Искажение

      Осень в Кентукки выдалась теплой. Яркое солнце заливало сельскую неровную дорогу, строй деревьев тянулся вдоль, надежно защищая пшеничное поле с согнувшимися от зерен колосками, и в воздухе то и дело мелькали птичьи силуэты. Грязненький пикап дяди Билла, соседа Колвинов, трясло на проселочной дороге, пахло сеном, тюками которого был забит кузов, и совсем немного пылью. Элизабет высунула в окно руку, ловя ладонью поток воздуха, прикрыла глаза, наслаждаясь давлением ветра и непривычно громкими криками птиц.       — И вот я говорю ей: «Хватит, Сара! Если наш мальчик хочет уехать, пусть уезжает, он рукастый, не пропадет. В большом городе возможностей-то поболе будет, чем здесь». А она: «Не пущу, не дождетесь». Тьфу, глупая баба.       Дядя Билл смачно сплюнул в окно разжеванный табак. Он не признавал курение и считал его происками дьявола.       — Вот ты, Бесс, как, не жалеешь, что уехала?       Элизабет грустно улыбнулась.       — Нет.       Как бы все ни повернулось лично для меня, а разгром «подвала» стоил всего.       — Вот. Я ей так же сказал! Но разве Сара умеет слушать кого-то, кроме себя и пастора Грея?       Когда Колвин спустилась с поезда на перрон и получила чемодан, на выходе со станции обнаружила дядю Билли. Годы, казалось, были над ним не властны: все та же крепкая коренастая фигура с мощными руками, тот же темный загар, делавший его похожим на мулата, неизменная соломенная шляпа и выцветшая рубашка, заправленная в видавшие виды брюки. Он стоял около своего пикапа, о чем-то болтал с местным уборщиком, и яростно замахал рукой, когда заметил ее.       — Что ж ты так поздно телеграммы шлешь? — пожурил девушку Билл, когда она подошла. — Хорошо, что твои смогли вызвонить меня у Робертсов. А если бы я уже уехал от них?       — Так получилось.       — Получилось, — передразнил он. — Ну, иди сюда, дай хоть обниму, малышка Бесс. Или ты у нас теперь городская барышня, гордая, вон, даже домой лишний раз носу не кажешь?       — Какие глупости.       Она крепко обняла его и только теперь заметила, что морщин на обветренном лице прибавилось, а темные волосы заметно посеребрились.       — Похудела как. Сразу видно, работы много, а еды мало. — Они посмеялись шутке. — Надолго к нам? Или решила вернуться насовсем?       Пальцы сами собой сильнее сжали сумочку.       — Пока я в длительном отпуске, а там посмотрим.       Машина подпрыгнула, дядя Билл невнятно шикнул сквозь зубы. Пикап свернул, поехал по второстепенной дороге вдоль поля, и сердце Элизабет едва не выпрыгнуло из груди. Это был прямой путь к усадьбе родителей, она столько раз ездила здесь еще девочкой и сама, и вместе с отцом на телеге, и знала, казалось, каждый куст и деревце. Девушка высунулась в окно, в нетерпении вглядываясь вдаль, и услышала, как добродушно посмеялся Билл.       Поле кончилось. Теперь они ехали по дубовой аллее, и впереди медленно вырастал двухэтажный белый дом с широкой верандой, шедшей вдоль всей стены. Чем ближе подъезжали, тем отчетливее проявлялось, насколько улучшилось положение семьи за последнее время. Прилегающую к дому территорию привели в порядок, починили оградки, разбили новые клумбы, засыпали мелким камнем дорогу. Сам фасад здания обновили, окна заменили, колонны отреставрировали, и теперь дом выглядел так же, как в ее раннем детстве. Лавочку у крыльца рядом с цветами, где любила сидеть последние годы перед смертью Джорджиана, тоже покрасили. При взгляде на нее сердце девушки тоскливо сжалось.       Когда кряхтящий пикап подъехал к главному входу, на ступеньки вышла Дезире. Элизабет выскочила из машины и бросилась к матери, крепко обняла. От нее исходил запах яблок и теста, такой уютный и домашний, что хотелось плакать. Ужасы Нью-Йорка вдруг показались дурным сном, чем-то далеким и нереальным, о чем не следует даже думать.       — Ты вернулась, — со слезами прошептала мама. — Все получилось?       — Да.       — Слава Богу! Я так переживала, Лиз.       — Привет, Дезире, — крикнул дядя Билл из машины. — Вот, доставил важный груз в целости и сохранности.       — Спасибо, Билл, — ответила миссис Колвин, гладя дочь по волосам. — Зайдешь на обед?       — Не, вам сейчас точно не до меня, да и у самого дел по горло. Я лучше завтра к вечеру заскочу к Ирвину.       — Я приготовлю утку.       — Договорились.       Распрощавшись, сосед кинул в рот еще горсть табака и, весело присвистывая, развернулся и уехал. Элизабет немного робко спросила:       — А где папа?       — Тут.       Из дома вышел Ирвин. Возраст брал свое: некогда идеальная осанка испортилась, на плечи будто опустили тяжкий груз, темные волосы стали реже, фигура оплыла, а упрямый рот скрыла борода. Но в серых глазах все тот же задорный блеск, и на дочь он смотрел с нежностью и любовью, словно последний их разговор не завершился скандалом.       — С возвращением, Лиз.       В душе все перевернулось. Колвин разревелась, бросилась к нему, и они долго обнимались, забыв о любых разногласиях. Ирвин слишком долго не видел дочь, чтобы продолжать на нее злиться, а Элизабет пережила достаточно, чтобы узнать цену прощения. Жизнь крайне непостоянная штука, и тратить ее на войну с самыми близкими, к тому же любящими тебя людьми, глупо. Отец хотел ей добра, в том смысле, в каком понимал сам, и где-то, в общем-то, был прав. И уже за это она была ему очень благодарна.       — Как хорошо, что ты приехала, — сказал он. — Мы скучали.       — Я тоже по вам очень скучала.       — Ничего, теперь вся семья наконец-то в сборе.       — Ты надолго? — с надеждой спросила мама.       — На несколько месяцев.       — Чудесно.       На столе их ждал яблочный пирог.       Дни побежали испуганным табуном. Элизабет почти все время либо гуляла по окрестностям, изредка заглядывая на соседние фермы к подругам детства, либо читала на веранде, качаясь в кресле-качалке, либо писала «Мемуары» в своей комнате, либо помогала матери на кухне и по дому. Впрочем, за последний год дела семьи наладились настолько, что Колвины могли себе позволить нанять не только работников на поля, но и шуструю девушку, которая выполняла обязанности служанки, поэтому дел было не то, чтобы много. Она оказалась негритянкой, и это обстоятельство заставило Элизабет усмехнуться.       Дом преобразился в лучшую сторону не только внутри, но и снаружи. Да, правое крыло было закрыто и заколочено, зато остальную часть отремонтировали, и теперь в нем вкусно пахло свежей древесиной и цветами. И маминой выпечкой. Каждый раз, съедая очередную булочку, Элизабет представляла, как приезжает Витто, и она не выходит к нему, а выкатывается, смешно перебирая ножками, и как мячик шлепается со ступенек.       Тут же, наверно, прекратит все разговоры о моем маленьком весе.       Колвин старалась не думать о плохом. Строила планы, представляла, как счастливо они будут жить вместе. Она будет провожать его на работу, он — забирать ее из редакции, вместе ужинать, делиться новостями, разговаривать. Поставит в оранжерее стол, чтобы печатать статьи, пока Витто возится с цветами, и по утрам обязательно станет готовить ему завтрак. А он пусть варит кофе — у него это прекрасно получается. От воспоминаний об этом нектаре Элизабет причмокнула губами.       У них появятся дети. Семья, настолько нормальная и настолько счастливая, насколько она может быть у босса мафии.       Это будет потом. Главное, чтобы Витто вернулся ко мне. Я буду ждать.       Про него давно не было никаких новостей. Порой, сидя на ступеньках и любуясь закатом, Элизабет размышляла о самой сути ожидания, вынужденном бездействии, когда твоя судьба зависит от других. Едва ли не в первый раз в жизни она оказалась в такой ситуации, даже с Джулиано было легче — хоть косвенно, но она могла на него повлиять.       Тяжело. Очень тяжело. Ждущему требуется огромное терпение, а главное, вера.       Я верю в тебя, Витто.       Но в любом случае настоящего хэппи-энда не будет. Элизабет было жаль родителей, которые не подозревали, в какую паутину попала их дочь и насколько иллюзорно их теперешнее радостное воссоединение. Они никогда не примут такого зятя, как Витторио, а Элизабет ни за что от него не откажется. Отношения с отцом и матерью могут быть разрушены навсегда.       Единственная дочь замужем за католиком-иммигрантом. Да еще и преступником. Вот уж воистину предел мечтаний.       