одиннадцатая заповедь

Домашнее задание и изучение нового языка помогают хотя бы на немного отвлечься, уйдя с головой в рутинные задания на пару дней. Бетти всё ещё знает, что что-то (а может и абсолютно всё) идёт не так, и непонятный груз в груди напоминает об этом, когда она видит своих одноклассниц или, что ещё хуже, кого-то из преподавательниц. С каждой из них отношения так себе. Она злится на Хейзел, завидует её громким подружкам, наверняка разочаровывает всех учительниц, миссис Гудман и даже их священника своим поведением и проигрывает по всем фронтам. Как бы хотелось сделать всё проще. Как бы хотелось ничего не портить, пытаясь хоть в чём-то разобраться. Она всегда могла высказаться и открыться на исповеди, но в последний раз из неё и слова нельзя было вытащить, да и никому особо не было дела. Неужели никто больше не поможет ей найти верный путь? Она всё ещё держится на расстоянии от Хейзел, но чужие слова застревают в голове, стоит посмотреть в её сторону: «Тебе пойдёт на пользу изучить её чуть ближе». Будто в этой дурной голове есть, что изучать. Бесполезно понимать, о чём думает Хармон, потому что она не думает в принципе. К тому же, совершенно не хочется соваться в компанию из едва знакомых девушек только с целью их изучить. И Бетти даже учится игнорировать Хейзел, которая понемногу теряет к ней всякий интерес: не лезет болтать и помогать, когда этого от неё никто не ждёт, и помощь вообще-то не нужна. Но Кливз всё ещё страшно и странно. Как будто за эту неделю неудач всё, что было ранее, потеряло значение и перепуталось. И теперь ей надо заново понимать, что она и что ей надо делать. Видимо, проблема была и не в Хейзел, просто только она смогла пробудить в Бетти что-то злое, чему она не давала воли. Бетти спит плохо, слишком плохо. Каждую ночь к ней приходят кошмары. Ей снится миссис Гудман. Она смотрит с таким ужасным презрением, а потом начинает смеяться. И Бетти знает — она смеётся над ней. Над её глупостью, над неспособностью понять и принять собственные переживания. И над тем, какой падкой Бетти оказалась перед грехами. И перед грешницами. А потом она видит Хейзел. Она смотрит на неё с таким же презрением. — Глупая, — хохочет она. — Ты глупая. Я ненавижу тебя. Все тут ненавидят тебя. Ненавидят твою слепую наивность. Ненавидят то, как ты притворяешься хорошей девочкой. Ты не такая, Бетти. Мы видим тебя насквозь. Ты даже хуже меня. Все смотрят на неё, не отводя взгляда. Они все знают. Знают о ней всё. И они презирают Бетти. Кливз вскакивает, когда на улице ещё темно. Ей страшно, действительно страшно. Всё выглядит таким реальным. И кажется, что все действительно говорят об этом за её спиной. Пару минут уходит на то, чтобы унять стучащее сердце. Ещё двадцать на то, чтобы попытаться уснуть обратно, однако потом Бетти отчаивается и бросает все попытки. Она зажигает лампу, слабый свет бьёт ей в глаза. В тишине она открывает окно. Вообще-то в их школе не редкостью были решётки на окнах, но у спокойных учениц их снимали, и Бетти была за это крайне благодарна. Благодарна за прохладный осенний ветер, который охлаждает её тело и будто делает легче воспаленному тревожному сознанию. Она молится. Долго, и в какой-то момент с заученных речей переходит к простым фразам. — Мне не спится, — тихо шепчет она. — И я не понимаю, что происходит. Она знает, что не должна бояться Господа, но ограничивается лишь несколькими фразами. Как и на исповеди, слова даются ей с непосильным трудом. Она хочет сказать больше, но боится осуждения Всевышнего. Боится, что и Он разочаруется в ней, ведь причин хватает. Ночь — её нелюбимое время. Время, когда людям положено спать, а не видеть жуткие кошмары. А если кто-то отходит от правил и находит занятие более интересное, чем сон, ничего хорошего не выходит. И ничего хорошего не выходит из того, что Бетти достаёт из тумбочки толстый словарь и открывает на той странице, где лежит непонятный листок. В глубине души она надеется, что там ничего не будет. Может какая-то заметка, глупый рисунок, чей-то конспект. Ничего серьёзного. В старой библиотечной книге не место чему-то более серьёзному. Она разворачивает листок, сразу же думая о том, что его стоило просто выкинуть. Там ничего серьёзного, просто тест по математике. На полях виднеется аккуратная миниатюрная «F» * и какие-то непонятные каракули. А внизу, там, где осталось место неразборчивым почерком выведен текст целиком на испанском. Papá, estoy muy cansada. A veces pienso que mi madre tenía razón. No