разбиваясь о холод твоих глаз.

      Аня приходит — почти прибегает — в столовую на ужин сразу же после сообщения Саши об их предстоящем столкновении; это было самое верное слово, потому что они не договорились ни о времени, ни о месте. Несмотря на то, что с самого утра Аня почти ничего не съела из-за прокатов и прочей злободневной суеты любого пооффесионального спортсмена, сейчас её желудок сводило судорогой далеко не от голода. Переживания легко сворачивали все её внутренности в тугой комок, завязывали в миловидный бантик, вытягивая остатки сил. Быстро взяв со шведского стола, организованного для олимпийцев, какой-то привлекательный на вид салат с курицей и вишневый сок, Аня села за столик в самом углу. Несмотря на довольно позднее время, абсолютно везде кучковались выступившие спортсмены; кто-то ел, кто-то просто общался в зоне отдыха или сидел в телефоне, удобно устроившись в кресле. Почти все что-то жевали, а Ане кусок в горло не лез. Салат, заправленный оливковым маслом, растаскивался по тарелке, визуально уменьшаясь в объеме. Из своего закутка Аня хорошо видела фигуристов и из других стран, но сама старалась не попадаться никому на глаза — слушать поздравления с победой, стремительно отнявшей у неё нечто более важное, не хотелось. Её место позволяло наблюдать, но при этом оставаться незамеченной; Саши нигде не было, хотя прошло уже больше десяти минут, и Аня уже начинала переживать. Неужели верить Саше не стоило, как и срываться по первому же ее призыву? Аня не могла так, совершенно не могла; ее душило чувство ответственности за свои поступки, а обостренное чувство справедливости только ухудшало ситуацию. Ане не нужны тысячи слов и сто одна роза, ей нужны рыжие волосы сквозь пальцы и смешно сморщенный в улыбке носик.       Саша, откровенно говоря, не очень торопилась спускаться из Камиллиного уютного номера; думая, стоит ли вообще идти, она пристально рассматривала идеально выбеленные стены по пути в столовую, пытаясь выявить в них наличие трещин — к счастью или сожалению, безуспешно. Саша уже довольно давно поужинала вместе с Камилой, и сейчас плохо соображала — на сытый живот никогда не удавалось думать хоть сколько-нибудь адекватно, потому что удовлетворённый организм был полностью расслаблен и не видел необходимости в том, чтобы продолжать мыслительные процессы. Может, отчасти из-за этого Саша, поддавшись приятным воспоминаниям, так быстро предложила встретиться, даже не подумав о том, готова ли на самом деле к этой встрече. Ноги сами стремительно вели её в нужную сторону, всё тело горело и ныло в ожидании. Голова от желания чувствовать тепло Аниных рук категорически отказывалась; Саше уже не пять лет и она не может так быстро отходить от потрясений. Саше восемнадцать, и ей хочется уткнуться носом в Анину шею, чтобы смириться с произошедшим, а еще домой — к маме и любимым собакам. Саша привыкла, что ходить к Ане — приятно и вовсе не трудно, но сейчас всё было по-другому, несмотря на то, что и Аня, и Саша оставались прежними. Саша все еще была непомерно вспыльчивой, а Аня хотела кутать ее в объятиях; Саша все еще сердилась на каждое серебро, потому что не быть лучшей для нее значило быть никем. Для Ани она всегда была лучшей, вне зависимости от того, как плохо они обзывали друг друга в горячке ссоры. Саша заходит в столовую, здоровается со всеми желающими и глазами ищет Аню. «Как обычно в углу», — чуть улыбается Саша, почти забывая о надрывном чувстве в груди и шагая в сторону одиноко стоящего столика.       — Привет, — Аня быстро привстает с диванчика и неловко мнется, не решаясь сделать ровным счетом ничего. У Ани сердце выпрыгивает из груди, глаза рассредоточено бегают по приятному лицу, пальцы в нервной судороге разглаживают несуществующие складки на толстовке. Ане страшно было сделать что-то не то, более того, даже невесомостью пальцев прикоснуться было страшно, будто Саша может взять и исчезнуть, раствориться в материи, остаться только внутри Ани — удушающим вакуумом. Саша, поддаваясь непонятному порыву, резко рушится на Аню почти всем своим весом, выбивая с ее приоткрытых губ выдох — то ли нервозный, то ли облегченный. Аня прижимает ее к себе настолько крепко, насколько хватает сил; хаотично гладит по спине и по голове,не заглядывая в чужие глаза. Аня знает, что Саше сейчас нужна поддержка не от нее, что все это неправильно и искореняюще для нее больно; Аня не хочет видеть затуманенность чужих глаз, зная, что на ее месте Саша представляет кого-то другого.       — Я не хочу сейчас ничего обсуждать. Не хочу наговорить тебе гадостей, чтобы потом жалеть, — на выдохе Саша сцепляет руки за чужой спиной в замок, считает до десяти, как советовали в интернете, а после поднимает на Аню голову. На удивление, Саша более спокойна; Аня же похожа на оголенный нерв, она напарывается всем израненным и чувствительным на безразличие в чужих зрачках. Аня тоже нервничала, Аня тоже давно не виделась с мамой и заслужила это чертово золото не меньше, чем кто-либо другой из одиночниц. Ане тоже до безумия хочется, чтобы за нее порадовались и пожалели — после награждения интернет кипит статьями о "случайной олимпийской чемпионке", и от этого досадно и не менее больно, чем Саше, у которой сейчас есть и поддержка, и любовь, и понимание. Саша считает нужным продолжить, потому что чем раньше недосказанность между ними сойдет на нет, тем больше будет вероятность того, что их общение стабилизируется и со временем вернется в привычное русло, — Нам нужно время. Мне нужно время, чтобы все до конца осознать и принять. Ты только не вини себя ни в чем, хорошо? — Аня натягивает улыбку, превозмогая ощутимый дискомфорт. Ане не стоило ожидать большего, не стоило лелеять робкую веру в то, что у Саши потребность в ней так же высока.

