разбиваясь о холод твоих глаз.

      Оставшееся время в Пекине проходило напряжённо, но на удивление быстро; после довольно неудачных для Ани показательных выступлений все её силы были окончательно утрачены. Будучи в подвешенном состоянии после бессоной ночи, проведённой за самоистязанием, она несколько раз упала и совершенно точно набила пару огромных синяков, неудачно сгруппировавшись перед одним из заваленных прыжков. Саша же была хорошо отдохнувшей и относительно спокойной после вечерних посиделок с Камиллой, и все вышло гораздо лучше и чище, чем во время самой олимпиады.В последний день перед отъездом их наконец вывели в город, и даже несмотря на то, что из-за ограничений все было довольно строго, увидеть что-то за пределами катка хотелось до безумия. Саша ходила поникшая и задумчивая, в основном поодаль от их небольшой группы или рядом с Камиллой, периодически перекидываясь с ней фразами, которые при всём желании Аня не могла услышать как минимум из-за маски, надетой на Сашином и лице. Аня держалась плохо, ежесекундно почти порываясь посмотреть в сторону Саши; отвлекалась, как только могла: на ломаном английском пыталась выпытать у экскурсовода как можно больше информации, с почти живым интересом разглядывая все вокруг. Они до вечера ходили по шумным улицам, закупались сувенирами и злостно нарушали диету, пробуя еду в уличных забегаловках. Когда стемнело и приближалось время отлёта, от конечной точки экскурсионного маршрута их небольшую компанию забрал заказной автобус, в который уже были загружены их вещи.       Аня с Сашей сидят не вместе, но их разделяет лишь проход между креслами — обе сидят ближе к нему, Саша в компании Дудакова, Аня с Валиевой. Аня смотрит в окно какое-то время. Оно лениво ловит смазанные блики фонарей, освещающих небо, сливовыми сумерками растекающееся вокруг — с каждой минутой становится ощутимо темнее. Остатки холодного зимнего солнца растекаются по нему темно-алым, борющимся за своё существование, кровавым цветом. На улице стылый ветер разгоняет прохожих по домам; они противятся, не желая расходиться, стекаются пестрыми толпами вниз по проспектам, перебегают дорогу в неположенных местах. Робкими прикосновениями он пробирается неторопливо под одежду, разбегасясь по спине сотнями неказистых мурашек. Холод убийственно медленно выедает свое место там, где считает действительно нужным это сделать. Несмотря на то, что сейчас вечер четверга, в Пекине все гуляют и отдыхают, словно устроив себе перед выходными маленький перерыв. Люди громкие, от них оглушительно звенит в ушах и неприятная тяжесть в голове. Люди счастливые, и у них этого не отнять — улыбки въелись на угрюмые лица, и каждый раз, когда ощущения были особенно паршивы, вокруг все были довольны жизнью. Люди по этой же причине совершенно хладнокровные и безразличные, зачем им напрягаться ради чьего-то блага, если все и так лучше некуда? В черноте мелькают неоновые вывески, мозолящие глаз, и Аня устало отводит взгляд, разворачиваясь почти на бок — настолько, насколько позволило кресло.       Саша тоже смотрит в окно, слушая что-то в наушниках. Огромный город сурово хмурится, кашляет выхлопными газами, дымом сигарет, срывающимся с губ случайных прохожих. Провода вспарывают небо изломанной геометрией. Бетонные коробки высотных зданий расплываются в тонированных стеклах.       Аня искренне верит в любовь и немного — в людей; Саша верит в то, что если очень сильно хотеть и работать на результат, то он обязательно будет. И ни одна из них не представляет, что будет с их отношениями дальше, но обе точно знают, что если всё это кончится, то в конце им обязательно будет больно — вместе и каждой в отдельности. Да что там в конце — им уже больно.       Аня и Саша всегда были слишком разные, но от этого лишь сильнее друг к другу притягивались, как противоположно заряженные частицы. Аня и Саша всегда были слишком похожи, и от этого в голове случался диссонанс — как в них может уживаться столько схожестей и различий?       Аня смотрит на Сашу — на рассредоточенный взгляд, бегающий по пейзажу за окном, на красивые руки с тонкими пальцами, крепко сжимающие телефон, на красивый профиль. Аня знает, что нужно прекращать с этой одержимостью, но совершенно точно не может. Не хочет гораздо больше, чем не может. Саша заправляет за ухо непокорные рыжие пряди, мимоходом очерчивает контур скулы и снова возвращает руку на колено. Аня через силу отворачивается, ещё больше растравливая себя, забирается на кресло с ногами.       