одиннадцатая заповедь

Хейзел смотрит на неё все оставшиеся уроки, Бетти знает. Не так, как делала до этого, гораздо более разочарованно. И от этого становится как никогда паршиво. Кливз просто пытается быть хорошей, никого не обижать, следовать правилам, приносить почести Господу и прилежно учиться. Пытается контролировать себя и выключать эмоции, когда надо. Но у неё не выходит, и Бетти с ума сходит от того, что ей надо совмещать столько всего в себе. Она не понимает, как можно относиться с милосердием к той, кто называет её веру сектой, и одновременно продолжать уважать Всевышнего. Единственное решение, которое представляется хоть сколько-нибудь полезным — бросить хоть часть того, что она наобещала самой себе. Но так нельзя. Нельзя бросить свою веру, традиции и всё, что ей дорого. Но знать, что своим поведением она расстроила Хейзел почему-то оказывается просто невыносимо. У Бетти накапливается целый список вещей, за которые стоит извиниться, но она понятия не имеет как. Спроси она у миссис Гудман или родителей, они бы сказали, что извинений тут не надо, и, как приличная девочка, Кливз послушает. Но как же тяжело игнорировать такую Хейзел, как тяжело знать, что из-за неё Хармон будет винить себя, а Бетти просто чувствует, что она будет. Чувствует, но слушает лишь голос разума, а не своих эмоций. Как только английский, который стоит последним уроком, заканчивается, она выходит из класса самая первая, ни на кого не оборачиваясь. Идти в библиотеку нет смысла, когда мысли будут заглушать всё происходящее в голове. Бетти не раз пыталась читать в таких условиях, но её сомнения, испуги и волнения каждый раз брали верх. К тому же, совсем не хочется идти в место, где её может найти хоть кто-то. И как повезло, что Бетти знает подобное место. Миссис Смит отвечала за школьный хор и оркестр, но ещё в конце прошлого года родила вторую дочь и ушла в декретный отпуск, а помещение для репетиций осталось пустовать до её возвращения. Иногда Бетти жалела, что время её репетиций с этой добродушной женщиной и девочками из школы осталось в прошлом. Она любила музыку, особенно пианино. Не то чтобы у Кливз хоть когда-то в жизни было хотя бы подобие хорошего музыкального слуха. Но ей нравилось забываться в музыке, нравилось извлекать из инструмента звуки, даже если это был обычный собачий вальс, которой может и ребёнок сыграть. Когда это место опустело, она почему-то прекратила ходить сюда в одиночестве. Наверное, недостаточно было опыта, чтобы играть без вечных замечаний со стороны преподавательницы. Но сейчас Бетти ощущает, что готова хоть просто жать по клавишам, не разбираясь в их звучании. Она не привыкла кричать, но сейчас хочется сделать что-то громкое. Потому она закрывает дверь в полутёмном классе, сдувает пыль с инструмента, садится за банкетку и поднимает крышку. Первые несколько звуков вылетают неуверенными и тихими, но с каждым разом она набирается уверенности, чтобы «играть» ещё громче и ещё более остервенело бить по клавишам. Мама всегда говорила, что любая музыка — отражение души её автора. Что ж, истеричные удары по клавишам вполне походят на саундтрек её чувств за все эти недели. Бетти бьёт и бьёт это чёртово пианино, пока из глаз не начинают течь первые слёзы. Она ненавидит, ненавидит плакать. Ненавидит это ощущение слабости и беспомощности, вкус соли у себя во рту и распухший после истерики нос. Гадость. Слёзы вгоняют её в тупик, она слишком давно не испытывала, каково это плакать. Будто всё, что накопилось за раз выливается наружу. И вот, она тут: сидит в пустом пыльном кабинете и рыдает, даже не понимая из-за чего. На какой-то момент всё вокруг будто замирает, ничего не слышно и не видно. А потом Бетти открывает глаза