puedo hacer nada más que hablar en vano. Siento no haber sido tu mejor hija. Yo no… Бетти понимает лишь слово папа и последнее предложение: «Я не». Видимо, Хейзел пыталась дописать что-то ещё, но ей стало лень. Чужое имя всплывает в голове внезапно, но вполне очевидно. Бетти помнит этот тест, помнит, что лишь одна девушка получила «неудовлетворительно». К тому же, не так много людей здесь знают испанский. Наверное, когда ей говорили попытаться узнать Хейзел получше, имелось в виду что-то другое. Но письмо, если это можно таковым назвать, кажется слишком странным. Нет, в самом деле, кто будет переходить на испанский в своих записях ни с того ни с сего? И кто будет писать своему отцу на тесте по математике? Неправильно ли то, что Бетти до жути интересно? Определённо. Но она ничего не может с собою сделать. К тому же, если есть хоть малейший шанс, что информация в письме будет полезна миссис Гудман — а он есть —, то Кливз просто обязана его прочитать. Как минимум, ей хочется верить в это, а не в то, что ради слежки и собственного любопытства она читает чужие послания. И вообще, пусть Хармон лучше прячет свои письма, если хочет оставить их в секрете. Бетти долго листает словарь, в какой-то момент и вовсе забывая, зачем она этим занимается. Будто она сейчас разгадывает секретный шифр, а не вторгается в личное пространство своей одноклассницы. Она не знает, сколько времени прошло, но, когда непонятные прежде слова собираются в ясные предложения, уже начинает светать. «Папа, я так устала, — первое же предложение заставляет немного напрячься, — Иногда я думаю, что моя мама была права. Я ничего не могу сделать, кроме как говорить напрасно. Прости, что я не смогла стать тебе лучшей дочерью». Бетти молча смотрит на текст, затем снова в словарь. Нет, она перевела правильно, просто… Просто это очень странно, что кто-то вроде Хейзел мог написать подобное. Она ведь всегда выглядела такой безразличной к замечаниям. И тот раз, когда Бетти сказала, что Хармон ничего не понимает, та выглядела, будто ей было это безразлично. Кливз бы никогда в жизни не подумала, что подобные слова действительно могли её задеть. Хотя было наивно полагать, что у Хейзел нет никаких эмоций, кроме сумасшедшего подобия счастья и желания поспорить, именно так Бетти и казалось. Кто вообще мог подумать, что Хармон может быть такой беззащитной и потерянной? Что она испытывает то, что так хорошо понимает сама Бетти. Кажется, они в чём-то похожи. И лучше бы их сходства проявлялись в других вещах. Было глупо отвергать совет, который тебе дают на исповеди, ведь все действительно хотят поставить её на верный путь. Вот только это не совсем работает, чужой смех всё равно откровенно выбешивает, но зная, что за ним скрывается, Бетти находит в себе крупицы сочувствия. Ей не хочется много думать о том, как они похожи, хочется думать обо всех проблемах Хармон как о чём-то, что её саму никак не касается. Но все мысли каждый раз возвращаются к тому, что они чувствуют одно и то же. Вот только Бетти старается противостоять грехам и не позволяет себе невесть что. Кажется, что теперь-то ей стоит испытать наконец умиротворение и отпустить мысли о Хейзел, но этого не происходит. Она всё ещё смотрит на эту девушку в каждую свободную минуту. Иногда со злостью, которая, надо признать чуть стихает, иногда с сочувствием, иногда с чувствами, которые разобрать не в силах. Смотрит днями, а потом и неделями. Она как будто следит, но не для того, чтобы кому-то нажаловаться, скорее, как следят за диким хищником. Как будто стоит ей отвернуться, и Хейзел сделает что-то. Что-то, что перевернёт какую-то часть внутри Бетти. Хармон уже так делала и, если подумать, даже не раз. Ей словно нравится загонять сознание Кливз в очередной угол. И Бетти пытается спастись от её очередной ловушки. Её успехи в учёбе всё ещё напрягают Бетти, пускай она и остаётся лучшей в классе. Этого недостаточно, мало стать лучше других. Самое главное — превзойти свои ожидания. Доказать себе, что она может даже больше, чем раньше. Что Бетти не разваливается на куски, раз у неё остаются силы на то, чтобы до отбоя сидеть в библиотеке над дополнительными учебными материалами. К тому же, когда Кливз учится, не возникает ощущения, что она — чья-то добыча. Даже больше, за учёбой вообще пропадает ощущение того, что она хоть как-то связана с окружающим миром и людьми в нём. Пропадает ровно до тех пор, пока её в один воскресный день не настигают даже здесь. Она решает очередную задачу