Саша не умела принимать места ниже первого, и Анина надежда на обратное разрушала их обеих. И выход был один — Ане из большого спорта. Или переход ее в танцы, кстати, как вариант, но Саша бы ни за что этого не допустила.

      — Да, — невпопад отвечает Аня, кивая, как болванчик. Она трясла головой нервно и мелко, и была больше похожа на одну из тех игрушек, которые ставили в машинах для забавы, — Это все? Ты не вернешься в номер?       — Вернусь, конечно, мне же никто не разрешит в фойе на коврике спать, хотя там довольно уютно, — Саша строит из себя дуру, но под пронизывающим взглядом Ани чуть качает головой; ее никогда не удавалось убедить двузначными ответами, и поэтому пришлось давать конкретику, — Нет, не вернусь к нам в номер. Наверное, до вылета нам лучше не общаться, — Аня понимающе кивает, в очередной раз попросту принимая Сашин выбор, а свой запихивая куда подальше. Саша, только Саша была её постоянным и извечным выбором, не зависящим от обстоятельств, дня недели и прогноза погоды, и поэтому даже сейчас она, отгоняя накатывающие противные слезы, молча смотрит вслед мелькающей в живой массе голубоватых и белых толстовок копне рыжих волос. В номере Сашу встретила Камилла.       — Где пропадала? Когда я вернулась от Глейха, тебя не было, — с лёгкой заинтересованностью вопрошает Ками, поднимая карие глаза на Сашу. У Саши в голове тут же мелькает слезливый взгляд Ани на награждении, от которого всё внутри холодеет. Саша продолжает нелепо таращиться в одну и ту же точку на лбу Валиевой, ведёт плечом, словно оно затекло, и чуть поджимает губы; пульс учащается, а вместе с ним и нежелание что-то чувствовать.       — Са-аш, ты чего зависла? Космос, я Земля, приём, как слышно? — смеётся Валиева, кидая в Сашу подушкой. Она старалась просто не думать о произошедшем и не менять ничего в своей жизни, Саше было бы неплохо у неё этому научиться.       — Ну все, Камилла, держись, — не успев поймать подушку на лету и получив ей смачную оплеуху, Саша подхватывает смех Камиллы, напрыгивая на неё со страшнейшим оружием в руках. Саше нужно отвлечься от разрушающе ядовитых мыслей об Ане и её невыносимо притягательных карих глазах, в которых раз за разом находилось смирение, терпение и вселенский покой.       Аня, зашедшая в номер, слышит за соседней стенкой бушующее веселье. Присоединиться ей бы однозначно не дали: все развлечения, зайди она в комнату, оборвались бы; но Ане до безумия сильно хотелось почувствовать хоть на ничтожное мгновение ту лёгкость, которая сейчас царила буквально в паре метров от неё. Сашин голос, такой далёкий и одновременно с этим невыносимо близкий, чуть охрипший от долгих сражений подушками, через гипсокартон бил по ушам и почему-то старательно, но так легко вспарывал Аню по швам. Аня, если честно, сама не понимала, как умудрилась сохранять на лице полное безразличие и саркастическую улыбку, здороваясь и обмениваясь парой приемлемых фраз со всеми, кто только хотел, до того момента, когда за ней звучно захлопнулась дверь люксового номера. Оставшись в одиночестве, Аня выключила сильную девочку и выпустила из рук телефон, который все это время до побеления костяшек сжимала в руках, съехала вниз по стенке и разрыдалась.       И дело, конечно, было не только в этой идиотской подслушанной сцене Сашиного с Камиллой баловства. Это был далеко не первый случай, когда после прокатов Саше нужно было время. Просто сегодня случилось, что Саша умудрилась проехаться практически по всем болевым точкам — так совпало.       Остановить поток слез уже было просто невозможно — Аня упорно и методично растравливала себя до долгожданного ощущения полного опустошения, потому что ковырять болячку приятно — до окровавленных шрамов по всему телу и дрожащих пальцев.       Аня предельно сильно растягивает губы в улыбке, лишь бы не дрожали. По спине вальсируют замороженные змейки, бьют ледяными хвостами на раз-два-три и оставляют на коже ярко-алые полосы. Этот разговор в столовой окончательно вымотал ее, выпотрошил и вывернул наизнанку, оставляя мерзостное ощущение под ребрами. Аня честно пытается привести себя в полный порядок, привычно держать нейтрально-приветливое лицо, улыбаться каждому с высоко поднятой головой, но в этот раз получается откровенно плохо. И что-то долго капает-капает, стекает обжигающей патокой на острые ключицы, такое горячее; и кажется Ане, что на теле останутся борозды, глубокие-глубокие и выеденные горечью, сошедшей из-под ресниц. Аня резцами давит на кончик языка, закусывает внутреннюю сторону щеки и до дискомфорта сжимает губы, пытаясь остановить бегущие ручьями слезы.       