одиннадцатая заповедь

Всё остальное время они не разговаривают. Бетти всё ещё не привыкла к тому, что Хейзел и «не разговаривать» могут стоять в одном предложении. Хармон долго смотрит на неё во время уроков, и Бетти вечно ловит весёлые взгляды карих глаз. Возможно, потому что смотрит в ответ. Иногда посреди этих переглядок Хейзел забавно изгибает бровь, будто спрашивает, долго они ещё будут общаться глазами, когда им специально были даны свыше рты. Но сама диалог не начинает, и Бетти чувствует — та ждёт. Ждёт, когда можно будет сделать это первой. Когда в ответ на приветствие Кливз не закатит глаза и не попытается сбежать. Хармон больше не звучит так глупо и не пытается выкрикивать очередную ересь на занятии. Конечно, всё ещё иногда отвлекает половину класса своей бессмысленной болтовнёй, но у Бетти как будто просто кончаются силы на неё злиться, хватает только на то, чтобы с лёгким укором посмотреть. Хейзел и этот взгляд перехватывает и поднимает руки вверх, словно показывает, что сдаётся. Умолкает она после этого максимум минут на пять, но суть уже не в этом. Кажется, что что-то действительно изменилось в ней после всей этой тирады прямо в её лицо. Как минимум, Бетти хочется верить, что она приложила руку к чужим, пускай и незначительным, но улучшениям. И не смотреть на то, как на следующий же день после их скандала в столовой Хармон начинает неестественно хромать и иногда морщиться от боли. Кливз многозначительно пялится на школьные гольфы, закрывающие кожу на ногах, а Хейзел только кивает ей в ответ. При виде подобного внутри всё сжимается от жалости. Она не хочет, чтобы Хейзел вредили. Хочет, чтобы та была в безопасности. Это даже немного жалко — как быстро Бетти отбрасывает всё, что было раньше из-за минутной доброты. Но она подумает об этом как-нибудь, потом, потому что впервые за столь долгий срок чувствует себя не хорошо (поскольку действительно хорошо ей, наверное, было лишь в прошлой жизни), но очень даже сносно. Хейзел нарушает их игру в молчанку в пятницу прямо на утренней молитве. — Доброе утро, — она встаёт около Бетти, и Кливз чувствует, как множество заинтересованных глаз одноклассниц сразу впиваются в них. — Как спалось? Всем понятно, что примерные девочки не отвлекаются от утренних молитв. Они преданно возносят почести Богу, но раз уж с Бетти заговорили в первую очередь, как же она может отказать? — Замечательно, — чуть привирает она, довольно глядя на Хейзел. Лишь неделю назад она бы даже не посмотрела на Хармон, отвлекающую её от столь священного занятия, но сегодня позволяет себе шёпотом болтать все двадцать минут в задних рядах, почти не боясь взгляда миссис Гудман. — А у тебя всегда руки так трясутся? — Хейзел стискивает её руку ещё сильнее, и, как бы Бетти не думала, что привыкла к этому, кажется, что ей сейчас сломают кости. — А ты всегда задаёшь так много бестактных вопросов? — Ну вообще-то да, так что привыкай. Не то чтобы Хейзел действительно умеет смешно шутить, но при ней всё время хочется смеяться. И с ней Бетти улыбается так широко, что хочется найти где-нибудь простыню и попросту накрыться, чтобы никто не увидел, как она болтает с грешницей и худшей ученицей класса и выглядит при этом невероятно счастливой. Они успевают обсудить столько всего, что двадцать минут растягиваются в вечность. Хотя, честно признаться, обсуждает Хейзел, а Бетти тупо улыбается ей в ответ на какой-то рассказ о том, почему Хармон не выносит дожди. К концу молитвы они договариваются пойти к Бетти сразу после религиоведения. — Тогда до встречи. И запасись нервами, милашка, — она озорно подмигивает, заставляя собеседницу на секунду впасть в ступор. — Не знаю, с чего ты решила так назвать меня, но никогда в жизни больше не делай этого. Хейзел чуть не начинает смеяться так, что некоторые девушки, расходящиеся на завтрак и по своим делам, поворачиваются в её сторону. И хотя она только что попрощалась, никуда уходить Хармон не собирается, а лишь довольно выдаёт: — Видела бы ты своё лицо! Я просто смотрела на тебя, и ты показалась мне такой милой, когда улыбалась. — При всём уважении, — голос предательски выдаёт её смущение, хотя, если подумать, его сейчас выдаёт всё естество Бетти от макушки до пяток. — Милашка — отвратительное слово. Его используют только в романтических комедиях для девиц без вкуса и души. — В таком случае, — Хейзел пожимает плечами. — Оно буквально создано для меня. У меня ведь ни вкуса, ни души. Идеальное попадание. Они доходят до столовой, пререкаясь о том, что подобные