по математике из сборника повышенной сложности, когда привычную и столь любимую ей тишину нарушает голос. — Извините, — ну кто бы мог подумать, Хармон и тут нашла её. По сути, нашла Хейзел не её, а библиотекаршу, угрюмо роющуюся в бумажках, но это не делает ситуацию хоть немного лучше, потому что Бетти хотела тишины и спокойствия, а рядом с Хармон эти понятия, как правило, исчезают и не появляются до тех пор, пока та не удалится куда подальше. А ещё Бетти в целом не хочет помнить о существовании своих одноклассниц, а этой в особенности. — Простите, — повторяет Хейзел. — Можете помочь? — За книжкой пришла? — Бетти чуть не начинает неприлично громко хихикать от того, как нелепо звучит подобное предположение. — Нет… То есть да, но тут её нет. Мне нужен словарь. Испанский. Ещё несколько недель он был здесь, а когда я приходила пару дней назад, то уже всё, и понимаете, он очень сильно мне нужен, и, может быть, вы знаете, где его можно достать, я имею в виду, может его кто-то взял? — веселая улыбка сразу же сходит с лица Бетти. Хейзел знает, что книги нет на месте. И вдруг она уже успела заподозрить Кливз? Нет, только бы она не узнала. Бетти впервые так сильно хочет, чтобы эта Хармон оставалась бы такой же недалёкой, как и всегда. Она остаётся тихо сидеть в дальней части библиотеки, вслушиваясь в разговор. — Понимаешь, я не могу сообщать тебе подобную информацию, — устало объясняет женщина за стойкой. Они молчат. Бетти не видит, но чувствует, как Хейзел волнуется. Та записка действительно была чем-то важным. — Хорошо, извините. Мне просто очень надо было посмотреть одно слово, но раз я не в силах… Знаете, вам очень идёт эта блузка. — Ты знаешь, что лесть является обманом, а обман есть грех? — Я не собиралась вам льстить! Вам и вправду идёт блузка, и я не считаю чем-то постыдным сказать об этом в лицо. Знаете, сейчас люди так редко делают друг другу комплименты. Они на какое-то время замолкают. Бетти чуть не выругивается в своих мыслях. Хейзел умеет добиваться нужного любой ценой, и для Кливз это ничего хорошего не сулит. — Её записала на себя Бетти Кливз. — Спасибо вам большое! — выпаливает Хейзел и спешит выскочить из помещения. Бетти остаётся лишь благодарить судьбу за то, что ей никто не сказал, что вообще-то она всё время этого диалога сидела в той же комнате. Хейзел подходит к ней на следующий день перед самым началом урока. И впервые за всё время, которое Бетти её знает, Хармон выглядит так взволнованно. В их отношениях — если несколько неловких диалогов и легкую неприязнь можно назвать отношениями — роль той, кто волнуется героически принимала на себя Кливз. — Бетти, — она плюхается на вечно пустующий стул рядом, не спрашивая разрешения. — Извини, что отвлекаю, просто… — она сглатывает. Слабая и взволнованная Хейзел — последняя вещь, которую хочется видеть Бетти. Образ Хармон в голове был односторонним и привычным, и там определённо не было место для новых деталей. В последнее время он и так рушится. — Не отвлекаешь, всё хорошо, — голос Бетти всё ещё звучит холодно, но она видит, как Хейзел становиться чуть больше похожа на привычный ей весёлый болтливый хаос, и в глубине души остаётся этим довольна. — Что ты хотела? — Слушай, — Хейзел пододвигается ближе и по-собственнически закидывает руку на плечо Бетти. — Знаю, мы не подружки, но ты прямо вау какая умная, а я немного тугодумка, — она неловко смеётся. — А как же твой испанский? — Бетти чувствует, как карие глаза напротив приоткрываются чуть шире обычного. Значит, она попала в точку, и ясно, для чего весь этот диалог. — Испанский испанским, а в математике я полный ноль. Как и во всех предметах, к слову. — Никогда не поздно это исправить. — Да! — В выражении лица Хейзел мелькает что-то, отдалённо похожее на благодарность, если она, конечно способна на подобные чувства. — Об этом я и хотела попросить. Ты можешь помочь мне с уроками? Наедине. Если тебе не тяжело, конечно. Я тоже сделаю для тебя что-нибудь, обещаю! Бетти пытается за пару секунд высчитать все плюсы и минусы данной ситуации. С одной стороны, они поговорят и Хейзел успокоиться, а может и для Бетти что-нибудь прояснится в её отношении к этой девушке. С другой, она не нанималась репетиторкой для одной надоедливой девицы. И мысль о том, чтобы тратить свободное время на объяснения материала кому-то столь тупоголовому совсем не хочется. А Хейзел без всяких сомнений тупоголовая, чего стоят лишь её до смешного глупые вопросы на уроках. — Извини, но никак. Я очень занята