Искажение

      Сквозь сон Элизабет слышала, как к ее кровати кто-то подходил, но сил открыть глаза не было. Неизвестный постоял рядом немного и ушел, а когда она наконец проснулась, в комнате было темно. В окошке виднелось темное небо.       Вечер?       Колвин села в постели, охнула от дикой боли, прострелившей виски. Щелкнула рычажком, включая лампу на прикроватной тумбочке.       Тихо. Очень тихо. Настолько, что стало неприятно.       Девушка долго стояла под душем, приходя в себя. Зубная щетка и порошок неизвестного производителя нашлись на полочке, так что, выйдя из ванной, она чувствовала себя гораздо лучше. Огляделась в поисках сумочки и только тут с ужасом вспомнила, что забыла ее в кабинете у Витто. А ведь там была не только косметичка.       Записка Харриса! Моя запись!       Ее бросило в пот.       Как он отреагирует, когда прочтет? Что сделает? Тео ему все расскажет, конечно, но что дальше?       Она рухнула на кровать, сжала пальцы. В голове роилось множество мыслей, как хороших, так и плохих, и все они сводились к одному — выполнить обещание Харрису теперь вряд ли удастся. Доступа к радио у нее нет.       Хотя, если бы это все обнаружила у меня Бозман, было бы в разы хуже.       Постепенно девушка успокоилась: все равно изменить ничего было нельзя. Почувствовала, как живот свело от голода, а в комнате не оказалось ни стакана, ни даже ложечки. Правда, нашлась расческа, так что привести себя в порядок Элизабет смогла. Подошла к двери, дернула ручку, убедилась, что та заперта, и принялась стучать.       — Эй, есть кто-нибудь? Откройте!       Ответа не было. Сердце сдавила тревога.       — Что-то слишком уж сильно это напоминает тюрьму, — сказала она самой себе.       — И пыточную. Вон, уже голодом морят, — хихикнул Джулиано.       Колвин снова принялась стучать, с каждой секундой все сильнее и сильнее.       — Откройте! Откройте немедленно!       Повернулась, принялась бить каблуком, и тут дверь распахнулась вовнутрь. Элизабет чуть не упала.       Вошел охранник в темной форме с подносом. Поставил его на стол.       — Кто вы? Почему меня запирают?       Он не ответил, направился к выходу.       — Сколько времени? Да стойте вы!       Колвин попыталась его схватить, но он грубо вырвал руку и вышел, захлопнул дверь. Раздался поворот ключа.       Я и вправду… в плену?       Есть резко перехотелось. То далекое ощущение бессилия и уязвимости, в котором она жила как Лиза Доусон, вернулось и вцепилось холодными щупальцами. Элизабет задрожала, залезла на кровать и закуталась в одеяло.       Меня будут здесь держать до самого суда? Сколько? Когда он будет? А потом, потом отпустят?       Захотелось вскочить и снова бить в дверь, требуя отпустить, но тело не слушалось. Она хотела домой, к родителям, ей было страшно, и выхода никакого не видела. Девушка расплакалась и накрылась одеялом с головой.       Только через минут десять ей удалось взять себя в руки. Слезами ничего не исправишь, а силы ей были нужны, да и ситуация не прям беспросветная. Девис ее не оставил, Диана не посмеет тронуть до заседания, а Витторио…       Он отпустил меня, хотя понимал, что подписывает себе смертный приговор. И все-таки не смог ничего мне сделать.       От этой мысли в груди разлилось тепло. Колвин слезла с кровати, умылась, села за стол, съела все, что принесли. Суп и салат оказались очень вкусными, мясо с горохом немного передержанным, но тоже вполне ничего. На сытый желудок настроение улучшилось, и все стало видеться не в таких черных тонах.       Занять себя оказалось нечем. Некоторое время Элизабет промаялась, просто ходя из угла в угол комнаты и все рассматривая, но не нашла ничего интересного. Потом легла, снова закуталась в одеяло и погрузилась в невеселые мысли, иногда прерываемые хихиканьем Джулиано.       Неизвестно, сколько прошло времени — часы в комнате, видимо, «забыли» повесить, — прежде чем дверь открылась. Зашла Бозман, за ней тот охранник, что принес еду, молча забрал поднос и ушел, оставив женщин одних.       — Здравствуйте, мисс Колвин, — дружелюбно спросила прокурор. — Как вы себя чувствуете? Вы проспали двое суток.       Так много?       — Спасибо, все хорошо.       — Вас все устроило в комнате?       — Да. Только скучно.       Прокурор мягко улыбнулась и села за стол. Раскрыла папку, достала бумаги. Элизабет не сделала даже попытки встать.       — Простите, но это единственная возможность сохранить вам жизнь, — сказала Бозман. — Пьюзо объявил за вами охоту, а у него очень длинные руки.       — Не боитесь, что придете, а я лежу здесь с пулей между глаз? — усмехнулась Элизабет. — Я ведь даже сбежать не смогу, если вдруг что.       — Не волнуйтесь. Каждый охранник здесь предан лично мне и неподкупен. Мафия сюда не доберется. Но только сюда.       — Мне нужно увидеться с Эдмундом Девисом.       — Мистер Девис сейчас занят. Он в курсе, где вы, и согласен с такими мерами.       Колвин прикусила губу, чтобы не выругаться. Села на постели.       — Что вам нужно от меня?       Диана положила на край стола чистый лист.       — Прошу вас написать все, что вы знаете о делах мистера Пьюзо: чем занимается, кто его люди, какие приказы отдает, с кем сотрудничает.             Вспомните каждую мелочь: разговоры, оговорки, места, которые упоминались. Нам важно абсолютно все.       — Я ничего не знаю.       Бозман, казалось, не разозлилась. Сложила руки перед собой и голосом взрослого, уговаривающего ребенка, сказала:       — Понимаю, наши отношения не задались. Я не поддержала вас в ваших поисках Эммы Тейлор и даже пыталась противостоять, и мне жаль. Но на то были причины, и, надеюсь, вы меня поймете. Франческо Джулиано был страшным человеком, и нужно было действовать крайне осторожно.       — Считаете, что ему бы сошло с рук ваше убийство?       — Я ценю свою жизнь, как и любой нормальный человек. — Бозман вздохнула. — Мы с вами на одной стороне, мисс Колвин. Я много лет борюсь с организованной преступностью, и то, каких успехов достигла, заслуга не только моей целеустремленности, но и умения отступать, когда нужно. Я видела разное, многим пожертвовала и многих потеряла. Вы никогда не хоронили напарников, которым повезло лишь немного меньше, чем тебе.       Элизабет вспомнила девочек из «Воробьиной комнаты», Агнесс и Эмили, и опустила глаза. Да, ей было их жаль, но они не были ее подругами или коллегами, с которыми долго работала. Разве не бросилась она спасать Уайда от его собственной глупости, наплевав на опасность? Так почему и Бозман не могла также страдать по близким людям?       — Пьюзо не Джулиано, — сказала Колвин. — Он никогда не позволит, чтобы вещи, подобные «подвалу», существовали.       — Но он позволит, — и позволяет, — существовать множеству других страшных вещей. Вы знали, что под Пьюзо почти полностью находится контрабанда алкоголя из-за границы?       Колвин промолчала. И да, и нет были одинаково опасными ответами.       — Непыльный бизнес, особенно если наладить пути поставки. Риски минимальны, прибыль максимальна. Опаснее всего реализовывать алкоголь, но этим занимаются семьи поменьше и самостоятельные бутлегеры, — продолжила Бозман. — Тогда на него и обратили пристальное внимание. Слишком уж все организовано, а главное — взаимозаменяемо.       — То есть?       — Не важно, кто приедет на сделку, все рядовые исполнители подчиняются этому человеку беспрекословно, вне зависимости от авторитета. Это несколько необычно для мафии, управление в которой строится на личном уважении к капитанам, и больше похоже на устройство корпорации. А когда в двадцать пятом году Пьюзо начал налаживать отношения с боссами в других штатах и делиться некоторыми особенностями управления для лучшей работы, полиция забила тревогу.       — На этом вы и сделали карьеру.       — Я хочу освободить этот мир от мафии, чтобы обычный человек не становился жертвой этих стервятников. Они раковая опухоль нашего общества, которую нужно удалить.       — Давайте обойдемся без фраз для газетных заголовков. Правда в другом: ваши хозяева поняли, что вскормили зверя, которым уже не получается управлять так хорошо, как раньше, и теперь пытаются обернуть время вспять. Я достаточно насмотрелась на полицейских, чтобы понять — вы политик, Диана Бозман, а не прокурор. Это лишь еще одна ступенька на пути к вершине, которой ранее не достигала ни одна женщина.       Диана улыбнулась настолько спокойно, что Элизабет, без сомнения, нанесла удар в нужное место.       — Поверили словам Пьюзо, что я мечу в мэры города?       — А разве нет?       Она постучала пальцами по лежавшей перед ней папке.       — Вы правы. Но мое желание стать мэром продиктовано не личными амбициями, а стремлением к наивысшему благу для общества. Заняв это кресло, я смогу принести покой на улицы. Власть ведь гораздо важнее денег.       — Я смотрю, вы сегодня предельно откровенны, госпожа прокурор.       — Я всегда откровенна со своими союзниками, — сказала Диана. — Давайте поможем друг другу, мисс Колвин. Мы на одной стороне. Как бы симпатичен и обаятелен ни был Пьюзо, но он преступник, а значит, умеет притворяться и врать.       — О чем вы?       — Вы ему, бесспорно, нравитесь, и, чтобы добиться привязанности, он пошел бы на многое. Тем более на такую мелочь, как манипуляция.       Видимо, охватившая Элизабет злость отразилась на лице, потому что Бозман замолчала. Покачала головой с осуждением.       — Неужели вы пали настолько низко? Предать принципы, обречь людей на гибель от рук мафии ради любовника, для которого вы лишь ценный трофей? Который столь цинично вас использовал и продолжает использовать и сейчас?       — Да что вы знаете, — выдохнула Колвин. — Что вы знаете о любви, прокурор?       — Все, — улыбнулась она, — потому что я знаю все об обмане. Вы здесь не из-за меня, а потому что мафиози всего города жаждут вашей крови. Иначе ждали бы заседания дома, в привычном комфорте и уюте.       Элизабет сжала ткань юбки. Бозман права. Миг слабости прошел, и теперь Витто мог стремиться ее уничтожить. Она угроза для его семьи.       Или нет, и врет здесь как раз прокурор?       Голова вновь разболелась. Девушка сжала виски руками. Диана продолжала говорить, взывала к совести, порядочности, журналистскому кодексу, припоминала досье Пьюзо. Коснулась пустых листов.       — Нам жизненно необходимы ваши показания. Вы идеальный свидетель. Женщина, которая была с ним несколько месяцев, кому он доверял, с кем делил постель. Мужчинам сложно что-то скрыть от любовниц. К тому же, известная журналистка, ярая защитница слабых и борец против преступности. Ваше слово весит очень много.       — Вот как, — сквозь зубы прошептала Элизабет. — Наверно, и про его связь с «подвалом» мне следует рассказать?       Диана не ответила. Впрочем, и так все было ясно.       — Скажите, прокурор Бозман, когда вы решили использовать меня таким образом?       — Как только узнала, что Пьюзо клюнул на вас. Еще в начале зимы.       Колвин сглотнула. Нет, конечно, понимала, что это произошло достаточно давно, но чтобы настолько.       — Я наблюдала, выбирала момент, когда можно будет поговорить с вами, и, признаюсь, расставание с Пьюзо несколько подпортило планы. Слишком рано. Но было решено пока ничего не делать, тем более, что Эдмунд Девис до скандала не хотел втягивать вас в процесс. Тогда попытались внедрить другую девушку.       — Неудачно?       Бозман вздохнула.       — Пьюзо оказался крайне осторожным человеком.       Или верным.       От этой мысли в груди потеплело.       — Пришлось вернуться к первоначальному плану, а для этого вновь столкнуть вас друг с другом.       Элизабет опустила голову и прикрыла глаза ладонью.       — Фред и его приглашение на открытие «Скай Тауэр»?       — Мистер Меллон очень милый мальчик, готовый к сотрудничеству, и оно оправдало себя на все сто. Пьюзо бросился на вас как оголодавший пес на кость. Даже не пытался особо скрывать, насколько вы важны для него. — Бозман откинулась на спинку стула и развела руками. — Признаюсь, я удивилась подобному легкомыслию.       Колвин не хотелось комментировать. Как там Девис говорил — свели как собачек на случку? Ну, теперь она своего партнера понимала на все сто процентов.       — Но это в прошлом. Вы оступились, поддались искушению, но сейчас можете искупить грех. Помогите посадить Пьюзо и сделать этот город чище.       Элизабет только глубже зарылась в одеяло.       — Вы боитесь? Зря. Я обещаю, что защищу и вас, и ваших родных. Мафия ничего вам не сделает.       Действительно ли причина ее молчания была в страхе или девушка не хотела расставаться со сладкой иллюзией взаимной любви? Имела ли моральное право ставить свои чувства выше долга и позволить Витторио получить больше власти, чем какой-либо другой мафиози за всю историю? Правильно было бы помочь Бозман, рассказать все, что знает о мафии вообще и семье Пьюзо в частности, передать ей фотографии и наблюдать за судом со стороны?       