Уличная магия

      Изменения происходили так медленно, что она сначала не заметила этого. Прошли дни, и Шайло начала думать, что предупреждения Полли и Томаса были преувеличены. Полицейский, приехавший допросить её, не был особенно вежлив, вынуждая её рассказать о гнусной любовной связи, в которую они с Томасом якобы были вовлечены. И судя по злому блеску в глазах, когда он просил её всё больше и больше явных подробностей, он спрашивал больше, чем на самом деле считал нужным или уместным.         В пабе и вокруг Смолл Хита всё, казалось, оставалось прежним. Те же лица приходили и заказывали напитки, те же работники, которых она встречала на пути к своей квартирке и обратно, встречались с ней глазами и снова отводили взгляд, а Шелби продолжали своё дело. Теперь к ней и Томасу стали пристальнее присматриваться всякий раз, когда они взаимодействовали, но это было достаточно легко игнорировать, тем более после замечания Полли о том, что Томас не был известен своими внешними проявлениями привязанности или эмоций. Им не нужно было притворяться, что они держатся за руки, целуются или обмениваются страстными взглядами через переполненную комнату, чтобы люди поверили, что они спали вместе.         Однако постепенно девушка стала замечать некоторые моменты. Маленькие нюансы. Теперь, когда мужчины заказывали напитки в баре, вежливость исчезла: «Пожалуйста» и «Спасибо, мисс» становились всё реже и реже. Монеты сразу падали на стойку вместо того, чтобы быть переданными в её протянутую руку. Она чувствовала чужие острые взгляды на затылке, когда работала, слышала шёпот, который с каждым днём становился всё громче и смелее.         Но всё сразу утихало, когда Шелби были в пабе. Ни один из них не был достаточно смел для этого, а Шайло была слишком горда, чтобы рассказать об этом Томасу или Полли, опасаясь, что это создаст впечатление, что она просит помощи в том, чтобы справиться с беспорядком, который она сама устроила. Она сможет это вынести, перетерпеть все эти шёпоты, грязные взгляды, и кличку «шлюха Шелби», которые не сдерживали в себе глубоко пьяные посетители в особо поздний час.         Но вскоре после слов последовали руки и глаза, мужчины вытягивали шеи, чтобы мельком заглянуть в разрез её блузки, когда девушка наклонялась, чтобы поставить пинту на их стол. Они стали ронять пустые стаканы на пол, чтобы увидеть, как ей приходится наклоняться, становиться на колени или на четвереньки, чтобы убрать беспорядок. Шайло стал преследовать их издевательский смех, который теперь не утихал весь рабочий день. Они даже начали пытаться щупать её, зажимая между столами, когда она разносила напитки, пока Гарри, наконец, не заметил это и не приказал ей оставаться на посту за барной стойкой, так как он берёт на себя дежурство по обслуживанию столов.         Однажды днём, в понедельник, когда Гарнизон обычно был максимально пуст, мужчина по имени Бенсон сумел загнать её в угол, сжимая рукой грудь девушки так сильно, что она почувствовала, как образуются синяки, пока его другая рука пыталась залезть ей под юбку. Шайло извивалась, боролась и толкалась, но мужлан явно превосходил её по силе. Паника охватила её, дыхание спёрлось, а в глазах выступили слёзы, затормаживая Шайло. К её счастью, в бар вовремя вихрем ворвалась группа мужчин с канала, что отвлекло Бенсона на достаточно долгий момент, позволивший ей выскользнуть из его грязных рук и спрятаться в кладовой. Она ненавидела себя за слёзы, но не могла сдержать страх, гнев и неуверенность в том, что делать дальше.         Она сдалась, пообещав себе всего десять минут слабости, всего десять минут, чтобы прочувствовать всё то, что она сдерживала неделями, здесь, в кладовке, где она могла бы побыть одна. Рыдания сотрясали её, когда девушка свернулась калачиком в углу комнаты, чувствуя себя то лучше, то хуже, пока темнота и мускус комнаты успокаивали её. Когда десять минут истекли, девушка встала, вытерла лицо, пригладила волосы и поправила одежду, расправляя юбку и застёгивая блузку, которые смялись в момент, когда она выбыла из строя, не в силах дольше бороться с коротким мигом одиночества. Шайло вышла из кладовой, широко расправив плечи и притворяясь уверенной, хотя больше не верила в это.         А потом она врезалась прямо в Томаса Шелби.         — Извините, мистер Шелби. — Сказала она тихим голосом, опустив голову. Его присутствие в пабе было одновременно благословением и проклятием. Присутствие Томми означало, что посетители будут вести себя прилично, всё ещё желая побеспокоить её, но не желая пересекаться с Острыми козырьками. Его присутствие, однако, также означало, что теперь, когда она была слабее, после истерики, ей придётся сдерживать себя ещё больше. Шайло знала, как выглядит с красными, опухшими глазами и гневными следами на шее и запястьях от больших, грубых рук Бенсона. Когда она взглянула на Томаса, то поняла, что он тоже это заметил.         — Андерхилл, со мной. — Проинструктировал он, не оглядываясь назад, чтобы увидеть, следует ли она за ним, пока он шёл в небольшой офис Гарнизона.         Он закрыл за собой дверь и повернулся, чтобы рассмотреть девушку более внимательно.         — Тебе сделали больно. — Он схватил её за запястья, отметив отчётливые следы пальцев на её предплечьях.         — Ничего страшного. — Сказала она, отводя глаза и выдёргивая руки из его хватки.         — Андерхилл, ты думаешь, я дурак? Я вижу, что происходит. Более того, Гарри сказал мне, что это происходит уже несколько недель.         — Неважно, кем я тебя считаю, это не твоё дело. — Она смогла сдержать насмешку.         — Не моё дело? Этот паб — часть моего бизнеса, как и всё, что в нём происходит.         — Так разве ты не должен уже знать, что происходит?         — Да, я уже знаю. Я хочу услышать это от тебя. — Кивнул Томас, его глаза были такими же ясными и бесстрастными, как всегда.         — Мужчины в пабе теперь видят во мне шлюху и относятся соответственно. Но я могу с этим справиться. — Сказала Шайло, оборонительно скрестив руки на груди и вызывающе вздёрнув подбородок.         — Сейчас они стали причинять тебе боль. Это уже не просто слова и сплетни.         — Я всё ещё могу справиться с этим.         — Я могу поговорить с мужчинами, сказать им, что тебя не следует беспокоить. — Сказал Томас, в ответ скрестив руки на груди, глядя на неё сверху вниз.       — Нет! Ты не понимаешь — если я пущу тебя туда, где ты скажешь им оставить меня в покое, то я проведу остаток своих дней здесь, будучи ничем иным, как собственностью Томаса Шелби. И как только ты уйдёшь, я снова стану честной добычей — хуже того, для них я буду удостоена чести быть пойманной, потому что в их глазах я буду бедной, жалкой, загубленной девушкой, которая позволила себя соблазнить и была брошена к чертям собачьим, как только ты нашёл себе достойную пару, — она вздохнула. — Ты можешь не понять, но…         — Я понял тебя.         Это оборвало её.         — Что?         Томас помолчал, собираясь с мыслями.         — Ты хочешь стоять здесь на собственных ногах. Ты горда, тебе не нравится показывать слабость, и ты, должно быть, позволишь себя сломать, прежде чем покажешь трещину. Я прекрасно тебя понимаю, Андерхилл. Но я также понимаю, что это не твой город, и это не твои люди. Бирмингем суровее всего, через что ты прошла раньше.         Она открыла рот, чтобы возразить, но он продолжал говорить.         — Я знаю это место. Я знаю, как оно работает. Ты можешь продолжать латать эти трещины в своих стенах, но Смолл Хит будет продолжать создавать новые, пока в конце концов ты не сломаешься. Теперь ты можешь либо позволить мне помочь тебе, прежде чем это произойдёт, либо покинуть город прямо сейчас с тем, что у тебя есть, но я буду позволять тебе продолжать выдерживать эту бурю.         — С чего тебя вдруг волнует моё благополучие? — Шайло усмехнулась.         Томас закатил глаза, и Шайло не могла сдержать искру гордости, которую она почувствовала от того, что наконец-то получила от него знак эмоций.         — Это про тебя, Андерхилл. Люди там уже думают, что ты моя женщина, нравится тебе это или нет. Это было твоя собственная идея, так что, блядь, не смотри на меня так из-за этого. Но в том виде, как сейчас обстоят дела, мужчины думают, что им сойдёт с рук приставание к моей женщине. А это значит, что они думают, что может сойти с рук и беспокойство меня. Я не могу отступить и позволить тебе разобраться с этим самостоятельно, потому что я должен показать им, что я не потерплю, чтобы они действовали против меня или моих людей. Итак, мне нужно, чтобы ты сказала мне, кто именно сделал это с тобой, чтобы показать всем пример, как и что я делаю с такими людьми. Или же я приду сюда в пятницу вечером и скажу каждому мужчине в Смолл-Хит, что ты принадлежишь мне и находишься под моей защитой. Выбор за тобой.         Шайло кипела, её руки сжимались и разжимались, когда она смотрела на мужчину рядом с ней. Недели приятного общения сделали её глупой, заставили забыть, каким человеком он был на самом деле.         Она могла быть гордой, но Томас был ещё хуже, потому что был готов сжечь каждый мост, по которому он шёл, ради одного фута земли, который он мог получить.         Отлично. Будь по-твоему, Томас Шелби. Как он сказал, это был её выбор, и она знала, что он за человек, и как это повлияет на окружающих. Её признание было единственной причиной, по которой полиция ей поверила. В конце концов, какая женщина пойдёт на такое ради мужчины, которого она не любит?         Чёртова идиотка, видимо. Упрямая, гордая идиотка, которая не заботилась больше ни о чём, кроме того, чтобы произвести впечатление на Томаса Шелби.         — Бенсон.         — Бенсон?         Она махнула рукой на своё лицо, шею, запястья, которые сверкнули уже образовавшимися синяками.         — Бенсон сделал это. Как раз перед тем, как ты пришёл сюда. Он не… — слова застряли у неё в горле. — Он не продвинулся дальше нескольких сжатий. Но он пытался. Если тебе нужно доказать своё господство, то только с ним.         Томас одарил её долгим, испытующим взглядом, прежде чем кивнул и вышел из комнаты, оставив её с грызущей ямой в животе.         На следующий день Бенсона нашли плавающим в реке с порезанным лицом.         После этого никто не смел сказать о ней недоброго слова.