Раз в неделю Элизабет с нетерпением ждала почтальона, который заезжал к ним и привозил почту, среди которой были и телеграммы из Нью-Йорка. Девис писал, что волнения в городе продолжаются, расследование дел «подвала» идет, и многим уже предъявили обвинения. Он держит руку на пульсе и освещает каждую деталь процесса. Ей пока возвращаться не стоит. Ее шоу на радио на паузе, но слушатели скучают и шлют письма. Если хочет, он может прислать некоторые.       Иногда партнер звонил, но разговор редко длился долго. Девис все время был в движении, куда-то спешил, с кем-то встречался, давал интервью — он купался во внимании и славе. Это был миг триумфа, его имя как разоблачителя богатых извращенцев называл весь Нью-Йорк. Элизабет Колвин же временно предали забвению, чтобы развернувшаяся вокруг истерика хоть немного успокоилась.       — Люди должны забыть скандал, — сказал Девис. — А после, поверь, я верну все сторицей.       — Понимаю.       Она не обижалась. Время, когда амбиции заставляли злиться из-за украденного материала, давно кануло в Лету. За все нужно было платить, и если такова была цена защиты Девиса и его помощи Витторио, то Колвин заплатила ее с легким сердцем. Тем более, что дети «подвала» все равно будут отомщены.       И не важно, кто получит Пулитцер.       Вечера еще радовали теплом. Элизабет часто сидела на ступеньках веранды, любовалась садящимся за деревья солнцем, следила за рабочими, приходившими к отцу за расчетом, и среди них был и Дино. Ушлый мафиози ухитрился наняться в личные помощники к Ирвину и довольно споро помогал по хозяйству. Порой, выйдя от мистера Колвина, присоединялся к девушке, молча садился рядом, доставал сигареты, и, будто издеваясь, с удовольствием закуривал. Самой Колвин курить приходилось ночью и за домом, чтобы, не приведи Господь, ее не застукали родители.       А так хотелось. Осень навевала нехорошие воспоминания.       Год назад она оказалась в руках Джулиано. Год — это не так уж много. Хотя порой жизнь может измениться за один день, а тут их было больше трех сотен.       Галлюцинаций больше не было. Покоя тоже. И утром, глядя на себя в зеркало, девушка пыталась понять, кого видит в блестящем отражении? Кто перед ней?       Когда-то она была наивной Элизабет Колвин, которая верила в правду и справедливость, желала наказать преступников и отомстить за страдания слабых. Не задумываясь, ринулась на темную сторону Нью-Йорка, веря, что решительности и смелости хватит, чтобы победить.       Оказалось, что нет.       Элизабет Колвин умерла, на ее место пришла Лиза Доусон. Униженная, слабая жертва, вынужденная пресмыкаться перед сильными и терпеть. Ее оружием стала ложь, защитой — ненависть и уход в себя. Она выжила там, где остальные погибали, смогла обмануть чудовище, убить его и сбежать. Лиза Доусон исчезла прошлой зимой. Это имя приняла неизвестная девушка из морга и навеки упокоилась в земле.       Кем теперь она была?       Рисковой журналисткой? Да, вот только не каждый острый материал пускала в печать. Радиоведущей? Да, и ее программа — это не способ донести правду до как можно большего числа людей, но и инструмент для создания опасных ловушек. Провинциалкой из Кентукки? Да, и вместе с тем — наследницей двух известных семейств, которая смогла заставить очень могущественных людей уступить ей, пусть и временно.       Кто я?       — Элизабет Пьюзо.       Она вздрогнула, когда в первый раз произнесла это. Пожевала губы, словно пробовала на вкус. Необычное, противоречивое: английское имя и итальянская фамилия.       Меня будут называть миссис или синьора?       А может, и так и так, в зависимости от того, где и с кем она будет общаться?       Кто такая Элизабет Пьюзо?       Лгунья. Она обманула стольких людей ради достижения своей цели.       Убийца. Из-за нее шесть человек расстались с жизнью.       Журналистка, что развернула в свою пользу договорное расследование, и добилась суда над клиентами «подвала».       Будущая жена босса мафии. Подруга и близкая соратница будущего сенатора. Связующее звено между двумя мирами, которые, казалось бы, не должны пересекаться.       Но кем она будет, если Витторио не вернется? Если он проиграет? Сможет ли уехать в Европу по поддельному паспорту и попытаться начать жизнь с начала?       