Наверно, да, вот только Элизабет ей не верила. Она никому не верила, и особенно хозяевам Дианы. Поэтому не знала, что делать, и могла лишь цепляться за одеяло, будто оно было надежной защитой.       Прокурор давно замолчала. Тишина давила, боль в голове нарастала. Запах одеколона Джулиано усилился.       — Похоже, вам нужно еще время, чтобы подумать. Но его, увы, в запасе не так много, так что не тяните, — наконец сказала Бозман. — Я вернусь завтра. Спокойной ночи, мисс Колвин.              Но и на следующий день Элизабет ничего не сказала. Какие бы вопросы ни задавала Диана, чьи бы фотографии ни приносила, она не отвечала. Ее охватила апатия, дикий страх сделать хоть шаг. Молчала про Витторио, но и соглашалась с аргументами Бозман. Про выступление в суде не отвечала ни да ни нет, и прокурора это начало злить.       — Вы никогда не казались мне флюгером, мисс Колвин, — сказала она. — Вы были крайне целеустремленной девушкой.       Отсчитывать время приходилось по небу за окном, и это напрягало. Очень сильно напрягало, едва ли не сводило с ума, но на ее просьбы охранник не отвечал. Он вообще с ней не разговаривал.       Вскоре Бозман перестала приходить, и исчез единственный человек, с кем Элизабет могла общаться. А когда раздалась странная возня и окно заколотили, лишив последнего ориентира, стало откровенно страшно.       Ни книг, ни бумаги, ничего, чем можно было себя развлечь, в комнате не нашлось, и одиночество вкупе со скукой оказались даже страшнее, чем допросы. Элизабет могла часами стоять под душем, танцевала по комнате, пела, делала перестановку той мебели, что могла сдвинуть, пересчитала все объекты в комнате, рассортировала одежду по несколько раз, но от этого легче не становилось. От невозможности с кем-то поговорить все чаще раздавался голос Джулиано в голове, и в какой-то момент он говорил почти постоянно. И ничего не помогало его заткнуть.       — Прошу, прекрати. Хватит.       — Я всего лишь тебя развлекаю. Тебе же все равно не с кем общаться, — смеялся Френк.       Колвин ничего не оставалось, как принять это. Она и до этого болтала со своим безумием, а тут вела уже долгие диалоги. Вместе думали, что делать, как выпутываться, прикидывали варианты. Но все казались откровенно провальными.       Что происходит на воле? Как идет суд? Где Витто, Девис? Что с ними? Почему меня не спасают?       Нервы натянуты как струны. Тревога сводила с ума, и все чаще Элизабет вспоминала те страшные дни, когда была Лизой Доусон. Ночью кошмары, днем переживания, аппетит опять пропал, и она почти ничего не съедала. Неопределенность и неизвестность сводили с ума, по примерным расчетам прошла всего неделя, но Элизабет чувствовала, что задыхается в этих стенах.       И в какой-то момент Колвин не выдержала и взбунтовалась. Начала кричать, требовать ее освободить, громить все, что попадалось под руку: выпотрошила подушки, порвала одежду, перевернула стол, попыталась отломать ножку. Дикая ярость придавала сил, и когда охранник вбежал в комнату, попыталась напасть на него, расцарапать лицо.       Он был готов, и очень быстро ее скрутил. Резкий рывок за волосы.       — Больно.       — Кошка бешеная. Сейчас успокою.       Охранник оттащил ее в душ и открыл холодную воду. Элизабет извивалась как угорь и взвизгнула, когда ледяная вода окатила ее целиком, ударила подобно хлысту.       — Хватит, хватит.       — Заткнись, шлюха.       Было холодно почти до боли. Струи били по голове, плечам, спине, охранник снова дернул за волосы, подставил лицо, и девушка чуть не захлебнулась. Вытащил, дал отдышаться, и снова под струи. Снова, снова и снова. Казалось, эта пытка продолжалась вечность, но, наконец, ее вытащили из-под душа и куда-то поволокли.       Элизабет кашляла, легкие и горло горели. Она более-менее смогла отдышаться только у незнакомой двери.       — Посиди тут, пока не уберут за тобой, — рявкнул охранник.       — Нет, стой.       Ее швырнули в какую-то узкую пустую подсобку и захлопнули дверь. Все вокруг погрузилось в непроглядную темноту. Трясясь от холода, Элизабет обняла себя за плечи, сжалась и горько заплакала.       Если бы здесь был Витто или Девис, ты бы не посмел меня и пальцем тронуть, мудак.       Сидеть пришлось долго. Кожа головы болела. Кажется, ей вырвали клок волос. Злость грела плохо и недолго, вскоре Колвин окончательно замерзла, начала чихать и шмыгать носом. Сложила в голове сотню вариантов мести, но чем дольше оставалась в кромешной темноте, тем сильнее чувство беззащитности подтачивало ее дух, как древоед подтачивал ствол дерева.       Пришел страх, липкий, гадкий, парализующий. Она боялась охранника, вздрагивала от любого звука и ненавидела себя за эту слабость. Если до этого Элизабет не верила, что Бозман позволит что-то с ней сделать, то сейчас поняла — ошиблась. Позволит. И с ней сделают. Да, потом прокурора настигнет наказание, но в моменте девушке от этого не будет легче.       Пытаясь как-то согреться, она встала на ноги, начала двигаться, делала неловкие танцевальные связки, а внутри все дрожало.       Элизабет вновь стала Лизой, беспомощной, покорной, хитрой, готовой перетерпеть все, лишь бы выжить. Уверенность в себе смята грубыми руками охранника, слабость подчеркнута, достоинство растоптано. Осознав это, она расплакалась.       Одинаковые. Они все — одинаковые. Что мафия, что полиция, что студенты из хороших семей. Все одинаковые.       Отчаяние накрыло с головой.       Одинаковые.       Элизабет долго плакала в кромешной темноте.       Вернули ее в спальню уже ночью, дрожащую и тихую. Едва охранник захлопнул дверь и повернул ключ, как Колвин почувствовала на себе пристальный взгляд. Посмотрела в противоположный угол и с ужасом увидела рядом с кроватью Джулиано.       Он стоял в своем любимом костюме в мелкую тонкую полоску, с сигарой, зажатой между зубов. Смотрел плотоядно и жадно, усмехнулся, когда Элизабет отступила назад.       — Ну, здравствуй, малышка. Опять ты одна. Витто рядом нет.       — Уйди, — севшим голосом произнесла она. — Уйди, ты мертв, это все галлюцинация.       — Да? Уверена?       Девушка начала отступать, забилась в угол, сжалась. Френк подошел к ней, наклонился — и коснулся щеки.       