Искажение

      Геста посмотрела на часы. Неторопливо отложила карты и посмотрела на баронессу.       — Эдмунд сказал, что сегодня будут что-то интересное передавать по радио. Вы не хотели бы послушать?       Леди Эдит подняла глаза, еле заметно улыбнулась.       — Интересное? Что ж, послушаем, что там такого придумал мой внук.       Девушка лично подошла к радиоприемнику и включила его, быстро нашла радиостанцию. Там передавали музыку, и она вернулась за столик, взяла чайник и изящно налила еще чашку чая баронессе. Эдит взяла печенье, откусила кусочек, и тут музыка закончилась, и раздался голос Элизабет:       — Дорогие слушатели, срочный выпуск. В нашу студию поступило анонимное послание, конверт, внутри которого оказалась предсмертная записка сенатора Стивена Харриса за его личной подписью.       Баронесса замерла, взгляд остановился. Теперь она полностью сосредоточилась на том, что говорила Колвин, и понять, как она относилась к этому, по лицу было невозможно. Сейчас на весь город раскрывалась тайна «подвала»: как и зачем он был создан, кто им пользовался, как там заключались выгодные союзы. Конкретные имена не назывались, здесь мертвый сенатор проявил похвальную осторожность, но дал понять, что это были очень высокопоставленные люди. На моменте с заключительными словами баронесса криво усмехнулась и сделала глоток из чашки.       — Раскаяние? Как пошло, — сказала она. — На что не пойдешь ради семьи.       Геста промолчала.       — На этом записка сенатора Стивена Харриса заканчивается, — сказала Элизабет через короткую паузу. — Я понимаю, какие чувства сейчас должны охватить каждого добропорядочного человека, насколько ужасно звучит все сказанное. Такое сложно понять и, конечно, случившееся требует наказания. Но я обращаюсь к слушателям и прошу об одном: не гневайтесь и не проклинайте того, кто раскаялся. Стивен Харрис понес свое наказание, книга его жизни дописана и закрыта, мы не в силах ничего изменить. Он теперь предстанет перед самым справедливым судьей, и приговор ему вынесет высший суд. Но перед самой смертью Стивен Харрис решил сделать все, чтобы преступление стало известно обществу и хоть так исправить то, что натворил. Да, он не был сильным человеком, но и законченным подлецом тоже не стал. Благодаря ему в нашей власти призвать к ответу всех тех, кто пользовался услугами «подвала». К записке сенатор Харрис приложил фотографии омерзительного содержания, где видны лица всех преступников. И мы, конечно же, передадим их прокурору.       Чашка звонко коснулась блюдца. Геста посмотрела в лицо баронессы.       — Чья это идея? — спросила леди Эдит, и в ее глазах полыхал гнев.       — Не знаю. Кто я такая, чтобы вмешиваться в дела мужа?       Баронесса засмеялась и отставила чай в сторону.       — Ты мне всегда нравилась больше Глории, Геста. Слишком уж она громкая и нахрапистая. — Эдит вскинула голову и сухо произнесла: — Этим выступлением мой внук и его подруга поставили шах и мат всей верхушке города. Теперь кто-то обязательно должен сесть, громко и надолго, и замять не получится. Так и будет, это бесспорно, вот только ты же понимаешь, что произойдет дальше, не так ли?       — Все будет очень плохо для них обоих, — скромно сказала Геста.       — Именно. — Баронессе достала сигарету и вставила в мундштук. Закурила. — Зови Эдмунда ко мне. Пора напомнить ему, что если плохо себя ведешь, то обязательно получаешь розги.              — Пятая поправка, значит?       — Бозман явно этого не ожидала, — сказал один из адвокатов, присутствовавших в зале, и неприятно улыбнулся. — Ее обвинение рассыпалось.       Улики лишь косвенные, другие свидетели столь мало с вами знакомы, что их слова не могут считаться чем-то весомым. Мисс Колвин была ее козырем — и он не сыграл.       Витто смог сохранить спокойное выражение лица, хотя на самом деле был готов орать от восторга. Та огромная волна нежности, любви, восторга к Элизабет, которая поднялась в душе, вызвала головокружение, а желание увидеть девушку заставляло то и дело сжимать и разжимать кулак. Ему безумно хотелось оказаться рядом с ней, обнять, рассказать, как сильно он ее любит и как глубока его благодарность.       — Значит, обвинения с меня снимут?       — Без сомнений. У Бозман нет никаких оснований.       — Спасибо. Можешь идти.       Едва за адвокатом закрылась дверь, как Витторио повернулся к Луке.       — Мне нужна диспенсация (прим. авт.: в католичестве акт, позволяющий отступить от церковного закона, например разрешение на брак с иноверцем).       — Решился все-таки? А чем суд не устраивает? — скупо ухмыльнулся консильери, и Пьюзо едва не зарычал.       — Оставь свои шутки при себе, Лука, я же вижу, тебя более чем устраивает складывающаяся ситуация. Езжай к этому краснозадому педику, обещай что угодно, но к моменту, когда все уляжется, разрешение на брак должно быть у меня.       — А с педиком церкви Элизабет что будешь делать? Вдруг не даст согласие? Священники — они те еще бестии.       — Придумай что-нибудь. Это теперь твоя забота.       Лука все-таки довольно захихикал.       — Я понял тебя, Витто. Сделаю все в лучшем виде. — Тяжело поднялся на ноги, опираясь на трость. — Поздравляю, мой мальчик, ты опять выжил.       Элизабет Колвин еще не вышла из зала суда, а город уже сотрясала целая буря эмоций от ее выступления: от изумления и восхищения до ярости, и к вечеру она лишь набрала обороты. Пока Перотто рвал и метал, проклиная американскую шлюху и за этими проклятиями скрывая дикий страх, Арбитр вновь прикинулся полностью нейтральной стороной, а другие семьи замерли в нетерпеливом ожидании развязки. Теперь, когда Пьюзо не угрожала Бозман, у него были развязаны руки, и никто не сомневался, что дни Перотто сочтены. Главное было не попасть под разборки столь серьезных боссов. Ну, а обсудить и перетереть, что же такое особенное Пьюзо сделал с мисс Колвин, что она держала рот на замке даже на суде под прессингом самой Бозман, позволил себе едва ли не каждый уважаемый мафиози и не только. Версии выдвигались разные: от похищения родственников до откровенно пошлых, особенно в свете отказа от двух миллионов долларов. Но это не меняло всеобщего одобрения поступка девушки — умение молчать ценилось как ничто другое.       У делового Нью-Йорка имя Колвин тоже было на устах. Речь по радио вызвала широкий отклик среди слушателей, редакцию буквально завалило звонками граждан, требовавших назвать имена клиентов «подвала». Как молния новости начали распространяться среди оппозиционных правительству группировок, захлестнули религиозные собрания, прошлись по мужским клубам, светским гостиным, спустились в подпольные бары и казино. Содрогнулись все, потому что не было ответа на главный вопрос: «Чьи именно фотографии на руках у Колвин?»       Один снимок мог разрушить карьеру любого человека. Стараниями Харриса слишком сильно разогнали эту тему в СМИ, слишком взбудоражили общество, готовя ловушку для мафиозного босса, и теперь народ требовал крови. А ведь это еще наложилось на извечную классовую борьбу бедных и богатых, когда первые с огромным удовольствием ждали падения вторых и были в любой момент готовы потанцевать на их костях.       Бозман, которую буквально оглушили звонки, могла только разводить руками: снимков у нее еще не было. Она была бессильна что-либо сделать. Девис принял удар на себя. Собрал журналистов, объявил, что фотографии у него, — и сразу же после исчез в неизвестном направлении, оставив ошарашенных сотрудников «Готэм Таймс» отбиваться от напора собственных коллег самостоятельно, а заинтересованных лиц скрежетать зубами от злости и страха.       Леди Геста ушла в глухую оборону в загородном доме, отключив телефон и приказав закрыть ворота. Не пустила даже родную сестру с мужем и родителей.       О случившемся доложили в Белый Дом.       Заговорило радио, заработали печатные станки. Вечерние издания начали выходить со статьями о процессе, деле «подвала» и лично об Элизабет Колвин. И многие из них облили девушку такой грязью, что ее репутацию можно было считать уничтоженной подчистую. Вытащили на свет самые мерзкие слухи времен Университета, ей приписали многочисленные романы, бессовестность, беспринципность, аморальность, жажду славы, готовность идти по головам ради карьеры. Ее обвиняли в связях с мафией, некоторые репортеры даже приписали роман с Франческо Джулиано и Стивеном Харрисом ради информации. Один психиатр дал интервью, в котором представил ее крайне неуравновешенной особой, которой требовалось лечение. Ложь была настолько грандиозной и настолько бездоказательной, что, наверно, ей многие в первый момент поверили. Другая часть газет грудью встала на защиту, превознося Элизабет как героиню, что не испугалась пойти против влиятельных и могущественных извращенцев, распутала этот клубок, а теперь подвергалась гонениям из-за правды. В этом явно была видна рука Девиса и Лэйна, благодарного девушке за помощь в уничтожении противника. В его обойме оказались достаточно влиятельные издания, чтобы уравновесить чашу общественного мнения.       В тот вечер в Нью-Йорке не было более обсуждаемого человека, чем Элизабет Колвин. Ею восхищались и одновременно ее ненавидели. Она испугала многих, и эти многие теперь жаждали мести. Только поддержка Лэйна и его партнеров, только неожиданное заступничество Адрина Деполя и его сына-наследника позволили Колвин удержаться на плаву и не быть растоптанной сразу. На нью-йоркском Олимпе из-за нее и проклятых фотографий сцепились две силы, не смогли с наскоку одолеть друг друга и разошлись в разные стороны подождать и подготовить план действий.       Но в том, что девушка не жилец, не сомневался никто, даже ее союзники. Такое не прощается.