cold in my professions, warm in my friendships

Март наступил. Скандальный и кроткий, крикливый, заносчивый, хохочущий и скромный. Чудовищно громкий и тихий-тихий. В наш город пришёл март. Хотя, скорее ворвался с ноги и разогнал всех птиц, так что те поднялись с кустов и деревьев и проснулись от зимней печали. Тринадцатое марта; я иду по проспекту, прыгаю через лужи и думаю обо всем: об Александре и его улыбке, об этой глупой курсовой, которую я должен писать; о том, что солнце греет, а на улицах все ещё снег. И о том, что пришёл март. В марте всегда так бывает: солнце греет, а руки мёрзнут. Пальцы краснеют, так что руки то и дело убираешь в карманы – погреться. Я переступаю через сугробы. Ботинки у меня рваные, мама обязательно ругалась бы. Но это гранж, мне даже нравится. Только вот в сугробы все равно лучше не наступать – ноги сразу промокнут. Солнце совсем не слепит глаза, хотя и греет; я ощущаю его тепло. Пришёл март. Теперь вечером светло-светло. Вот и сейчас, я иду по улице после университета, на часах почти шесть – а небо голубое. Захожу в магазин. Сразу иду в конец – к отделу с молочными продуктами, и беру сырок по акции. Клубничный. Сделаны они из какой-то дряни, – иначе отчего бы они были такими дешёвыми? – но меня это почти не волнует. Зато они сладкие, сырки эти. Да и немногое ты можешь позволить, когда до стипендии ещё далеко, а у тебя ни гроша в кармане. Стою на кассе. Какая-то девочка, стоящая рядом с мамой передо мной, внимательно меня разглядывает. Я в ответ разглядываю её. Почему все дети такие серьёзные? Так разглядывает меня пристально, а сама сжимает в ручках игрушечную лошадку. Не трону я твою лошадку, не бойся. Выхожу из магазина. Сырки по акции – это как повод жить. Этот приторный химозный вкус, он как... как смотреть рассвет летом, непременно после бессонной ночи. Вроде бы и спать хочется, и голова болит, а все равно так хорошо-хорошо на душе, потому что ты сидишь и смотришь рассвет, и кругом лето; и на душе твоей сразу лето, и в мыслях – лето. Вот так это ощущается – после долгих пар купить себе клубничный сырок по акции. Снова иду по проспекту. В наушниках играет что-то очень весеннее. Какая-то девушка поёт про то, что бросила институт, а вокруг цветут тюльпаны и шумят берёзы, и что все у неё будет хорошо. Я ей верю. Верю, что и у меня все будет хорошо. Безмолвно подпеваю песне. Я улыбаюсь самому себе: в мысли снова прокрался Гамильтон. Мы завтра с ним увидимся после учёбы. Пойдём вместе в сквер, он угостит меня чаем и мы долго-долго будем разговаривать и держаться за руки, обниматься и снова разговаривать. Он у меня такой хороший, Александр. Так сильно меня любит, и все боится, что я его брошу, дурак. А я его ни за что не брошу. Сырок очень приторный. И солнце светит, и руки мёрзнут, и я иду по проспекту и слушаю очень весеннюю песню. Обычно я сворачиваю с дороги и спускаюсь в метро, но сейчас что-то нашептало мне на тысячу голосов, что в метро можно и не спускаться. Можно не лишать себя мартовского солнца. В наш город пришёл март. Я доедаю клубничный сырок и думаю о Гамильтоне и о весне. О курсовой больше не думаю – очень надо. Март наступил. Домой поеду на автобусе.