Она ощутила тепло кожи, давление пальцев. Увидела ненавистное лицо совсем рядом. Знакомый взгляд звериных глаз.       И закричала так, что сорвала голос. Перед глазами все потухло.       Пришла в себя от прикосновения к локтю. С трудом разжала будто свинцовые веки. Взгляд расфокусирован, ничего не видно, и тут легкая боль пронзила вену на внутренней стороне руки.       — Тише, милая, тише. Вот и все, сейчас станет легче.       Она наконец рассмотрела мужчину в белом халате. У него было немолодое доброе лицо, очки в тонкой оправе, аккуратная бородка. Повернувшись, отдал стоявшей рядом медсестре шприц.       — Вы очнулись. Помните, как вас зовут?       Элизабет едва разжала губы.       — Да.       — Как же?       Мысли были нечеткими. Путались.       — Лиз… Лиз…       Доктор терпеливо ждал.       Лиз… Лиза? Нет, вроде нет. Не Лиза…       Посмотрела вверх, на потолок.       Не Лиза.       — Элизабет… Колвин.       Ее почти не было слышно, слова вырывались неприятным тихим карканьем, горло болело. Но звук своего имени принес облегчение.       Я Элизабет Колвин.       Доктор довольно кивнул.       — Вы помните, где находитесь?       Новое напряжение, но разум уже проснулся, и на этот раз ответ прозвучал быстро:       — Я у Дианы Бозман.       — Вы помните, как здесь оказались?       — Меня привезли… полицейские.       Новый кивок. Доктор встал и отошел, Элизабет повернула голову следом. Напряженная прокурор стояла в двери.       — Я понимаю обстоятельства, но девушке нужна помощь. Ее разум нестабилен, налицо признаки нервного срыва или еще чего похуже. Нужен постоянный присмотр врачей, обследование, анализы. Лучше перевезти ее в «Метрополитен».       Колвин перестала дышать, вцепилась в одеяло. От ужаса конечности парализовало.       — Нет, только не туда. Не туда! — прохрипела она, и медсестра в такой знакомой форме — как сразу не узнала?! — ободряюще погладила по плечу.       — Не переживайте, вам там помогут, мисс.       Бозман, похоже, тоже не пришла в восторг от слов доктора. Скрестила руки на груди и вмиг стала такой грозной, что тот невольно стушевался.       — Вы хотите сказать, что она не в себе?       — Не то что не в себе, но стоит в качестве профилактики…       — Она важный свидетель в моем деле. Если станет известно о случившемся, ее показания нельзя будет приобщить к делу.       — Увы, другого посоветовать не могу.       Прокурор обожгла его презрительным взглядом.       — Вас проводят, — отчеканила она. — И я надеюсь, вы понимаете, что не стоит распространяться о том, что случилось?       Доктор сглотнул.       — Конечно.       Его и медсестру вывели из комнаты. Вздохнувшая с облегчением Элизабет почувствовала, что ее снова потянуло в сон, но Диана не спешила уходить. Подошла, села на стул и склонилась, чтобы было удобнее говорить.       — Посмотри, до чего довели тебя, Элизабет, — сказала она. — Ты сходишь с ума, тебе грозит неиллюзорный шанс попасть в «Метрополитен». Ради этого ты его защищаешь?       Колвин отвела взгляд.       Не запри ты меня здесь, все было бы хорошо.       Видимо, ее молчание разозлило Диану окончательно. Ее губы искривились в ухмылке.       — Я знаю, откуда тянутся корни твоего безумия. Когда ты была Лизой Доусон, Джулиано держал тебя взаперти в отеле и всячески измывался. Похоже, твой разум так и не смог с этим справиться.       Угроза. Очередная невысказанная угроза.       Элизабет прикрыла глаза. Бозман коснулась ее руки.       — Ты же благородная и честная девушка, готовая на все ради правды и справедливости. Пошла на такую жертву, чтобы уничтожить чудовище. Но твое молчание все обесценит. Такие, как Джулиано, появятся вновь, и у правосудия не будет инструмента для борьбы с ними. Подкупленные адвокаты продолжат отстаивать их невиновность, скашивать сроки и юлить, а высшие чины прикрывать. Нам нужен хоть один обвинительный приговор за связь чиновника и мафиози, чтобы создать прецедент. Мы обязаны выиграть это дело ради будущего. Прошу, помоги мне. Не дай появиться еще одному Джулиано. Не дай Витторио стать вторым Джулиано.       Колвин молчала. Очень долго молчала, а потом еле слышно ответила. Диане пришлось наклониться еще ниже, чтобы расслышать.       — Я буду свидетельствовать. Но, пожалуйста, пожалуйста, уберите его.       — Кого?       — Моего охранника.       — Мерфи?       — Да.       Бозман нахмурилась.       — Он что-то сделал тебе?       — Я разнесла комнату. Он сунул меня под холодный душ, а потом бросил в кладовку без окон.       — Разберусь, — тут же сказала прокурор. — У него не было разрешения применять к тебе насилие.       А к другим можно?       Но эта мысль лишь скользнула по сознанию, не задержавшись. Почувствовав облегчение, Элизабет закрыла глаза и погрузилась в сон.       Охранника действительно заменили, и второй не позволял себе и косого взгляда в сторону девушки. Даже улыбался иногда, но и вела себя Колвин хорошо. После приступа ей каждый день давали слабый раствор опия, и, наверно, поэтому Джулиано больше не приходил. Едва ей начинало казаться, что не одна в комнате, как выпивала его и проваливалась в долгий сон.       С Бозман Элизабет была очень мила. Прокурор — враг, значит, и вести себя с ней нужно как с врагом. В этой комнате Колвин полностью во власти ее и охранника, и, значит, пришло время притворяться, врать и юлить. Главное — выбраться, ускользнуть из этих тисков. И нужно вести себя максимально спокойно, иначе опять позовут того доктора. Колвин начинало трясти при одном воспоминании о нем.       Что, если ее признают ненормальной и запихнут в психушку? Она же не вырвется оттуда!       И в тоже время Элизабет понимала Бозман: откуда у нее такая жестокость и почему использует такие методы. Когда воюешь с мафией, не запачкаться нельзя, нежничать с теми, кто помогает семьям, бесполезно. Главное результат, а не мораль. В конце концов, разве сама Колвин не поступала так же? Не врала, манипулировала, подставляла и предавала? У нее руки тоже в крови. Вся разница между ними — что оказались в разных командах.       Одинаковые.       Оглянулась назад, на весь пройденный путь, вспомнила всех, кого потеряла и кого погубила сама. Разговоры, оговорки, размышления, суждения — она складывала их, как ребенок складывал кубики. Игралась, вертела так и этак. И вновь и вновь убеждалась не в правде, а истине.       Люди везде — одинаковые.       В этом было горькое разочарование и невыносимое облегчение.       