и видит Хейзел. Она стоит в проходе, а свет из дверного проёма освещает полутёмный кабинет. — Бетти? — и если всё их общение было охотой, то вот он, момент, когда Кливз загнана в ловушку: слабая, глупая и беспомощная девочка, над которой можно посмеяться, можно унизить, можно сделать всё, что хочется, и она не сможет дать отпор. Кливз только мотает головой. Слёзы не хотят прекращаться, ещё бы, им впервые за столь долгое время дали волю, но девушка из последних сил пытается их остановить. — Бетти, ты чего? — Хармон отмирает от шока, подходит к табуретке около пианино и садится перед ней на колени. — Я не думала, что ты будешь ну… хочешь, я могу уйти? Я, кажется, сказала не то. Очень много не того. Я не хотела тебя обидеть, правда. Прости меня. Ну хочешь обнимемся? Бетти, не заставляй меня чувствовать себя ужасным человеком, умоляю, — она смотрит так светло, так по-доброму, и Бетти понимает — даже если она и в ловушке, Хейзел пришла не чтобы прикончить её. Чтобы спасти. — Я в порядке, — еле-еле получается сказать, и это самая наивная ложь, которую Кливз хоть раз говорила. Её руки сжимают юбку синего школьного сарафана, пытаясь найти хоть какую-то опору в этой ситуации. Хейзел берёт одну из них, но не так, как она хватает Бетти за любые конечности обычно, а максимально аккуратно. Как будто она боится разбить. — Я, конечно, не психологиня, но ты не выглядишь, как кто-то, кто в порядке, — она осторожно выводит что-то пальцами на ладони. — Что ты пишешь? — игнорирует замечание Бетти. — Угадай. Тяжело угадывать, когда в голове что-то взрывается, но Кливз честно концентрируется на ощущениях. — «Прости»? Хейзел в ответ лишь чертит на ладони знак вопроса и поднимает на неё умоляющие глаза. Она действительно похожа на щенка. И Бетти так хочется сказать, что она прощает, и что извиняться не надо, что ей самой очень стыдно, но получается только: — Я готова мириться с твоим неверием. Но никогда не называй моего Бога «летающим мужиком». Особенно при учительницах. — Хорошо. Я не буду, обещаю. Как минимум, я постараюсь. Я не знаю, что на меня нашло, честно. Я действительно очень, очень, очень много болтаю. Аманда уже успела мне весь мозг за это выесть. И вы обе правы, это было слишком. Мне есть над чем поработать. Очень много над чем, — она смеётся, но это звучит слишком неестественно. И кажется, что сейчас самый лучший момент, чтобы сказать пару простых слов. Что Бетти не хочется её винить, что всё хорошо. Что она тоже хочет попросить прощения. Но всё, что получается сказать: — Тебя когда-то пороли? Хейзел на секунду давится воздухом от такого резкого перехода, и в целом-то Бетти её понимает. Единственное, что радует — фальшивый смех превращается в настоящий, пускай и очень неловкий. — Слушай. Я, конечно, не против твоих предпочтений, но тебе не кажется, что мы недостаточно хорошо знакомы для подобного? — она изгибает бровь и смотрит на непонимающий взгляд Бетти. — Извини, глупая шутка. Да, один раз уже было. Удовольствия мало, а что? От этих слов внутри что-то замирает. Кливз размышляет о том, когда с ней успели это сделать, как будто в том, что с таким поведением Хейзел уже успели серьёзно наказать, хоть немного необычно или неожиданно. Ей странно, что Хармон не поменялась. Даже после побоев — всё та же немного хитрая улыбка, всё тот же весёлый прищур карих глаз. Её не сломали, и Бетти позволяет себе небольшую радость по этому поводу. — Ты чуть не напоролась на ещё одну трёпку. Я хотела предупредить тебя, что это больно, но думаю и сама знаешь. Знаешь и всё равно лезешь, куда не надо. — Да я в шоке с подобных правил! Когда мне впервые об этом сказали, я подумала, они шутят. Это настоящая тюрьма, Бетти! И правила тут тюремные. — Это