-то. Оговорка Элизабет об институте дала зацепку, и пару недель семья узнала адрес.       Если Мастино и удивился, когда Витторио сказал, что поедет лично, то никак это не показал и спорить, конечно же, не стал. Пьюзо хотел лично удостовериться, что нигде не останется даже листочка с шифром Джулиано, ведь попади это в руки полиции или, не дай Бог, Бозман, да еще и с расшифровкой, и неприятно большое количество дел окажется раскрыто. У каждой семьи были, конечно же, свои шифры, но логика-то их общая. Да и самому было интересно, что же там такого понаписал Френк в святейшей из книг.       «Он никогда не был добрым католиком».       Впрочем, как и остальные боссы. Когда у тебя в руках власть отнимать жизни одним словом, а после смерти точно ждет котел в аду, с Богом отношения несколько меняются. Внешне, конечно, все старались придерживаться церковных догм, и о внутренних сомнениях никому не говорили ни слова, но эта гордыня, уверенность в собственной исключительности, скользила между слов в разговоре, в той легкости, с которой отдавались приказы. Все всё понимали — и молчали.       Люди вообще предпочитают молчать о по-настоящему страшных вещах.       Криптолог жил один в хорошей квартире на окраине Манхеттена. Ни жены, ни друзей у него не было, родители давно умерли — весь мир заключался в одной работе, но его это, казалось, нисколько не беспокоило. Одинокий, погруженный в себя мужчина, для которого существовали только его шифры и цифры, а остальные люди лишь постольку поскольку. Наверно, только такой фанатик и мог бы расшифровать код Джулиано. Витторио встал у стены, чтобы его не было видно из квартиры. Мастино скромно постучал, его подчиненный поднял пистолет, готовый при любом нехорошем развитии событий стрелять. Но это не потребовалось: криптолог даже не спросил: «Кто там?» перед тем как открыть дверь. И тут же испуганно поднял руки, пискнул:       — Не убивайте.       Мужчины затолкали его внутрь.       Обыскивать квартиру не потребовалось. Все рабочие материалы лежали на рабочем столе в спальне, исписанные тетради аккуратной стопочкой высились на углу, Библия с множеством закладок лежала открытая в центре, рядом — лист с заметками. Витторио заглянул в него и вздохнул.       — Похоже, ты и правда его разгадал.       Дрожащий от страха криптолог нервно поправил очки.       — Я никому ничего не расскажу.       Пьюзо кивнул на тетради.       — Сжечь.       Боевик тут же бросился выполнять приказ, схватил стопку, собрал все листы и скрылся на кухне. Витторио закрыл Библию, зажал под мышкой и повернулся к криптологу.       — Это все? Или есть еще документы?       — Нет, нет, это все.       — А на работе?       — Я никогда там ничего не оставляю. Мои коллеги, — на его лице мелькнула почти ненависть, — не самые приятные люди.       — Воруют? — тонко улыбнулся Витто. Ответом ему было молчание. — Значит, ничего больше нет?       — Богом клянусь, нету. — Криптолог сжался и испуганно посмотрел на стоявшего над ним Мастино. — Отпустите, пожалуйста. Я ничего никому не расскажу, обо всем забуду.       Витторио еще немного с ним поговорил, пытаясь поймать на лжи, капореджиме дал пару раз по ребрам, но слова мужчины не изменились — он лишь расплакался и принялся умолять еще сильнее.       — Похоже, не врет, — сказал Мастино, отходя.       Из кухни вернулся боевик.       — Все сжег.       — Печку потушил? — уточнил Пьюзо.       — Да.       Выдох. Теперь самая неприятная часть работы. Он посмотрел на сжавшегося на полу криптолога. Перевел взгляд и кивнул Мастино. Тот достал из кармана удавку, рывком поднял мужчину и накинул ее ему на шею. Затянул.       Через несколько минут все было кончено.       