Я знаю, что буду делать, когда выйду.       — Завтра вас доставят в суд как свидетеля.       Бозман принесла речь, которую необходимо было произнести в суде.       — Все нужно запомнить и подтвердить под присягой.       Элизабет согласилась.       Ее плен подошел к концу.       Колвин выдали новый костюм, пригласили парикмахера, которая завила волосы и накрасила. Утром плотно позавтракала, хоть это и далось с огромным трудом — кусок в горло не лез. Потом больше часа они с Бозман разговаривали, и та наставляла, что и как нужно сказать. Расписалась в нужных бумагах.       Около одиннадцати выехали. Опять сидела между двух офицеров, и сердце было готово выпрыгнуть из груди. Путь показался до безобразия быстрым, и вот машина проезжала мимо громады здания суда, у входа в который было целое столпотворение из журналистов и фотографов. То и дело раздавались гневные окрики, мелькали вспышки, и Элизабет безумно захотелось быть там, среди коллег, где все понятно и легко — смотри бдительно, слушай внимательно и кричи громко.       Но это было невозможно.       Она закрыла глаза.       Ее завели с черного входа, провели служебными коридорами, чтобы не было контакта ни с кем посторонним. Своего часа Элизабет ждала в специальной комнате для свидетелей в полнейшем одиночестве. У входа с той стороны стояли охранники, окна закрыты плотными занавесками. Неприятно сосало под ложечкой, а минутная стрелка ползла, как улитка.       В комнату кто-то зашел.       Пора?       Элизабет обернулась. В следующий момент сорвалась с места и буквально повисла на шее у Девиса.       — Эдмунд!       Она была так рада его видеть, что чуть не заплакала. Партнер обнял одной рукой, а второй закрыл рот и шикнул.       — Тише. Я и так еле-еле прорвался. Тебя охраняют строже, чем Форт-Нокс, мне пришлось сильно постараться и много заплатить, чтобы пустили.       Колвин кивнула, показывая, что будет вести себя тихо, и партнер убрал ладонь.       — Выглядишь хорошо.       — На мне метровый слой пудры.       — Вокруг глаз он тоньше.       И оба одновременно захихикали. Волнение, терзавшее Элизабет всего минуту назад, схлынуло, будто его и не было. Еще раз крепко его обняв, она отстранилась.       — Спасибо, что не бросаешь меня.       — Нет, Колвин, я не позволю тебе сгинуть. Я сам лично тебя придушу, — сказал Девис. — Ты представляешь, что я пережил? Сначала Мар звонит и говорит, что тебя чудом не убили в мафиозном притоне…       — Там приличный бар.       — В притоне, — упрямо повторил он. — Затем Бозман увозит непонятно куда и отказывается сообщать, где ты и что с тобой. Она едва не послала заместителя федерального прокурора, чтобы ты понимала. А тут еще предсмертная записка Харриса и запись твоего выступления! Это что вообще такое? Не будь я блондином, уже стал бы седым! — Колвин побледнела, а Девис вскинул руки в молитвенном жесте. — Не знаю, как и когда ты это сделала, но, Боже, Элизабет, скажи, что это последние сюрпризы от тебя. Больше я не перенесу. Откуда у тебя записка Харриса?       Она сжала ткань юбки, уставилась на друга круглыми глазами.       — Только не переживай.       — О Боже, Бесс!       — Я была у него в ночь, когда он застрелился. Он по моей просьбе сделал копию записки.       Взгляд Девиса приобрел христианское смирение и обреченность. Партнер огляделся вокруг в поисках чего-то, — наверно, алкоголя, — не нашел и просто сел в кресло. Упер локти в колени.       — Ладно. Я знал, что ты… просто ты. Но серьезно, человек пустил себе пулю в лоб после одного разговора с тобой?       — Мы заключили сделку.       — Какую?       Элизабет села прямо.       — Что я опубликую фотографии и добьюсь суда над теми, кто там изображен. И прикрою Шарлотту, чтобы ее репутации ничего не коснулось.       — Мне, конечно, ты говорить об изменении плана не собиралась?       Колвин опустила голову.       — Я не хотела тебя во все это втягивать. Если ты слушал выступление, то, конечно, понимаешь, как это выглядит и к чему приведет.       — Дура, — в сердцах сказал Девис. — Ты должна была все сразу рассказать, было бы гораздо легче. — Он помассировал переносицу. — Бесс, ты влезла в такую, уж прости, задницу, что мы с твоим итальяшкой всю голову сломали, как тебя вытаскивать. И как самим не подохнуть в процессе.       Элизабет резко придвинулась.       — Ты виделся с ним?       — Да, я с ним виделся.       — Что он сказал?       — Что тебя не тронет. Чтобы ты ни сказала на суде, хотя он уверен, что ты промолчишь. Только поэтому я смог уговорить его не пытаться выкрасть тебя отсюда. Это бы окончательно все разрушило.       В груди сдавило. Она спрятала лицо в ладонях, с трудом сдерживая слезы.       Значит, мне не показалось. Значит, Витто действительно меня отпустил.       Он… выбрал меня.       — Бесс.       Девис тронул ее за плечо, и Элизабет подняла голову.       — Отставить эмоции и слушай меня сюда внимательно. Ты уже все знаешь. Пьюзо хотят убрать, и сделают это в любом случае — либо сейчас, посадив, либо потом, натравив на него других мафиози. Ты же понимаешь, что не один Харрис с ними общался?       — Арбитр явно в сговоре.       — Именно.       — Ты же с самого начала знал об угрозе Витторио, да, Эдмунд?       Партнер вздохнул. По его лицу все стало понятно.       — Почему не рассказал?       — Он мне не нравился и, признаюсь честно, я не видел в этом трагедии. К тому же, я намекал.       — Да. Теперь я это понимаю. — Усмехнулась. — Нам плохо удается не врать друг другу, правда?       Я и сама так ему и не рассказала о том, кто убил его родителей. Как опасна баронесса.       — Ничего, постепенно учимся, — сказал Девис с усталым вздохом. Потом собрался и продолжил уже уверенным тоном. — Но сейчас не время страдать из-за недостаточно высоких моральных качеств. Нужно решить, что делать дальше, и это будет не тактическое решение, а самое что ни на есть стратегическое.       — И что ты предлагаешь?       — Я хочу сначала услышать, чего хочешь ты, Бесс: заступиться за итальяшку или потопить окончательно. Чтобы ты ни решила, я и Геста поддержим тебя. У нас есть планы, наверно, на любой случай. Не идеальные, но допилить можно.       — Звучит как отсутствие принципов.       — Ну, я же будущий сенатор, надо привыкать выгодно продавать свое мнение, — заулыбался Эдмунд. — Шутка. На самом деле, я верю, что твой выбор будет таким же, как и мой. Разве мы не лучшие партнеры, Элизабет?       