для нашего блага, — только мотает головой Бетти. Хейзел многозначительно кивает, и, хотя она ничего не говорит, становится ясно, как она относится ко всем этим благим намерениям. Но спорить нет ни сил, ни желания. — Значит поэтому ты на меня накричала? — интересуется Хармон. — Я даже и не подумала бы. — Это не отменяет того факта, что ты надоедливая. На какое-то время они замолкают, но обе чувствуют, как много хочется сказать. Просто не находится ни одного слова, чтобы продолжить. Бетти снова возвращает руки из плена чужой хватки и убирает с сарафана невидимые пылинки. Хейзел смотрит на неё, не перебивает, наблюдает, изучает. Наконец отмирает и встаёт с колен. — Позволишь? — указывает она на табуретку около пианино. Здесь неудобно сидеть даже в одиночку, и Бетти собирается хотя бы намекнуть на это, но заставлять Хармон оставаться на полу нельзя, поэтому она только легонько кивает и двигается на край. Теперь они сидят максимально близко, можно почувствовать ткань сарафана и тёплое дыхание совсем рядом. Хейзел с интересом проводит пальцем по клавишам. — Оно разве не расстроено? — звук слышится нестройным. — Не знаю, — Бетти думает, стоит ли упоминать, что она не совсем играла всё это время. — Если честно, я просто била по клавишам. Я плохо играю. — Но играешь же? — Я играла раньше. Сейчас уже нет. Она надеется, что Хейзел поймёт намёк и больше не будет упоминать эту тему, но, кажется, забывает, с кем именно общается. Хармон не из тех, кто распознаёт какие-либо неоднозначные сигналы, и она явно не знает, когда вовремя стоит замолчать или перевести разговор в другое русло. — Почему нет? — Раньше занималась с оркестром, но теперь его, как видишь, нет, а одна не решаюсь. Я не настолько хороша в музыке. — Я думаю, это только общественные рамки. Ещё пару недель назад Бетти бы эта фраза явно раздражала, но сейчас она только усмехается: — Не знала, что ты осведомлена о существовании таких умных выражений, — и поворачивает к Хейзел голову. — То ли ещё будет! — отвечает Хармон на её улыбку, и они обе смеются. Их лица очень близко, смех искренний, и Хейзел разговаривает с ней так легко. Бетти думает о том, что, если она переступит через почти все свои убеждения и принципы, это может стать приятельством, товариществом или единством. Подобием дружбы. Но стоит им перестать смеяться, она понимает, что этого никогда не случится. И вся эта двадцатиминутная идиллия, в которой Бетти взаимодействовала с кем-то другим больше, чем за месяц, ровным счётом ничего не значит. К тому же, Хармон сидит с ней только из-за того несчастного листа в испанском словаре. У неё есть подружки, и в её обществе Бетти не место. Да и не слишком хочется, как бы хорошо им не было сейчас, Кливз не раз делала выбор между людьми и всем правильным и привычным в её жизни. И всегда выбирала одно и то же. Хейзел, кажется, замечает, как тускнеет лицо Бетти, и два раза тыкает пальцем в тыльную сторону ладони. Та почти никак не реагирует, уйдя с головой в мысли. — И всё-таки я до сих пор не понимаю, чем заслужила твою немилость. Просто знаешь, я думала, что мы говорили, посмеялись и ты даже вроде передо мной поплакала, а я, к примеру, не плачу перед невесть кем. Но теперь ты снова смотришь на меня, как на грязь под ногами. — Тебя действительно так это волнует? — Бетти пытается не прозвучать грубо, но выходит так себе. — Ты ещё сомневаешься? У меня никогда не было проблем в отношениях с ровесниками, я имею в виду подружиться с кем-то всегда было так легко. А потом появляешься ты и абсолютно не желаешь со мной общаться. Ты мне понравилась, когда мы встретились, и я просто не понимаю, что делаю не так. Я бы хотела общаться с тобой хотя бы иногда. Внутри на секунду что-то замирает