словечки звучат ужасно, и только умалишенная посчитает «милашка» за комплимент. Бетти буквально на физическом уровне ощущает, насколько она ноль в общении, но Хейзел как будто не видит того, что общается с ожившей палкой, которая на половину её фраз неловко улыбается или кивает. Она впервые задумывается о том, что недальновидность Хармон для неё самой лишь плюс, потому что она единственная, кто не видит в ней скучную, занудливую и неловкую зубрилу. Может это действительно из-за того, что Хейзел не верит в общественные рамки, но гораздо более реалистичной кажется версия о том, что для неё Бетти просто «девочка, светлые волосы, короткая, узкая, прыщи, глаза присутствуют, возможно Кливз, признаки жизни иногда подаёт, поговорить можно». Но даже если так, тот факт, что с Бетти болтают ни о чём, просто потому что хочется, и что ей делают (пускай и ужасные) комплименты, застаёт врасплох. Это и есть то подобие дружбы, которую все девочки получали как-то сами по себе, а Кливз полжизни пыталась за неё драться. Нет, за Хейзел драться она бы явно не стала, да и вообще они мало на что готовы друг для друга, кроме помощи с уроками и небольших переговоров в свободное время. Но какая разница, если у Бетти в голове горит, не потухая, яркая табличка: «Я! Умею! Общаться! С! Людьми!» Абсолютно никакой, правильно. — Ты хочешь поесть одна или как нормальный человек? — отвлекает от гордости за саму себя голос Хейзел. — Одна, — сил пререкаться и доказывать, что она и есть нормальный человек, просто не остаётся, и, ничего больше не говоря, Бетти уходит к самому краю своего стола. И вот опять Хейзел не следует за ней, оставляя в гордом одиночестве. Может, потому что поставила у себя в голове мысленную галочку у пункта об их общении и ей больше не надо. А может — и Бетти жутко хочется в это верить — Хармон действительно есть дело до её желаний. Может она впервые действительно увидела, что Кливз не фанатка обнимашек, хватаний за руки и долгих разговоров ни о чем. Увидела и решила обратить на это внимание. Хотя бы из исключения. Кажется, что сознание Бетти играет с ней злую шутку, потому что весь оставшийся день она думает о Хейзел целых три раза. И не просто бросает раздраженный взгляд и хмурится от шумов, производимых этой девицей. Она обдумывает их занятие кучу раз во всех подробностях, размышляет, почему они всё же вообще сумели подружиться и пытается вспомнить, где лежит её мазь. На хромающую Хейзел смотреть не то чтобы невыносимо, но явно неприятно. И несмотря на то, что мысли роятся в голове весь день, Бетти всё ещё показывает неприступность. Потому что так проще. Потому что так она знает, что делать. Сидеть, слушать урок, смотреть прямо на доску и ни на кого не отвлекаться. Избегать все случаи социального взаимодействия. Тогда и проблем с этим взаимодействием не будет, ведь нет людей — нет проблем. Говорить нельзя, зато можно украдкой бросать взгляды и видеть, как её рассматривают. Сравнение Хейзел со зверем, который высматривает добычу, было как нельзя точным, потому что сейчас она снова наблюдает за Бетти. Но та больше не боится так сильно. У Хейзел нет ни клыков, ни когтей. Она не собирается нападать в обычном понимании этого слова. Зато напрыгнуть сверху и перевернуть жертву, а заодно и весь её мирок вверх дном, она может. И сейчас, уже сделав (или хотя бы попытавшись сделать) это, Хейзел смотрит ещё. Бетти чувствует её внимание, то, как глаза перемещаются с одной части её лица на другую. Чувствует себя под наблюдением и даже не возражает. Во всём этом круговороте метафор Кливз осознает одно: она не прочь побыть жертвой золотого (или скорее рыжего) ретривера. Она не прочь попытаться избежать проблем каким-нибудь другим путем, кроме побега и закрытия в стенах собственной отчужденности. Хотя бы попытаться. После уроков Хейзел подходит к ней, стоит только выйти из класса и скрыться с глаз миссис Дорис. Излишняя мера, потому что она не замечает даже то, что происходит у неё под носом, но Бетти чувствует, как внутри разливается благодарность за то, что Хейзел знает, что их общение не должно становиться всеобщим достоянием. Знает, хотя никто из них не говорила об этом прямо. Пока они идут до комнаты, Хармон раз десять успевает случайно убежать вперёд и прожужжать Бетти все уши о том, что учёба — самое ужасное, что она только успела познать в своей жизни, особенно точные науки. Бетти только плечами пожимает: — Я люблю математику. В ней всё чётко и однозначно. Надо приложить только немного усилий. — Это так на тебя