В аэропорту им быстро раздают билеты, потому что опоздание уже по классике; а ещё говорят садиться исключительно по ним, потому что бортпроводники обещали какую-то строгую проверку с баснословными штрафами за малейшее несоблюдение правил. У Саши и Ани, конечно, места рядом — билеты ведь были куплены ещё до олимпиады, и никто не мог и предположить, что все будет именно так, как произошло. Первые пару минут Саша ради приличия ноет, выпрашивая у Дудакова другой билет, но делает это словно с нежеланием действительно добиться результата. Саша прекрасно знает, что Аня боится летать, и при взлёте нужно сжимать её руку до ужасающе сильной боли, чтобы хоть как-то отвлечь. Саша ещё лучше знает, что рядом с ней Аня не боится ничего.       — Спасибо, что все-таки села со мной, — Аня старается улыбаться широко-широко, чтобы Саша вдруг не подумала, что что-то не так. Саша же видит её насквозь; дрожащие губы, вздернутые вверх, не имеют ничего общего с Аниной улыбкой. Саша кивает, чуть улыбаясь в ответ, а после занимает своё место, так и не сказав ни единого слова. У нее как будто исчерпался лимит социальных контактов; за последние пару дней она была чрезвычайно эмоционально перегружена, и теперь, кажется, не очень любила говорить.       Аня сидит, вытянувшись ровно по струнке в кресле и боясь элементарно дышать — лёгкий трепет вздымающейся груди Саши она улавливает боковым зрением. Напряжение, висящее в воздухе, казалось, помешает самолёту взлететь; его концентрация в воздухе была слишком превышена. Саша расслабленно кладёт ладонь поверх чужой, согревает ее, мелко дрожащую то ли от страха, то ли от холода своим теплом. Саша резко убирает между ними подлокотник, понимая, что в борьбе со своими чувствами тоже проигрывает, и тоже, как бы это не злило, Ане. От Ани всё ещё пахнет весной и вишневой свежестью, кружащей голову; Аня с холодными руками и подрагивающими пальцами обжигает лучше свежего кипятка, и Саша, едва слышно всхлипывая, зарывается носом в её волосах, пробирается сквозь них к шее.       Аня вполне привыкла к роли подушки безопасности; Саша, дрифтующая даже на плавных поворотах и слетающая с тормозов при любой удобной возможности, нуждающаяся в ней и настоящая — по-настоящему разбитая — теряла смысл повествования, путаясь в своих мыслях. Аня сжимала её крепко, пробиралась ладонями под футболку и охлаждающим компрессом оставалась на пояснице, ноющей от необходимости сидеть. Аня знала, что они не заговорят об этом ещё долгое время, Аня знала, что завтра в Хрустальном они, скорее всего, даже поздороваются с огромной натяжкой, но Аня ловила чужие вздохи, рассыпаясь от горячности их хозяйки; Аня не в силах была сопротивляться, каждый раз сдаваясь Саше с большим желанием и рвением, чем в предыдущий.       Саша впервые за последние пару дней спокойно уснула, пока Аня тихо намурлыкивала ей колыбельную и пальцами успокаивающе перебирала волосы. Они не говорили, потому что знали, как легко разрушается интимность подобных моментов и как трудно возращается желание их после этого возобновить. От друг друга им всегда хватало немого присутствия.

У них на двоих один колючий плед, один пульс и совершенно точно одно дыхание; у каждой — немое обожание и ненависть, мешающаяся адским коктейлем в кровяном растворе. У них обеих есть только восемь с небольшим часов, чтобы по-настоящему показать друг другу значимость и ценность своих чувств, прежде чем они снова разойдутся в идиотском молчании на неопределённый срок.

      В шесть двадцать они в Москве — снова ломают комедию и идут по разные стороны от тренеров, чтобы не пересекаться израненными взглядами. Забитые и усталые мышцы даже не воют; их едва ли хватает на то, чтобы жалобно и тоненько скулить. Предстоящая тренировка воодушевляет, потому что дома всегда работается легче и лучше вне зависимости от степени усталости и иных внешних факторов воздействия.       Утренняя Москва богата на пробки, но благодаря огромному количеству багажа их не вынудили ехать на метро и всё же заказали автобус. В этот раз Аня и Саша сидели максимально далеко друг от друга, буквально в разных концах; Глейхенгауз о чём-то весело переговаривался с Дудаковым, Камила досыпала, вальяжно раскинувшись на двух сиденьях всём своим маленьким тельцем. Только безумно длинные ноги не поместились, и их пришлось чуть согнуть. Этери Георгиевна по обыкновению громко ругалась с еле ползущим по загруженному шоссе, но ни в чем не виноватым водителем, убеждая его в необходимости поторопиться — молодой парень краснел, судорожно кивал, но отговаривался, как только мог. Они уже больше пятнадцати минут спорили о том, что нужно было свернуть в какой-то закоулок, чтобы объехать пробки.       — Этери Георгиевна, при всём моём уважении, ну не могу я поехать по их крышам! — довольно неприятным, слишком высоким для юноши тембром, отвечал ей молодой человек.       — Боже, понаберут же кого попало! Говорила по-русски, что надо ехать в объезд, где пусто, по платной дороге, нет надо было сэкономить сто рублей, но собрать все пробки! — парень настолько бесстрашный или некультурный, что умудряется даже перебить, точно не зная, чем обычно это заканчивается.       — Но навигатор говорит, что там загруженность ещё больше! — старательно отпирается молодой человек, окончательно выводя Этери Георгиевну из себя. Она красиво и громко ругается на грузинском, вызывая у Ани улыбку, а после разъяренным взглядом смотрит на наглого паренька.       — Я лучше любых навигаторов знаю, где и как доехать по-человечески! — в тысячный раз повторяет женщина, с рыком задвигая шторку, разделяющую салон и водителя, Этери готова поклясться, что слышала облегчённый вздох. До Хрустального они всё же добираются — пусть и под недовольства Этери, всё ещё возмущенной наглостью попавшегося им водителя. Немного опоздав, девочки в спешке переодеваются и отправляются на раскатку, потому что на сегодняшнем льду им предстоит отрабатывать прыжки.       Саша, угнетенная возвращением домой без победы, распрыгивала двойной аксель; Аня, вроде воодушевленная скорой встречей с близкими, раскатывала свои шаговые дорожки. Камила тоже занималась чем-то важным, потому что в противном случае ей уже наверняка бы влетело от зоркой Этери, не сводящей с олимпийской троицы мертвенно цепкого взгляда.       Когда дело доходит до серьёзных прыжков, Сашины приземления чистые, отточенные и уверенные, совершенно не выдающие внутреннего беспокойства. Аня валится сначала с сальхова, злостно пинает бортик; неудачно заходит на аксель, приземляясь почти на задницу, вместо лутца делает флип из-за неясностей в ребре. Аня падает снова и снова, покрывается морозно-белым слоем ледовой пыли и рвано дышит в перерывах между прыжками — не от того, что сбилось дыхание, а от элементарной злости. Аня так отчаянно и старательно убеждала себя в том, что рада вернуться домой, насильно душа самое тёплое и настоящее, подразусевающееся под этим словом; только в Сашиных объятиях она была по-настоящему дома. Когда Аня спотыкается на перекидном, под высокими потолками Хрустального эхом раскатывается голос Тутберидзе. Саша наблюдала, Саша оценивала и делала свои выводы, в очередной раз что-то сопоставляя и подчёркивая — Аня никогда, никогда не падала просто так, и её состояние волновало, как бы странно и трудно не было это признать.       — Ань, что такое? — на удивление тихо и относительно спокойно спрашивает Этери, мягко поглаживая ладонью чужое плечо, — Ты сама не своя. Что-то не так? — Аня ладонями приглаживает растрепавшиеся волосы, вымученно улыбается и пожимает плечами в нерешительности. Этери уже извинилась перед ней за то, что оставила в одиночестве даже с золотом, и поэтому думала, что всё тревожащие факторы были устранены.       — У меня месячные просто начались, — нарочно громко, чтобы никто не был удивлен резкой потере дееспособности. Саша, проезжающая мимо, морщит нос, потому что в задумчивости чуть ли не впечатывается в бортик после приземления; у них с Аней уже давно совпадали циклы, и сейчас она явно что-то недоговаривала. К тому же, месячные никогда раньше не были причиной для плохой продуктивности. Этери подозрительный взгляд не скрывает, чуть дергаясь одну из бровей вверх. Это выражение лица уже не пугало так сильно, как в детстве, но однозначно прошибало на мурашки; Аня научилась Этери недоговаривать, потому что обмануть её было совершено точно невозможно. Она, как сканер в рентгене, считывала все до мельчайшей подробности, не пропуская мимо ни одной детали.       — У тебя же перед Пекином только были, что ты мне рассказываешь? — с огромной долей уверенности в собственных данных говорит Этери, внимательно следящая за всем, что касается здоровья ее собственных спортсменок.       — Сбились из-за стресса, наверное, — обыденно возражает Аня, как можно быстрее отъезжая от бортика. Этери не то, чтобы верит; просто решает отложить этот разговор на чуть более позднее время.       И плевать, что никакие месячные у неё не сбивались, а единственной проблемой, изнуряюще насилующей мысли и тело, уже третий или четвёртый день подряд была Саша. Саша набатом стучала в голове, отыгрывая в висках самые причудливые партии, чтобы Аня с ума сходила от мигреней; Саша скрежетом лезвий крошила лёд, выбивая изящной грацией прыжков остатки воздуха из лёгких; Саша была готова щелчком пальцев подчинить себе любого, кто только был в трезвом сознании, и это сознание туманилось её искрящимся образом; Саша назойливыми уведомлениями оставалась в непрочитанных и тревожностью в груди — вдруг было упущено что-то важное?       Сама Саша явно догадывалась о том, что Аня не послушала её просьбы и не находила себе места, когда видела её унылый взгляд.