Или не успеет сбежать, и ее жизнь закончится там же, где и началась?       Каждое воскресенье вся семья ездила в город в церковь. Как бы Элизабет ни раздражал пастор Грей, она послушно слушала его проповеди, кивала, молилась, а после службы шла вместе с матерью пить чай к миссис Честер, признанному авторитету всей округи. Отец же заглядывал в местный мужской клуб пообщаться с друзьями, и на ферму Колвины возвращались лишь вечером.       Первое время девушка вызывала живой интерес у всех окружающих. То, что она окончила Университет, и смогла закрепиться в Нью-Йорке, этом современном Вавилоне, определенно восхищало и вызывало зависть. А вместе с завистью пришли и злость, и раздражение, и желание поддеть. Впрочем, после «Воробьиной комнаты» уколы местных кумушек были Элизабет как слону дробина, и ее хладнокровие выводило сплетниц из себя еще сильнее.       Особенно изгалялась миссис Честер. Противостояние ее семьи с Колвинами началось еще до Гражданской войны: их усадьбы располагались по соседству, богатство было примерно равным, только дед Элизабет был значительно успешнее отца миссис Честер на политическом поприще. Поражение и реконструкция изменили положение дел, но Джорджиана все равно продолжала пользоваться непререкаемым авторитетом, который, пусть и в гораздо меньшей степени, по наследству достался ее сыну и невестке. Тут Честеры и смогли выбиться в лидеры мнений, хотя им и приходилось все равно считаться с Колвинами.       Традиции оказывались крайне живучими.       — Что-то ты уже долго гостишь у родителей, — сказала миссис Честер, грузная, затянутая в корсет дама, упрямо цеплявшаяся за моду времен своей молодости. — Неужели твой начальник не спрашивает, когда ты выйдешь на работу?       Другие дамы тут же навострили ушки. Дезире недовольно поджала губы и явно собиралась ее осадить, но Элизабет опередила.       — Я закончила расследование, которое длилось полтора года. Естественно, мне дали достаточно времени, чтобы отдохнуть.       — Да-да, помню, твоя мама говорила об этом. — Лицо женщины скривилось в гримасе озабоченности. — Но разве для журналиста большой перерыв не губителен? О тебе ведь могут забыть.       Девушка едва не рассмеялась.       — Не переживайте. Не забудут.       Она сделала глоток чая и заметила, как внимательно на нее посмотрела мама. Дезире особо не расспрашивала о Нью-Йорке, удовлетворившись общими ответами об окончании дела и отпуске, но Элизабет не сомневалась, что на самом деле она подозревала какой-то подвох. Просто давала дочери возможность рассказать об этом самой.       — Я, наверно, не говорила, но у меня родственница живет в Нью-Йорке. Мы с ней редко списываемся, она очень занятая леди, работает в Женском обществе трезвости, на минуточку. — Миссис Честер насладилась восхищенными возгласами деятельностью родственницы и продолжила. — Недавно прислала письмо с последними новостями, и в нем, представляете, было твое имя, Элизабет.       Девушка похолодела.       — Правда? — напряглась Дезире.       — Да. И, к сожалению, связано оно было с крайне некрасивой историей, — сказала миссис Честер. — Газеты писали, что ты добывала информацию для статей не тем способом, который подходит благовоспитанной девушке из хорошей семьи.       Дамы начали переглядываться, некоторые уставились на Элизабет. Та спокойно пила чай, но руки буквально чесались, чтобы схватить чайник и разбить об пустую голову сплетницы. А лучше попросить Дино решить проблему. Он точно не откажет.       — На что ты намекаешь, Мередит? — холодно улыбнулась мама.       — Я сама не поверила, когда прочла, поэтому и решила уточнить. Конечно, я не верю, что ты, Элизабет, могла так низко пасть, но все выглядит так неоднозначно. Столько лет в Нью-Йорке, и до сих пор не замужем. Выбрала неженскую работу, вела подозрительные расследования, писала о кровавых делах. Это не то, чем можно гордиться молодой девушке.       Стало горько. На миг Элизабет почувствовала себя загнанным зверем, который подумал было, что оторвался от погони в лесной чаще, но вдруг вновь услышал собачий лай. Мало было вылитой после суда грязи, теперь она докатилась и до дома. Посмотреть на мать было выше ее сил, и она перехватила взгляд миссис Честер.       — Вы правы, журналистика — неженская работа. Она требует крепости нервов, твердости духа и умения не обращать внимания на глупую писанину коллег, которые никогда не упустят шанса оклеветать, если кто-то успешнее, чем они.       — Но зачем? Разве ты настолько хороша?       — Да, миссис Честер. Я настолько хороша. И, да будет вам известно, буквально на следующий день все издания, распустившие столь нелестные обо мне слухи, выпустили опровержение с извинениями.       — Неужели твоя родственница об этом не написала? — спросила Дезире. — Или ты так замоталась с делами, но не дочитала до конца письмо?       На последних словах в ее голосе явно зазвучало предупреждение. Миссис Честер стушевалась.       — Кажется, там было что-то об этом, — сказала она. — Я хотела уточнить непосредственно у вас.       — Как видишь, это всего лишь козни бессовестных людей, — ответила мама и улыбнулась. — Думаю, больше об этом говорить нет смысла.       Все согласились. Остаток чаепития прошел в неловкости и неудачных попытках завязать новую беседу, и, когда пришло время расходиться по домам, все вздохнули с явным облечением. Пока Дезире и Элизабет шли до места, где их ждали дядя Билл с женой и отец, девушка с напряжением ждала, что мама потребует объяснений, и раздумывала, как много можно будет рассказать.       Она не ошиблась.       — Насколько сильно ты вляпалась? — спросила Дезире. В ее голосе звучала мрачная обреченность.       Элизабет кашлянула.       — Я раздобыла доказательства того, что очень важные люди посещали «подвал».       — Что именно?       — Фотографии.       Мама резко остановилась и развернула девушку к себе. Впилась требовательным взглядом.       — Что ты с ними сделала?       — Отнесла в полицию. Точнее, отдала своему боссу, чтобы это сделал он.       — Их погребут под сукном.       — Не смогут.       Она вкратце рассказала о радио, записи выступления и как свидетельствовала в суде. Под конец на матери лица не было.       — Ты поэтому уехала?       — Нужно подождать, пока все уляжется.       — А потом?       Элизабет потупилась.       — Не знаю. У меня теперь очень много врагов, мама.       Дезире крепко ее обняла, Колвин тоже положила руки ей на спину. Так они простояли некоторое время, и девушка чувствовала, как быстро и взволнованно бьется сердце матери.       — Не возвращайся туда, Лиз, — наконец сказала она. — Тебя убьют.       — Мама.       — Оставайся здесь. Мы отдадим тебе ферму, выйдешь замуж за хорошего парня, и все со временем забудется. О тебе забудут. — Она вздрогнула, словно удержала рыдание. — Проклятый город. Я знала, что все плохо закончится.       Элизабет вспомнила Витто и ничего не ответила.       Дино прекрасно прижился на ферме Колвинов. Крепкий, юркий и смышленый, он взял на себя все, что касалось порядка на территории: каждый вечер обходил сараи и другие строения, проверял, не спрятался ли там кто, запирал, а утром отпирал; следил за работниками с поля, приходившими получить оплату, чтобы вели себя прилично; гонял приблудившихся бродяг; первым встречал всех гостей или случайных посетителей. В общем, вел себя как хороший охранник, и Элизабет видела, что эта работа была ему по душе. Дино как-то признался ей, что ему претили «уборки» и «стрижки», как принято было называть вооруженные столкновения или сбор дани, так что приказ продолжать присматривать за девушкой воспринял с радостью. Тем более что они за эти месяцы успели привыкнуть друг к другу.       Родители заметили их дружбу. Отцу это особо не понравилось, но Дезире успокоила его и уговорила не обращать внимания, за границы приличий Дино и Элизабет не выходили. Постепенно подозрения Ирвина улеглись, и он даже проникся симпатией к молодому итальянцу.       Вот и теперь сидевшая в кресле на веранде Элизабет наблюдала, как перемещается в темноте фонарь, который держал Дино. Он уже закончил обход и теперь шел по дорожке ко входу на кухню, рядом крутился верный пес Боб, крупный и лохматый. Всего у Колвинов было четыре собаки, но остальные, видимо, где-то бегали. Закутавшаяся в плед Элизабет окликнула Дино.       — Синьора? Ты чего сидишь без света? — спросил он, подходя.       Синьорой называл девушку лишь наедине, и если первое время ее это смущало, то теперь воспринимала как само собой разумеющееся.       — Не хочу привлекать комаров, — ответила она. — Побудь со мной немного.       Парень поставил фонарь на лавку. Сел на верхнюю ступеньку, достал сигареты, предложил Элизабет. Та потянулась и взяла одну. Боб с довольным вздохом лег и устроился поудобнее между ними.       — Что-то случилось?       — Наверно, да, но я не уверена.       Вспыхнул огонек зажигалки. Прикурил, отдал девушке.       — Рассказывай.       Табак немного успокоил. Колвин выпустила дым, вернула зажигалку и посмотрела на облепленное звездами небо. Успокаивающий стрекот цикад, отдаленный запах угасающих костров, сена и осенних цветов кружил голову. Все-таки как хорошо было дома, вдали от суматохи мегаполиса, фабричного дыма и автомобильных газов. Там небо казалось тусклым и серым, и лишь самые яркие и упрямые звезды пробивались сквозь искусственный городской свет.       Интересно, а какое небо в Италии?       — Сплетни из газет начали распространяться и здесь. — Она вкратце пересказала беседу у миссис Честер. — Папа на обратном пути был странно молчалив. Боюсь, они дошли и до него.       — Мне съездить поговорить с миссис? — спросил Дино.       — Это ничего не исправит, — покачала головой Элизабет. — Если слух уже пошел, всем рты не заткнешь.       Он тяжко вздохнул и выпустил дым изо рта.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал?       — Возможно, — слова давались с трудом, — скоро мне придется уехать отсюда. Ты сможешь связаться с Нью-Йорком и сообщить об этом?       — Да, — сказал Дино. — Но тебе не стоит рубить с плеча. Побег будет выглядеть как признание вины.       — Я в любом случае буду виновата. Не хочу и дальше позорить родителей.       — Мне кажется, они не особо и поверили.       Сигарета кончилась. Элизабет смяла бычок и кинула в стоявшую на полу банку. Даже попала.       — Это пат, Дино. Чтобы я ни выбрала, все равно окажусь в проигрыше.       — Босс скоро закончит со всем, приедет и женится на вас. Всем придется заткнуться.       — Говоришь так, будто брак покрывает все.       — Абсолютно все.       Колвин с сожалением посмотрела на безымянный палец. Носить кольцо было неосмотрительно, оно вызвало бы слишком много вопросов, поэтому пока ждало своего часа в книге-тайнике.       — Как у него дела?       — Хорошо. Может, все скоро и закончится, и Перрото окажется в наших руках.       — Дай Бог.       Боб неожиданно поднял голову и всмотрелся в темноту. Дино тут же сунул руку в карман куртки и достал пистолет. Элизабет напряглась.       — Там кто-то есть? — шепотом спросила она.       Парень встал, удобнее перехватил пистолет.       — В дом, быстро.       Колвин вскочила, метнулась к двери. И в этот миг Дино вскрикнул, схватился за плечо, рефлекторно опуская пистолет, а в деревянный столб веранды вонзился нож.       Из темноты вышел тот, кого она боялась больше всех из живых и хотела бы не видеть больше никогда. Несостоявшийся убийца с мертвыми глазами. И он держал их на мушке.       В животе будто лед образовался, шрам на шее противно заныл. Прежде чем она успела нажать на ручку двери, раздался холодный голос:       — Не убегайте, Элизабет Колвин. Я пришел поговорить.       Боб низко зарычал. Дино вскинул пистолет.       — Уходи. И тогда останешься в живых, — сказал он.       В голосе Альфредо делла Вере появились неприятные нотки превосходства.       — Верный малыш-охранник. Ты неплох, но только силенок пока не хватает, да опыта, не заметил меня. Но понимаешь же сейчас, мисс умрет раньше, чем ты спустишь курок?       Пальцы Элизабет задрожали. Боб поднял загривок, оскалился и ждал только команды, чтобы броситься на врага. Да, можно приказать напасть, рухнуть на пол в надежде, что пуля пролетит выше, и Дино успеет выстрелить сам, но — это риск. Ситуация может пойти по-разному, родители услышат и выскочат, и все закончится очень плохо.       Колвин не собиралась разбираться с трупами и медленно повернулась, не делая резких движений, крепко схватила Боба за ошейник.       — Сидеть. — Облизала пересохшие губы и обратилась к Альфредо: — Что тебе нужно?       Убийца расслабился. Даже улыбка будто потеплела, а вот спина Дино напряглась еще сильнее. Кровь стремительно пропитывала его рукав.       — Я пришел извиниться.       У Элизабет чуть челюсть не упала. Судя по звуку со стороны Дино, парень тоже крайне изумился.       — Извиниться? — переспросила она.       — Случилось недопонимание, мне не стоило нападать на вас и пугать. Я поклялся убить Франческо Джулиано, но не успел, и теперь ищу способ исполнить клятву по-другому.       — А я тут при чем? — резко спросила Элизабет.       — Его застрелили вы.       Сердце рухнуло куда-то вниз. Дино вздрогнул, рука с пистолетом задрожала.       — Ложь, — ответила она. — Я даже его не знала.       Альфредо покачал головой и цокнул языком.       — Мне не нужно признание. — Он вдруг опустил оружие. — Я пришел принести вам клятву верности.       Колвин показалось, что у нее опять галлюцинации. Это не могло быть правдой.       — Что он только что сказал, Дино?       Парень был огорошен не меньше.       — Что хочет служить тебе.       Нет, мне не показалось.       Боб продолжал рычать. Элизабет крепче вцепилась в ошейник.       — Если это правда, брось оружие, Альфредо.       Убийца тут же подчинился, отшвырнул пистолет в траву. Не сводя с него глаз, Элизабет спустилась к Дино и забрала из ослабевших пальцев ствол.       — Обыщи его.       Он подчинился. Альфредо не сопротивлялся, лишь странно улыбался, пока Дино вытаскивал из карманов и тайных ножен еще три клинка и небольшой револьвер. Собрав находки, отступил.       — Как видите, я открыт перед вами, — сказал делла Вере, — и готов служить до самого конца.       — Зачем тебе это?       — Я родился, чтобы служить. Мне нужна та, во имя которой я буду совершать свои деяния. Без нее жизнь пуста.       — Какие деяния?       Ответил Дино.       — Делла Вере — один из лучших и уважаемых киллеров страны. Я слышал, он и вправду жил с какой-то женщиной, то ли сестрой, то ли любовницей…       Альфредо резко вскинулся, глаза недобро сверкнули.       — Она была моей донной! (прим. авт.: в переводе «госпожа», устаревшее обращение к женщине благородного происхождения) Я не смел оскорбить ее чистоту не то что касанием или взглядом, даже мыслью. Так что следи за языком, малыш, пока я тебе его не вырезал.       — Не угрожай ему, — оборвала его Элизабет.       Убийца тут же замолчал, посмотрел на нее едва ли не с восторгом. Девушку передернуло.       — Заказы принимала та женщина. Мадонна, — продолжил Дино, скривившись. — Однажды к ней пришел Джулиано, попытался кого-то заказать, но она отказала ему. Он впал в ярость и убил ее. Вроде случайно, не рассчитал силу удара.       Он мог.       Элизабет вспомнила, как Френк поднимал на нее руку. И как долго потом сходили синяки, а ведь она не так чтобы сильно злила его. Каков он в ярости, девушка до сих пор боялась представлять.       — Я выслеживал его год, но этот кусок дерьма сдал меня копам, — сказал Альфредо. — Думал, что меня убьют там, но не получилось. Переоценил тюремных ублюдков. — Не улыбка, оскал. — Знал, что умирать будет долго, потому и трясся как ничтожество. Скажите, он мучился перед смертью? Ему было больно?       Тошнота подкатила к горлу. Последний взгляд Джулиано она помнила так ярко, будто это было вчера. Потрясение, боль и разочарование. Унижение, что его убила женщина, которую он считал своей собственностью.       — Да.       Дино странно посмотрел на нее, но Элизабет его проигнорировала. Ей надоело стыдиться того, что было. Если уж Витторио забыл, то уж его подчиненным точно нужно заткнуться.       Альфредо расхохотался. Тонко, жутко и безумно. Сделал несколько шагов к Элизабет и вдруг рухнул на колени.       — Я твой, мадонна. Уйми мой голод, укажи на моих жертв. Позволь искромсать их во имя тебя. Используй меня, направляй меня, делай со мной что хочешь.       Да он псих!       Ей стало страшно. Бред этого мужчины пугал и одновременно завораживал. Одна часть требовала выстрелить и избавить мир от его присутствия, а другая… Другая наслаждалась и уже просчитывала выгоду. Собственный киллер, слепо верящий ей и верный? Готовый на любое преступление по ее слову?       