Сравнение в голову приходит неожиданно: Аня же совсем как тот механизм из рекламы каких-то волшебных батареек с непозволительно долгим сроком службы, заведенный когда-то давным-давно и все никак не разряжающийся: кнопку питания, кажется, выключить забыли — А то и вовсе разместить на устройстве. Аня была как злосчастный вечный двигатель, как сбитая хакером программа, напрочь заглючившая в выполнении поставленной ей задачи, как прибор, работающий чисто на автомате, по рефлексу, без особого выбора к чему-либо. Аня себя обязанно-привязанной чувствует, ощущает и, черт возьми, не живет.       Саша всегда приходила к ней за помощью, Саша всегда искала лишь более удобный и выгодный вариант, Саша никогда по-настоящему с Аней не была. Они как две глянцевые картинки с обложки журнала, только Саша, серьёзная и решительная, в середине книжки для модниц, а Аня абсолютно и неописуемо красивая, украшала бы первые страницы. Предвзятость Аню всегда раздражала; да, она не дотягивала до Саши мышечной массой и набором квадов, но она была ничуть не хуже от этого. Её изящество на льду приковывало глаз, радовало его пресловутой органикой и эстетичностью.       Аня ладони в кулаки сжимает непроизвольно – кажется, еще немного, и рваные полосы от ногтей прорежутся кровавыми стежками царапин. Всё это бесит, но ровно до тех пор, пока она каждый раз не встречается взглядом с чужими глазами цвета дождливого утра. Совершенно искренними, которым хочется верить — которым Аня верит. Сердце, предатель, неровный ритм выстукивает, срывается.       Аня сейчас исключительно разбитая, потерянная в собственных «почему?», отчаянно нуждающаяся в поддержке, но так упорно это отрицающая. До последнего, да победного; до тех пор, пока внутри резко не становится настолько плохо, что появляется ощущение, будто выворачиваются, меняются местами и кое-где рвут тонкую оболочку человеческой кожи кости. Ощущение, будто незримо ломается под ребрами что-то очень-очень важное, осыпаясь глухой болью, эхом отчаяния касается стенок желудка, исчезать вряд ли собирается.       Саша же сияла умением «все держать под контролем», пылкой самоуверенностью и даже едкой, возможно, защитной саркастичностью, как начищенный трудолюбиво чайник. Только вот Аня прекрасно видела, что за притворно-блестящими стенками внутри все так же, как и у обычного человека, кипит, переворачивается и, кажется, выплёскивается через края горячими слезами.       Для всех Аня была сейчас самым счастливым человеком во вселенной, живущим без пресловутых трудностей, словно в земельном раю, но себя обманывать выходило критически плохо. Анина жизнь была чем-то похожа на нескончаемую пьесу, поставленную в театре одного актера — зрители верили и восхищались, а она сама знала четко прописанный сценарий, где все не так радужно, как на сцене. Но её оболочка, красивая и такая естественно-живая, всегда оставалась целой, неизменно прекрасной и независимой; казалось, что если по улице будет идти торнадо, и навстречу ему зашагает почти бесшумно Аня, то она пройдет сквозь него и ничего, даже в причёске, не всегда идеальной, не изменится. Но быть константой в мире, состоящем из чертовых переменных — сомнительное удовольствие.       Аня, на удивление, довольно трезво понимает, что она все ещё маленькая девочка с бесконечной океанской солью вместо внутриутробных рыданий, и спасение ей выпадет едва ли, поэтому нескончаемо долго смеётся, оглушая звоном отголосков саму себя.       Аня — чертово не идеальное совершенство, потому что так прописали ей с детства. Аня теряет себя в белом шуме телевизора и стылых взглядах прохожих, ломается кратко, всполохами, спутанными волосами, порванными струнами.       Аня думала, что это быстро пройдет, но истерика не проходит ни капельки даже через пару часов, когда за стеной уже все уснули.       У нее летят предохранители, и единственное, во что она всё ещё верит — их с Сашей примирение.