Она глубоко вдохнула, протянула руку и крепко сжала его ладонь.       — Я все решила, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Помнишь, когда-то давно ты говорил, что хочешь стряхнуть вонючее болотце высшего света и вытащить на публику все грязное белье этих зажравшихся уродов?       Губы Девиса растянулись в широкой улыбке.       — Конечно, помню.       — Ты не отказался от этого желания?       — Еще никогда оно не было таким сильным.       — У меня тоже.       — Говорю же — лучшие партнеры.       Элизабет тоже улыбнулась.       — То, что мы задумали, очень опасно. Твои родители пострадали из-за схожего желания, и мне не хочется, чтобы с тобой случилось что-то подобное.       — Не случится.       — Ты так уверен в себе.       — Я гораздо недоверчивее матери.       Его слова кольнули. Был ли в них намек или это разыгравшееся воображение? На миг мелькнула мысль, что Девис в курсе того, что случилось с Алисой, но Элизабет отмела ее.       Откуда? Я и Геста молчали, а больше никто о том письме и книгах не знал.       — Но помощь мне не помешает, — продолжил он.       — Какая?       — Предлагаю пересмотреть наши деловые отношения. После сегодняшнего дня ты уже не будешь обычной радиоведущей и репортером газеты. У тебя появятся совсем другие перспективы, и мне, как будущему сенатору, они кажутся гораздо более выгодными.       Элизабет нахмурилась.       — Объясни.       — Политика очень сложная штука, Бесс. Нужно учитывать интересы очень многих групп, от вполне респектабельных до сама понимаешь кого. И вот чтобы вести переговоры с теми, с кем официально нельзя и за руку здороваться, нужны специальные люди. Они могут общаться с разными сомнительными личностями, даже быть замеченными в их компании, но умеют преподнести все в нужном свете.       — Ты хочешь, чтобы я…?       — Да, — кивнул Девис. — У тебя могут быть подобные знакомства — ты журналист, это нормально, иметь связи в разных кругах общества. Нам разрешено больше, нежели другим. И я хочу, чтобы ты сделала это своей фишкой, показала, что тебя уважают все, от преступников до банкиров. Тогда даже встречу с откровенно нехорошим человеком общество увидит как подвиг, и предъявить тебе ни один прокурор ничего не сможет.       — Будет ли это уважение?       — Связи, Элизабет. Тот, у кого много связей, тот априори уважаем, ведь к нему прислушиваются. Он может попросить об услуге у одного человека взамен на услугу другого человека, которому будет нужна помощь третьего. Понимаешь?       — Кажется, да. Ты хочешь, чтобы я стала таким человеком для тебя?       — Мы называем таких людей специалистами по связям. Это будет наилучшим выходом для нас обоих.       — И таких специалистов много?       — Нет, не очень, потому так ценятся. Работа, прямо скажу, опасная и даже расстрельная, и со своей стороны я сделаю все, чтобы ты не пострадала, но и тебе нужно будет научиться балансировать на грани. Сорвешься, и все закончится не хорошо.       — Правильно понимаю, если что пойдет не так, и вскроются некие нехорошие дела, я стану громоотводом? — криво улыбнулась она. — Всех собак спустят на меня?       Девис задумчиво почесал нос.       — Это в крайнем случае.       — Эдмунд!       — Если делать все по уму, этого не случится, и всю жизнь проживешь богатой и уважаемой женщиной, — ответил он. — К тебе действительно будут прислушиваться, и есть шанс хоть как-то ограничить торговлю детьми в будущем. Такая свобода мало у кого есть.       Соблазнительно. Это прозвучало очень соблазнительно. Конечно, это было далеко от представлений о честной журналистике, но больше Элизабет это не смущало.       Витторио прав: сломать систему в одиночку нельзя. Значит, пора начинать ее использовать.       Когда в комнату вошел мистер Томпсон, Девиса уже не было.       — Мисс Колвин, пойдемте.       Едва она вошла в зал, как на нее уставились, казалось, сотни глаз. Он был переполнен, гул обсуждений прошел по рядам, и Элизабет показалось, что стоит посреди площади абсолютно голая.       Скоро это станет правдой, правда, в фигуральном смысле.       Судья оказался полным седовласым человеком, с отвислыми щеками и суровым взглядом. Губы, все время поджатые, терялись под пышными усами. Когда он говорил, они смешно двигались, но Элизабет даже не улыбнулась. Присяжные возвышались на отдельной трибуне, их лица одинаково важные и одухотворенные, и следили они за ней с внимательностью охотничьих собак.       От них зависит исход сегодняшнего дела.       Вскинув голову, не спеша, спокойно и неторопливо, она прошла к месту свидетеля и села. Ответила на стандартные вопросы, чтобы присяжные узнали, кто она, по просьбе судьи положила руку на толстую, потрепанную Библию.       У Френка была совсем другая.       — Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.       Слева стояла Бозман, уверенная в себе и даже расслабленная. Витторио, слава Богу, не было, на месте ответчика сидели адвокаты, и вот уж кто точно не был от нее в восторге, так это они.       — Мисс Колвин, расскажите, пожалуйста, о вашем расследовании, которое вы вели вместе с коллегой мистером Эдмундом Девисом в прошлом году.       Элизабет уже и не помнила, сколько раз это рассказывала. Ложь давалась легко, на душу снизошел покой, которого не было у нее уже давно, и выступление протекало гладко. Иногда прокурор задавала уточняющие вопросы, была строга, но в то же время доброжелательна. Показалось, что подводка к главному заняла целую вечность.       — Мисс Колвин, — ободряюще улыбнулась Бозман, — скажите, каким образом вам стало известно, что Франческо Джулиано глава мафиозной семьи?       Вот сейчас должно было прозвучать имя Витторио Пьюзо, и вся дальнейшая линия обвинения отталкивалась именно от этого вопроса. Зал замер в ожидании, судья, казалось, даже немного свесился со своей трибуны, прокурор замерла как гончая, почуявшая добычу.       Все ждали.       Элизабет ровно произнесла:       — На основании пятой поправки, я отказываюсь отвечать на этот вопрос, поскольку мой ответ может стать основанием для подозрения либо обвинения в совершении преступления.       На несколько секунд воцарилась тишина.       На лице Бозман мелькнуло недоумение, непонимание, а затем она рассвирепела. Нет, ее голос не повысился, черты не исказились в гримасе гнева, Диана не начала кидаться оскорблениями или вести себя каким-либо другим недостойным образом. Но взгляд стал холодным и острым, а вопросы, которые она задала, буквально вывернули наизнанку.       — Вы хотите сказать, что источник информации незаконный?       — Я журналист, — ответила Элизабет. — Представителям нашей профессии приходится контактировать с разными людьми.       — Прошу ответить на вопрос прямо.       Вмешался адвокат.       — Протестую. Прокурор предвзята и давит на свидетеля.       Судья откровенно растерялся. Все шло не так, как было договорено, и он пытался понять, как правильно поступить.       — Прошу перефразировать вопрос, госпожа прокурор, — наконец сказал судья.       Диана вскинула голову и сделала шаг к Элизабет.       — Вы знали, откуда у вашего источника информация о Джулиано?       — Нет. Я таким не интересуюсь.       — Не строили догадок?       — Не видела в этом смысла. Любая моя догадка могла оказаться ложью.       Бозман зашла с другой стороны.       — Как часто вы взаимодействовали с информатором?       — По мере необходимости.       — Точнее.       — Не очень часто.       Бозман сделала к ней шаг, и Элизабет невольно сжала пальцы в кулак на коленях.       — Как вы познакомились?       — По работе.       — Подробнее.       — Протестую, это не имеет отношения к делу, — снова вмешался адвокат, и Колвин мысленно его поблагодарила.       — Имеет, — отчеканила прокурор. — И как только свидетель ответит, станет понятно, почему.       — Мисс Колвин, прошу ответить на вопрос, — сказал судья, наклоняясь к девушке со своего высокого места.       Она сжала зубы, сдерживаясь.       — Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, поскольку мой ответ может стать основанием для подозрения либо обвинения в совершении преступления.       Наверно, в этот момент Бозман была готова порвать того, кто предложил пятую поправку к Конституции, на части.       — Между вами и информатором только деловые отношения?       — Протестую, — вновь взвился адвокат. — Этот вопрос уж точно не относится к сути рассматриваемого дела.       — Относится, — холодно парировала Диана. — У следствия есть все основания предполагать, что информатором мисс Колвин выступал ни кто иной, как мистер Витторио Пьюзо, который подозревается в связях с мафией. И виделись они с ним часто, потому что являются любовниками, поэтому у свидетеля есть личные мотивы покрывать его.       — Это ваши домыслы! — воскликнул адвокат.       Элизабет почувствовала, что щекам стало жарко от стыда. Публично объявить о ее отношениях с Витто, представить в таком свете — что ж, это было предсказуемо, но все равно унизительно. Но она должна это выдержать и отвести от Витторио угрозу.       Мар прав, лучше когда в криминальной среде есть люди, готовые договариваться с властью и держать уровень преступности под контролем. За эти дни она многое обдумала, и выбрала верить Витторио. И если ради его спасения от Бозман нужно будет окончательно опозорить себя, что ж — ей не привыкать.       Да и честно, положа руку на сердце, Элизабет не собиралась плясать под дудку уродов из высшего общества. Те, кто когда-то создал «подвал», а сейчас давили мафию — эти уроды от нее помощи не получат.       Никогда.       — Что вы скажете на это, мисс Колвин? — услышала она вопрос Бозман.       — Скажу, что вы правы лишь наполовину. Да, у меня есть отношения с мистером Пьюзо, но не столь грязные, как вы пытаетесь представить, и общаться с ним мы начали только этой зимой, когда «подвал» уже был закрыт, а Джулиано погиб.       Следующий час Элизабет буквально выворачивали наизнанку. Диана придиралась к каждому слову, подмечала детали, просила подробностей, пыталась поймать на лжи. Колвин крутилась как уж на сковородке, отводя подозрения от Витторио, пыталась перевести разговор в сторону клиентов «подвала», но прокурор блокировала. Адвокат помогал по мере сил, но слишком часто вмешиваться ему не давал судья. Под конец уставшая Элизабет уже была готова взвыть от маразма всего происходящего.       И это правосудие? И это справедливость?       Самым большим ее страхом было, что Диана во всеуслышание объявит, что Элизабет — это Лиза Доусон, но прокурор эту тему не затрагивала. И означало это только одно: у Бозман не было никаких весомых доказательств. Возможно, с самого начала это был лишь блеф, удачная догадка, оказавшаяся правдой.       Очередная попытка сыграть на моем страхе.       Неожиданно в зал вбежал незнакомый офицер полиции и бросился к Бозман. Быстро зашептал ей что-то на ухо, и та изумленно вскинула брови. Судья грозно насупился.       — Прокурор, прошу удалить из зала посторонних.       Бозман повернулась к нему. Офицер попятился и быстро смешался с толпой.       — Прошу прощения, ваша честь, срочные новости. — Она обожгла Элизабет злым взглядом. — Сейчас мне сообщили, что в эфир поступила запись выступления мисс Колвин, где она говорит о некоем письме, отправленном ей якобы сенатором Стивеном Харрисом. Это действительно так?       Элизабет с достоинством кивнула.       — Да, госпожа прокурор. Сенатор незадолго до своей смерти отправил мне посылку, в которой была его предсмертная записка, где он искренне раскаивается в своих грехах, и, — она сделала крохотную театральную паузу, — фотографии порнографического характера, сделанные в подвале. Люди, изображенные на них, вам все хорошо известны. Я готова передать их следствию, прокурор Бозман, в любой момент.       Диана застыла: ей явно стоило огромных сил сохранить спокойствие. По залу прошелся пораженный гул, не смолкший даже после нескольких ударов молоточка судьи. Адвокат Витторио вытер взмокший лоб, явно оценив масштаб новости.       — Почему вы молчали об этом? — наконец спросила Бозман.       — Вы желали от меня лишь ответов на поставленные вопросы, — не удержалась от шпильки Элизабет, хотя прекрасно поняла намек.       «Почему ты молчала об этом, пока сидела под стражей?»       — Вы сказали в своем выступлении, что причиной, толкнувшей сенатора Харриса совершить самоубийство, стало давление сверху.       — Это сказала не я, а было написано им самим в предсмертной записке, — сказала Элизабет. — Вы же читали ее, госпожа прокурор, и должны помнить содержание.       Диана спокойно кивнула и обратилась к присяжным.       — Я подтверждаю сказанное свидетельницей.       Новый гул: зал бросился активно обсуждать новость. Колвин украдкой выдохнула, — она не ожидала столь быстрой поддержки Бозман, — и спросила:       — Могу ли я сказать, ваша честь?       