на этой неделе. Хейзел выдавливает жалкое подобие улыбки. Ну вот, она пытается разжалобить Бетти и превратить в сентиментальное подобие человека. И самое худшее — это работает. — Мы можем попробовать в следующую пятницу, — нехотя выдавливает Кливз и тут же проклинает себя за это. — Супер! Да, я имею в виду, пятница — это просто прекрасно. Класс, я тогда пойду. Пока-пока, береги себя и все дела, — она хлопает Бетти по плечу, вскакивает со стула и уходит к своим подружкам с уже чуть более радостным выражением лица. И вправду, она — хаос. Если до этого момента подозрения в сторону Хейзел были безосновательными, то сейчас Бетти действительно чувствует, что на неё охотятся, не только ментально, но и физически. Хармон смотрит на неё на всех уроках, как будто дыру собирается прожечь. Пытается ещё пересечься и поговорить перед уроками, но Бетти не оставляет ей даже надежд. Это интересно — видеть, что Хейзел нуждается в ней настолько, но одновременно вся эта ситуация пугает: у них теперь одна тайна на двоих, пускай и маленькая, и Хармон готова погоняться за ней, чтобы убедиться, что тайное останется тайным. Хотя, будем честны, Хейзел иногда достаёт людей и без каких-либо целей, просто теперь она делает это ещё более усердно. — Бетти, — её хлопают по плечу, когда Кливз спокойно ест свой салат в гордом одиночестве. Да, она гораздо усерднее действует на нервы. Раза в три. — У тебя снова проблемы в учёбе? — она пробегается глазами по Хейзел, и на этот раз та выглядит более расслабленно. Отлично, потому что Бетти больше не собирается быть инициаторкой этого общения. — Не-а, — плюхается рядом Хейзел, ставя на стол поднос с едой. — Просто захотела посидеть, знаешь поболтать и всё такое. — Я не заинтересована в болтании, — срывается чуть раздражённо. Сегодня в игре «какую же эмоцию будет вызвать у Бетти эта девчонка» бесспорно победило раздражение, и то, что Кливз лишилась шанса поесть в спокойствии только добавляет масла в огонь. — Да, точно, — с важным лицом кивает Хейзел. — Ты из тех людей, а я и забыла. — Каких людей? — Ну, знаешь, занудливых. Бетти чуть не срывается на едкий комментарий, но благодаря своим остаткам терпения только интересуется: — Ты заметила это только сейчас? — Вообще-то со второго дня, как я здесь. Нет, наверное, даже с первого, — Хейзел смотрит на неё так по-глупому, словно щенок, только что разгромивший целую комнату и непонимающий, почему никто над этим не смеётся. — Просто, когда ты согласилась мне помочь в пятницу, я подумала, что может быть ты не совсем зануда на сто миллионов процентов. — Я могу и передумать насчёт помощи. — Ну Бетти, — канючит Хармон. — Почему я настолько тебе не нравлюсь? — Тебе точно ничего не надо? — Мне надо, чтобы ты перестала относиться ко мне, как будто я недостаточно хороша для тебя, ты не хочешь меня видеть и ненавидишь за каждое действие. Серьёзно, почему тебе надо быть настолько злобной? Каждый раз, когда ты смотришь на меня, кажется, что собираешься просто убить. Неужели я настолько плохая и глупая грешница, а, Бетти? Кливз молча доедает свой салат. Ей нечего ответить на эту тираду, которая кажется просто смешной. Она лишь встаёт из-за стола, стараясь не слушать весь этот бред. — Ты даже сейчас не отвечаешь мне. Я не понимаю, что сделала не так. Ты показалась мне такой милой, когда я лишь увидела тебя. Ты понравилась мне, и, знаешь, я даже подумала, что мы могли бы подружиться или не совсем подружиться, но в любом случае! То, что я не верю в летающего мужика с облака делает меня настолько хуже? — Хейзел бежит за ней, активно размахивая руками. Учительницы во главе с миссис Гудман всегда едят в одно время с ученицами для того, чтобы все могли почувствовать себя ближе друг к другу и к преподавательскому составу. И, если хоть кто-то услышит, как Хармон называла их Господа «летающим мужиком на облаке», то её абсолютно точно выпорют. И несмотря на то, что у Бетти уже голова разболелась, а одной неугомонной девице не помешает небольшой урок, Кливз не хочет подобного исхода. А для этого ей надо заставить Хейзел замолчать. — Хватит, — её голос звучит неожиданно строго, хотя Бетти думала, что он дрогнет. — Мне плевать. Иди и поболтай со своими подружками. А мне это неинтересно, — она старается произнести эту фразу как можно громче. — Прекращай это и займись чем-то полезным. Она относит тарелку и, резко разворачиваясь, выходит из столовой, оставляя Хейзел стоять на месте. Хармон ещё никогда не была так очевидно расстроена. И не она одна.