Элизабет еще не легла и открыла дверь почти сразу. На лице мелькнуло сначала удивление, а потом испуг.       — Витто? — Она схватила его за руку и втянула в квартиру, огляделась по сторонам, проверяя, не было ли еще кого в коридоре. Захлопнула дверь, повернула ключ и взволнованно спросила: — Что случилось? Что-то плохое? Ты в опасности?       Ее страх за него отозвался приятным теплом в груди. Пьюзо снял шляпу и повесил на вешалку, обнял Элизабет, наклонился и коснулся губ поцелуем.       — Просто соскучился.       И тут же получил толчок в грудь. Волнение девушки моментально сменилось злостью, в серых глазах вспыхнул недобрый огонек.       — Нельзя было подождать до завтра? А если бы хозяйка увидела? Да она бы меня с потрохами сожрала за аморальное поведение, выгнала бы из квартиры.       — Думаю, я бы уладил эту проблему, — сказал он, скользнул взглядом по скрытой халатом фигуре. — На крайний случай, ты всегда можешь перебраться в квартиру в «Скай Тауэр».       — Ты же знаешь, что пока еще рано.       В ее взгляде мелькнул испуг, и Элизабет схватила его за плечи, развернула лицом к стене.       — Стой! Дай мне секунду.       Витторио с трудом удержался от смеха.       — Вещи разбросаны?       Ответом ему стало сдавленный то ли писк, то ли стон, то ли недовольное мычание. Раздался звук быстрых шагов, хлопанье дверцы шкафа, шелест покрывала, и он все-таки улыбнулся. У Элизабет была привычка везде все забывать, и в особняке легко можно было наткнуться в любой комнате, например, на ее перчатки или чашку с недопитым чаем. На замечания она краснела, клялась, что будет лучше следить за собой, но, видимо, это было выше ее сил. Такой резкий контраст с его педантичной привычкой все ставить на свои места.       — Поворачивайся, — сказала девушка. Бросила на него недовольный взгляд. — Ну и чего ты ухмыляешься? Я не знала, что ты придешь, а убираться постоянно у меня нет времени. Я, между прочим, очень занятой человек, у меня работы выше крыши. — И будто в доказательство указала на стол со стопками листов и раскрытым блокнотом.       — Я ничего не говорю, — сказал Витторио, приближаясь.       — По тебе все видно. Клянусь, в следующий раз я тебя не пущу на порог.       — Я залезу в окно.       — О!       Видимо, она представила эту картину, на лице появилось задумчиво-испуганное выражение, и Витто засмеялся. Поцеловал ее в щеку.       — Ты прелесть.       Элизабет слегка покраснела и вывернулась из объятий.       — Пойду сделаю чай, — сказала она. — Или кофе сварить?       От одного воспоминания о ее «кофе» организм ответил протестующим спазмом желудка. Как бы Витторио ни любил девушку, но это было выше его сил.       — Обойдемся чаем, все-таки ночь, — сказал он как можно более спокойно, чтобы она ничего не заметила.       — Хорошо.       Элизабет скрылась в кухне, загремела посудой. Мужчина облегченно выдохнул и с интересом огляделся: он впервые был в квартире девушки. Поразился, какая она маленькая и как мало тут личных вещей, — либо все запихано в большой шкаф в углу, но заглядывать туда он, конечно, не стал бы, — зато полно старых выпусков газет, книг, каких-то папок с рабочими документами. Витторио обошел помещение по кругу, взгляд зацепился за фотографию на тумбочке. Взял в руки и залюбовался лицом юной Элизабет.       — Сколько тебе здесь? — спросил он.       — Что? — выглянула девушка.       — На фотографии сколько тебе?       — Семнадцать. Я только школу закончила.       — Ты очень красивая.       — Спасибо.       