Судья так крепко сжимал молоточек, что пальцы побелели. И он, и прокурор явно были выбиты из колеи и не могли понять, как правильно реагировать на случившееся. Все шло не по плану.       — Конечно, мисс Колвин.       — Я хочу объяснить уважаемым суду и присяжным причину своего молчания, — громко начала Элизабет, окидывая притихших людей взглядом. — Расследование таких преступлений, как торговля детьми и педофилия, особенно в подобных масштабах, всегда сопряжено с огромной опасностью как лично для меня, так и тех, кто мне помогал и помогает. Я не могу выдавать имена информаторов, а также разглашать пути получения информации потому что боюсь мести со стороны тех, кто замешан в этом грязном бизнесе. Только поэтому я молчу. Но это не значит, что во мне нет желания помочь полиции и лично прокурору. Я открыта для сотрудничества. И даже больше, готова передать следствию дополнительные улики, которые доказывают, что «подвал» — это не порождение жадности мафии или извращенного сознания Стивена Харриса. Нити идут гораздо выше, к тем, кто заставил сенатора покончить жизнь самоубийством, и я искренне надеюсь на справедливость суда и непреложность закона, чтобы раз и навсегда пресечь свершение столь ужасающих злодеяний. Преступник должен понести наказание без оглядки на богатство, положение в обществе и репутацию.       Я тоже умею говорить лозунгами.       Раздался робкий хлопок. К нему присоединился еще и еще, и вот уже весь зал аплодировал выступлению. Элизабет поняла, что краснеет, и прикрыла глаза, наслаждаясь моментом своего триумфа. Да, ей еще аукнется сказанное, да, еще неизвестно, удастся ли им с Девисом победить в этом противостоянии. Но прямо сейчас те, кто слушал ее, были с ней согласны и воздавали должное ее храбрости и стремлению к справедливости.       Это было чертовски приятно.       Стук молотка судьи прервал аплодисменты.       — Обвинение просит переноса заседания в связи с вновь открывшимися обстоятельствами дела, — сказала Бозман бесцветным голосом, едва установилась тишина.       — Заседание переносится, — объявил судья.       Все пришло в движение. Элизабет встала, спустилась с помоста для свидетелей и огляделась. Бозман о чем-то разговаривала со своими помощниками, судья удалился, присяжные и зрители тоже расходились, бросая на нее заинтересованные взгляды. Колвин сделала несколько шагов в сторону выхода из зала.       Меня не задержат?       Еще шаг. Еще. Она быстро покинула зал, огляделась, пытаясь понять, куда идти дальше и высматривая хоть кого-то знакомого — и тут ее обступили журналисты. Скоординированный порыв единого существа, алчного до информации и готового на все, чтобы получить ответы. Колвин сама множество раз так же обступала других людей, отсекала пути к отходу, но теперь оказалась на их месте.       — Мисс Ковлин, ответьте на вопрос…       — Откуда у вас фотографии?       — Кто изображен на них?       — Почему именно вам отправил письмо Харрис?       — Что еще вы скрыли от следствия?       — Мисс Колвин! Мисс Колвин!       В этот момент девушка как никогда поняла тех, кто бросался на настырных журналистов с криками, кулаками и угрозами. Ощущения были крайне мерзкие, будто ты загнанная в угол дичь, которую травят собаки, и вырваться не получалось.       — До конца судебного разбирательства я не имею права давать комментарии, — сказала она, практически не надеясь, что коллеги отстанут.       — Вы правда любовница мафиози? — раздался наглый вопрос откуда-то сзади. Остальные репортеры тут же впились в нее взглядами, жадно впитывая любую реакцию.       Элизабет растерялась, а потом разозлилась. Вопрос был хамским, непрофессиональным, но его смысл в этом и заключался — вызвать гнев, эмоции, выставить ее в нехорошем свете. Повернуть мысли коллег в нужную сторону.       Начать травлю.       — Без комментариев.       Она попыталась пройти по коридору суда дальше, но ее не пропустили. Гадкие вопросы посыпались как из рога изобилия.       — Прокомментируйте обвинения, предъявленные мистеру Пьюзо.       — Вы сблизились с ним, потому что он из мафии?       — Вам не страшно спать с таким человеком?       Эти крики давили на нервы. Колвин мысленно позвала Джулиано, надеясь, что голос отзовется — иначе потом она увидит его в реальности, а это в разы сложнее игнорировать, особенно в толпе.       Безумие не отозвалось. Тревога захлестнула с головой.       — Пропустите.       — Ответьте на вопрос!       — Пропустите.       — Что вы скрываете, мисс Колвин?       — Разойтись! — внезапно раздался грозный голос, и рядом с Элизабет появилась Бозман. — Все вопросы зададите на официальной пресс-конференции, о дате которой сообщит моя помощница. Все контакты со свидетелями обвинения или защиты запрещены, в случае нарушения я лично сообщу о данном факте главному редактору газеты и потребую принять меры. А теперь освободите дорогу!       Репортеры тут же прижались к стенам, и прокурор увела Колвин. Едва они оказались в свободном коридоре, как дышать стало легче, напряжение спало, и Элизабет даже смогла поблагодарить.       — Спасибо.       Диана ничего не ответила. Только ускорила шаг и буквально проволокла девушку до черного выхода.       — Я не буду ничего у вас спрашивать, мисс Колвин, — сказала Бозман, останавливаясь. — Меня не интересуют причины вашего предательства и той глупости, что вы сделали. Скажу лишь, что мне вас искренне жаль.       — И в чем же причина вашей жалости?       — Вы, толком не зная, что ждет дальше, добровольно вступили на раскаленные угли, идти по которым теперь всю жизнь. И поверьте, для вас будет счастьем, если она окажется короткой.       Их взгляды скрестились, как клинки. На миг Элизабет стало немного грустно — все же они боролись за одно и то же, просто оказались на разных баррикадах, — но быстро подавила это чувство и ответила.       — А мне жаль вас, госпожа прокурор. За деревьями вы не видите леса, и во имя высокой цели, которой достигните когда-нибудь потом, закрываете глаза на зло сейчас. Однажды ваша слепота сыграет с вами плохую шутку, ведь ваши хозяева страшнее мафии.       — Тем удивительнее, что, думая так, вы решили бросить им вызов, мисс Колвин. От таких в целости и сохранности не уходят.       — Уходят. — Она неожиданно улыбнулась. — Устраивайтесь поудобнее, Диана, я покажу, как это делается.