от этого признания, но Бетти напоминает себе, что это почти наверняка ложь. — Не всегда получается так, как тебе хочется. — Я заметила! И я не понимаю, почему. Бетти недовольно выдыхает. Она могла бы и дальше делать вид, что верит всем этим словам про искреннее желание подружиться, но ложь — грех. А она уже заметила, что иногда Хейзел врёт просто отлично. — Ты таскалась за мной не потому, что я тебе нравлюсь. А из-за того глупого словаря. И той глупой записки. Лицо Хармон на несколько мгновений меняется, и она застывает, не зная, как реагировать. Какая же она наивная, раз всё ещё надеялась, что это останется совсем без внимания. — Ты прочитала? — Да. — Я-то думала, ты благочестивая девочка, Кливз, — из груди вырывается сдавленный смешок. — Мне в любом случае нет до неё дела. И я никому не расскажу. Если это всё, что ты хотела узнать, то предлагаю тебе идти по своим делам. — Хорошо, — Хейзел машинально кивает, но, к удивлению Бетти, не собирается уходить, только смотрит ещё пару секунд, прищурив глаза. — Значит я не нравлюсь тебе, потому что ты думала, что я вру. — Ещё ты надоедливая, — весь этот разговор ощущается, как удар в место, которое уже давно болит, и Бетти не замечает, как уходит стеснение и стыд, и она жалуется на Хейзел в лицо этой же самой Хейзел. — Ты не уважаешь мою религию. Лезешь помочь, когда никто не просит, спрашиваешь глупые вопросы на уроках и постоянно с кем-то шепчешься. Ты говорила, что это место похоже на секту, проявляла полное неуважение к учителям, ты позволяешь себе столько всего, и я не понимаю, где твоя кара? Почему ты всё такая же весёлая и счастливая, не лишаешь себя ничего и не держишь в ежовых рукавицах, и при этом отлично живёшь? Почему тебя любят все одноклассницы? Почему тебе так легко со всеми, а я, что ни сделаю, остаюсь недовольна? Почему тебе, грешнице, всего в этой жизни достаточно, а мне нет? — сложно поверить, что она так много сказала Хейзел, хотя та даже не просила. Сложно поверить, что сейчас с ней она была честнее, чем на исповедях. — Так ты завидуешь мне? — в этом вопросе, кажется, звучит сочувствие, хотя Бетти думала, что над ней только посмеются. Она вспоминает все свои клятвы запрятать зависть глубоко внутрь, не дать никому об этом узнать, а тем более не давать Хейзел шансов почувствовать своё превосходство над ней. Вспоминает, а потом отпускает. И по-глупому честно сознается: — Возможно. — Бетти, — Хейзел кладёт руку на её ладонь, не замечая тот факт, что Кливз легонько дёргается. — Я не такая крутая, какой могу показаться. И у меня в жизни тоже случается дерьмо, — неуверенный кивок в ответ. — И ещё я никогда не собиралась обманывать тебя. Ну то есть сначала я вспомнила про тот словарь, и мне немного не хотелось, чтобы ты это читала или кому-то рассказывала, поэтому я подумала поговорить. Но когда ты на меня даже внимания не обращала, мне действительно стало обидно. И знаешь, всё равно уже на этот испанский. — Значит, я могу оставить книгу? — Да, оставляй. Они сидят молча, и Бетти даже удивляется тому, что с Хармон можно просто сидеть в тишине. Но продолжать эту игру в молчанку не хочется, а потому она встаёт с табуретки, направляясь к двери: — Мне пора. Хейзел резко оборачивается к ней всем корпусом. Как будто хочет остановить. Но вместо этого она лишь спрашивает: — Ты поможешь мне с математикой в пятницу? Я действительно там ничего не понимаю. — Обязательно, — и Бетти прикрывает за собой дверь. Мысль о том, как много времени они провели вместе кажется чуть ли не смешной. Подумать только, такая долгая неприязнь ушла из сердца всего за один вечер. Бетти пытается найти в себе её остатки, но ничего больше нет. Ей впервые настолько легко, когда она думает о Хейзел.