Дезире Витторио уже видел, а вот мистер Колвин заставил напрячься. Слишком уж хмурый и упрямый у него был взгляд, губы сжаты в характерную высокомерную линию, да и сам облик выдавал в нем того типичного южного джентльмена, которые любят приходить на собрания ультрапатриотических организаций и требовать изгнания мигрантов.       Пьюзо поставил фотографию на место.       Его обняли со спины. Лиз приподнялась на цыпочки и положила подбородок ему на плечо, погладила по груди.       — Ты действительно пришел просто так или что-то случилось?       — Не переживай, я всего лишь соскучился. Следующие дни, увы, мы не сможем увидеться.       Она разочарованно вздохнула и накрутила его галстук на ладонь.       — Будь осторожен, ладно?       — Обязательно.       Витто повернулся к ней, заправил ей прядь волос за ухо.       — Я останусь до утра.       Элизабет потерлась щекой о ладонь.       — Тогда раздевайся. Мне не нравится, что ты до сих пор в костюме, а я в халате.       — Мне тоже не нравится, что ты в халате.       Девушка шутливо надула губки.       — А вы хам, мистер.       Он поцеловал ее, зарылся пальцами в мягкие локоны. Элизабет ответила, скользнула языком между его губ, и возбуждение ударило Витторио в голову. Она и раньше была отзывчивой и не отказывала ему, но все же была скованна, а порой даже отстранена. Теперь в ней словно пробудился голодный зверь, для которого не существовало ни стеснения, ни границ, и ему это нравилось. Безумно нравилось.       — Порой мне кажется, что в тебя вселился суккуб, — сказал Витто, когда они, наконец, оторвались друг от друга.       — Ты против?       — Нет.       Элизабет густо покраснела, потянула за галстук, заставляя его наклониться, почти коснулась губ — и сказала:       — Я хочу сама тебя раздеть.       Витторио широко улыбнулся:       — Не стесняйтесь, леди.       Она порывисто поцеловала его, стянула пиджак и кинула на пол, начала расстегивать пуговицы на жилете. Одна не поддалась, и девушка посмотрела на нее как на личного врага.       — Да что ж такое!       — Нежнее, Лиз, — ухмыльнулся Пьюзо. — Пуговицы тоже хотят ласки.       И едва не рассмеялся от того недовольного взгляда, каким одарила его Элизабет.       — Никогда не думала, что буду ревновать к пуговицам.       Наконец жилетка была расстегнута и брошена куда-то в сторону. Рубашка оказалась сговорчивее, и Лиз почти замурлыкала, провела осторожно ногтями по обнаженным груди и торсу Витторио. От щекочущего касания по коже побежали мурашки, в штанах окончательно стало тесно, и Пьюзо глубоко вдохнул, беря похоть под контроль. Элизабет с крайне довольным видом поцеловала его в уголок губы.       — Боже, сколько же на вас, мужчин, одежды, — сказала она и положила руки ему на ремень. — Я чувствую себя ребенком на Рождество, который пытается открыть подарок, завернутый в сто слоев бумаги.       Витторио не ответил, полностью сосредоточившись на приятном давлении ее пальцев, когда она расстегивала ширинку. Том, как задевала кожу, ощупывая пояс трусов в поисках завязки. И как сложно сдерживаться, чтобы не схватить, не сжать в объятиях и не дать воли разбушевавшейся фантазии.       Завязка наконец ослабла.       — Можешь сесть на кровать? — попросила девушка.       Он подчинился, и только тут вспомнил про обувь. Наклонился и быстро разулся, задрал штанину.       — Я сама, — попыталась влезть Элизабет, но Витто ее остановил. Это было для него слишком.       — Нет.       Спорить не стала, замерла рядом. А когда он поднял на нее взгляд, скинула халат и осталась в одной кружевной ночной рубашке, которая тоже несколько секунд спустя опустился к ее ногам нежной волной. Во рту моментально пересохло, рука сама собой потянулась к этому прекрасному телу, но Элизабет решительно покачала головой.       — Еще рано, подожди. Не трогай меня пока.       