Великолепно!       Если кто-то из клиентов «подвала» ускользнет от правосудия, она все равно сможет его достать. Или покарать новых. Или…       Роджерс.       Ее затрясло от одной мысли, что можно будет наказать его. Отомстить за унижение, за каждую секунду боли и позора. Приказать вырвать черное сердце из груди и принести ей, чтобы она могла его растоптать.       В голове раздался противный смех Джулиано.       — А ты уверена, что он настолько предан?       В нос ударил запах его одеколона. Краем глаза заметила темный массивный силуэт.       Ты снова пришел ко мне.       — Подумай о последствиях. Смерть сына сенатора будут расследовать не так, как никому не нужной шлюхи. Проверь его.       Элизабет отпустила Боба, приказала сидеть. Отступила, схватила и выдернула из столба метательный нож.       — Все, говоришь, могу делать?       — Да, — кивнул Альфредо.       Рукоять была холодной. Или это ее ладонь не грела?       — Ты напал на меня. Чуть не убил, оставил шрам. — Колвин подошла к нему. В мертвых глазах убийцы мелькнуло раскаяние и сожаление.       — Я не знал. Простите меня.       Она приставила дуло пистолета к его лбу.       — Каждое деяние должно быть отомщено. Согласен?       Он сглотнул.       — Да.       Колвин прижала нож к горлу.       — Не двигайся.       Убийца замер. Казалось, вместе с ним замер и весь мир. Молчал Дино, молчал Боб, где-то на втором этаже спали родители. А Элизабет упивалась жестокостью и властью, душа ликовала, а безумие требовало крови.       Надавила. Появились первые красные капельки, но Альфредо даже не дернулся.       — Элизабет, — позвал ее Дино напряженно и почти испуганно, — что ты делаешь?       Она резко провела рукой, разрезая кожу. Кровь хлынула на рубашку, в светлых глазах киллера отразился восторг и преклонение.       — Принимаю клятву верности.       Перевернула нож, взяла за лезвие и протянула ему.       — Больше ты никогда не пойдешь против меня. Не причинишь боли и не поднимешь руку. Иначе я тебя убью.       — Да, мадонна.       Наклонилась к нему.       — Слушай мой первый приказ.       И зашептала на ухо. Альфредо выслушал внимательно, кивнул, и тогда она выпрямилась и сунула руку в карман платья. Достала платок.       — Возьми и зажми рану. На кухне есть спирт, обработаем ее. Иди за мной.       Бледность Дино была заметна даже в темноте, Боб, казалось, тоже обалдел от происходящего, по крайней мере, сидел тихо и больше не рычал. Элизабет пошла к дому, Альфредо покорно последовал за ней, и только тогда мафиози очнулся.       — Это… Мисс Элизабет…       — А что такое? — ощетинилась она. — Разве при вступлении в организацию вы тоже не пускаете себе кровь? Не жжете лики святых?       — Это другое.       — Не другое. Не только вы не боитесь испачкать руки. — Элизабет повернула голову и с облегчением удостоверилась, что Джулиано исчез. — Зато теперь я спокойна.       — Мне придется доложить о случившемся боссу.       — Докладывай. Думаешь, он расстроится?       Дино промолчал и опустил голову. Колвин отвернулась и вошла на кухню.       Обработка не заняла много времени. Она перебинтовала раны и Альфредо, и Дино, закрепила повязки, заслужив благодарные взгляды, после чего Дино налил всем виски из фляжки. От алкоголя кровь быстрее побежала по венам, стало теплее и даже немного легче. Элизабет выкурила еще сигарету, пока Альфредо делился последними новостями из Нью-Йорка.       — Семья Перотто почти растоптана. Сам он в бегах, его лучшие точки разгромлены, а капореджиме убиты. Остальные уже подмазываются к Пьюзо, чтобы выйти из войны, даже Арбитр заговорил о мире. — Он цокнул языком. — Скоро в городе наступит мир.       Колвин облегченно выдохнула. Дамоклов меч, висевший над ней все это время, казалось, истончился и стал почти неощутимым.       Витто. Ты справился.       Вскоре Альфредо ушел. Дино тоже отправился спать, даже толком не попрощавшись, а Элизабет застирала окровавленные тряпки, вывесила высыхать и поднялась наверх, больше всего желая упасть в кровать и отрубиться до самого утра.       С нее хватит потрясений.