Она села к нему на колени, поерзала, то ли случайно, то ли специально раззадоривая. Скинула подтяжки, стащила рубашку и принялась целовать шею, плечи, водить ногтями по груди, и Витторио вдруг понял, что в этом бездействии, согласии, чтобы вела она, была возбуждающая новизна, неловкое облегчение от того, что ничего не надо контролировать. Элизабет сделает все сама, нужно просто ей довериться.       «Это приятно. Но слишком непривычно».       И едва они оказались полностью обнажены, он перехватил инициативу.       Элизабет спала, бессовестно раскинувшись на измятой постели. Лунный свет заливал ее почти целиком, будто окутывал сияющим ореолом соблазнительные линии тела. Ночная рубашка почти ничего не скрывала. Черт, да этот тонкий шелк был способен будоражить сильнее, чем будь девушка полностью обнаженной.       Витторио курил у окна и любовался ею, оглядывал всю, от кончиков пальцев на ногах и до припухших губ, и это было исключительно эстетическое удовольствие — ему уже не хотелось физических игр. Он был истощен, она пресыщена, их страсть улеглась, а голод прошел, уступив место чему-то другому, более глубокому и сильному. Витто любовался девушкой без намека на возбуждение, как близким и безмерно любимым человеком.       Сердце кольнула вина. Завтра утром ее ждет крайне неприятная новость об убийстве криптолога. В конце концов, она очень надеялась на информацию из Библии, и разочарование должно было быть сильным.       «Прости, Лиз, но это секрет организации. Я не мог позволить ему уйти на сторону, даже ради тебя».       Элизабет завозилась, перевернулась на бок к нему и захлопала рукой по кровати. Было забавно наблюдать, как она искала его, как тянулась все дальше, пока пальцы не захватили пустоту. Девушка резко распахнула глаза и подскочила.       — Витто?       — Я здесь.       Она успокоилась, увидев его у окна, и снова легла, подложила под щеку ладонь.       — Потеряла меня?       — Да. Думала, что ты мне опять приснился.       Он затянулся, выпустил дым, едва сдерживая улыбку. Витторио уже не раз замечал, что Лиз боится оставлять его вне поля своего зрения, даже в особняке, стоило ей проснуться и не найти его рядом, как бросалась искать. Это одновременно и веселило, и заставляло умиляться.       — Я оставлю тебе еще одну рубашку в качестве доказательства.       Элизабет хихикнула и перевернулась на спину, согнула ногу в колене. Ткань скользнула вниз, обнажив бедра.       — Еще немного, и ты ко мне весь гардероб перевезешь.       Пьюзо стряхнул пепел.       — Здесь слишком тесно.       — Зато уютно.       Она о чем-то задумалась: лицо помрачнело, а уголки губ опустились. Витторио растер окурок в пепельнице и подошел к кровати, лег рядом и крепко прижал к себе девушку.       — Что случилось?       — Подумала кое о ком.       — О ком?       — О родителях.       В ее словах скользила печаль и тоска. Витто подавил тяжелый вздох.       — Мы не сможем скрываться вечно.       — Знаю.       — Твоей матери я понравился.       — Как мой знакомый.       Она замолчала. Потом повернулась к нему спиной, прижалась и сказала:       — Я устала. Давай спать.       — Хорошо.       Элизабет не хотела продолжать этот разговор. Витторио тоже.       Оба поняли, что она так и не решилась произнести вслух.       Старый Авраам, по внешнему виду которого можно было предположить, что он застал еще своего знаменитого тезку, недовольно закряхтел. Его правнук, мальчик лет десяти, уважительно поправил подушечку под спиной старика, за что получил отповедь на родном языке, и ретировался в угол мастерской. Витторио, которого проводил к Аврааму другой правнук, сказал:       — Вижу, ты все никак не хочешь оставить дело на потомков. Так и знал, что найду тебя здесь.       — Оставишь, как же, — недовольно отозвался старый еврей. — Приходится присматривать, хоть сам и не делаю. Молодежь ничего не смыслит в ремесле, за ними требуется глаз да глаз. Чуть что, так такого натворят, что сгоришь от стыда за их кривые руки. Моя мастерская — эталон качества, была, есть и долна оставаться таковым всегда.       Правнуки виновато потупились, но перечить грозному предку не рискнули. Витторио улыбнулся самым краешком рта.       — Я пришел сделать заказ.       — А то я не понял, — фыркнул Авраам. — Пришел бы ты просто поговорить. Нет, Пьюзо, такие, как ты, просто по гостям не ходят.       — Возьмешься?       — Ты, часом, не забыл, что мы договорились только на браслет? Или что, твоя зазноба захотела еще и сережки?       — Мне нужна полная парюра. К браслету сделай серьги, колье и обруч на голову. Не тиару, а такой, более современный.       Объяснить подробнее Витто бы не смог, он плохо разбирался в дизайнах украшений, но знал, что мог доверять вкусу старого ювелира. Тот, услышав заказ, тут же сказал:       — Не расплатишься.       — Расплачусь, — ровно ответил Витторио.       — Такую роскошь и любовнице?       — Любимой женщине.       В глубоко посаженных глазах Авраама вспыхнул интерес.       — Похоже, мисс — удивительная девушка. И явно не твоего круга, иначе бы была женой. — Замечание резануло, но старик тут же продолжил. — Ей понравились гранаты?       — Да.       — Еще бы не понравились. Это шедевр.       — Надеюсь, ты сможешь его повторить.       — Конечно. Фото. — Авраам протянул на удивление гибкую руку с темными старческими пятнами. — Я знаю, у тебя есть. Без нее даже не подумаю начать работу.       Пьюзо заколебался, но потом все же достал бумажник и вытащил фотографию Элизабет. Старик захихикал и выхватил ее, сдвинул с макушки очки и вгляделся в лицо девушки.       — Надо же, а у Дезире Бенуа очень симпатичная дочь вышла, — сказал он довольно. Поднял руку чуть выше полутора метров от пола. — Такая же крошка, как и мать? Или повыше?       Витторио моментально напрягся.       — Ты обознался.       — Поговори мне тут, Пьюзо, — моментально вышел из себя старый еврей. — Я в этом мире могу верить только двум вещам: своему правому глазу и левому. И они оба меня ни разу не подводили. Если я сказал, что это дочь Дезире Бенуа, значит, это она и есть, а будешь меня бесить, выгоню взашей, не посмотрю, что сын о тебе очень высокого мнения.       «Хотел сказать, что его бизнес плотно завязан на мои дела и без меня ему придется туго?»       Вслух, конечно, Пьюзо сказал другое:       — Надеюсь, ваш сын упоминал, как я не люблю сплетни?       — А где ты здесь видишь сплетника? Не умей я держать язык за зубами, то не дожил бы до своих лет и не имел бы такой дом, какой у меня есть.       — Старческие губы изогнулись в ухмылке. — Неужели думаешь, ты первый заказываешь украшения для девушки, на которую не должен даже взгляд поднимать?       Повисшая тишина была выразительнее крика. Авраам первым фыркнул, вновь вгляделся в фотографию, кивнул каким-то своим мыслям и положил ее на стол рядом с инструментами.       — Помню Дезире. Она приходила ко мне с матерью — миссис Бенуа изволила приобрести себе колье на дебют дочери, а для нее заказала кольцо и браслеты на будущую свадьбу. Правда, в итоге достались они потом другой девушке из этой семьи. — Он вздохнул. — Высоко замахнулся, Пьюзо. Не боишься обжечься?       — Не обожгусь.       — Как скажешь. Но знаешь, на твоем месте я взял бы еще и кольцо.       Миг колебания. Удар сердца.       Витторио ответил:       — Что ж, без него парюра будет неполной.