похоже. Только кто-то вроде тебя мог сказать такое, — эти слова не похожи на комплимент, скорее на оскорбление, но Хейзел улыбается так, как, наверное, умеет только она, и Бетти не хочет на неё злиться. Стоит им зайти внутрь, Хармон тут же бросается рассматривать всё вокруг. — У тебя нет решёток? — не веря своим глазам, она бросается к окнам, но тут же пытается успокоиться. — Ну, то есть конечно, у тебя нет решёток. Ты ведь вся такая хорошая девочка. Бетти сглатывает от этой сомнительной похвалы. Она чувствует себя странно, когда Хейзел описывает её этим словосочетанием. Хорошая девочка. Это должно звучать приятно, но из чужого дрянного рта больше походит на издёвку. Словно Хейзел знает, не такая уж она и хорошая. — Мне не нравится, когда ты так говоришь. — Как конкретно? — Что я хорошая. Это звучит как самый очевидный сарказм в моей жизни. Будь это кто-то другой, Бетти бы лишь прикусила язык. Но церемониться с Хейзел она не собирается. Не настолько важно её мнение и расположение. — Потому что хорошая это слишком сильное слово, а тебя все нарекают им лишь потому, что ты выполняешь такие-то и сякие-то правила. Из-за того, что есть «плохие» и «хорошие» девочки и мальчики, — она показывает кавычки пальцами. — Мне абсолютно разонравились эти слова. Их нельзя использовать иначе, как сарказм. Бетти хочется вставить небольшую тираду о том, что такие и сякие заповеди основаны на заветах и принципах бытия Господа, но она лишь забывает про эту затею. Хармон всё равно пропустит мимо ушей. Тогда она лишь интересуется: — Так ты не считаешь меня хорошей? — Боже, Бетти. Во-первых, я этого не говорила. Во-вторых, мы не настолько хорошо знакомы, чтобы задавать такие глубокие вопросы друг другу. И, в-третьих, есть гораздо больше приятных слов, чем просто хорошая. Это исчерпывающий ответ. Как, впрочем, и все ответы Хейзел, потому что она говорит в три раза больше ожидаемого. Но Бетти понимает, что ей этого недостаточно. — Тогда какая я? — А я думала, что вопросы, на которые сложно найти ответ, буду задавать я, — Хейзел внимательно разглядывает занавеску, словно нет ничего более интересного. — Ты серьёзная. Резкая иногда. — Я не резкая! — пытается возразить Бетти, но остаётся проигнорированной. — Сообразительная. Любишь порядок, видимо. Серьёзно, у тебя ни одной пылинки в комнате! Ещё ты очень милая, если узнать тебя поближе. И ты на самом деле более добрая и открытая, чем пытаешься казаться, — спокойно заканчивает Хейзел. Она сказала, что на этот вопрос сложно найти ответ, но почти тут же дала его, да ещё и такой развёрнутый. Как будто думала об этом. — А ещё… — вдруг вспоминает Хармон, но Бетти обрывает её. — Достаточно. Доставай тетрадь и показывай, что непонятно, — Кливз лишь молится о том, чтобы её смятение было не слишком заметно, хотя, казалось бы, это далеко не самые приятные или лестные слова за всю жизнь. Но они точно самые правдивые, без прикрас. И они действительно про неё, а не про идеальный образ. В них Бетти готова поверить. — Надо было приносить тетрадь? — Хейзел неловко улыбается во все зубы. Кливз благодарна, что почти всю жизнь развивала навыки самообладания, но у неё всё равно не выходит сдержать чуть ощущающееся в голосе раздражение: — Позволь поинтересоваться, как ты собиралась заниматься без тетради? — На листочке? Бетти только делает глубокий вдох. — В следующий раз принеси тетрадь, пожалуйста. Хейзел смешно вздёргивает вверх брови. — Будет следующий раз? Так хочешь увидеть меня вновь? Может ты на меня запала, а, красотка? — Просто что-то мне подсказывает, что тебе не хватит одного занятия. И ради всего святого, откуда ты берёшь эти ужасные недокомплименты? — Ну они же смешные, — пожимает Хейзел плечами. Бетти чувствует, что хорошего занятия у них не получится. Её догадки оказываются абсолютной правдой, когда Хармон очень подробно описывает учителя в её прошлой школе, дряхлого старика, по её словам, и расписывает целый трактат о том, чем он похож на Бетти. А глупые вопросы, которые она, видимо, держала в себе все уроки вырываются наружу и буквально сносят Бетти с ног. Кливз даже не очень удивляется, когда вместо того, чтобы умножать и выносить за скобки она слушает о том, что благодаря математике известно, что галстук можно завязать 177147 способами. — Это очень познавательно, но ты не можешь сложить двенадцать и сорок девять уже две минуты как. — Я пытаюсь, окей? — Хейзел поднимает вверх палец, словно сейчас она совершит самое важное открытие в своей жизни, и лучше бы помолчать и не отвлекать её. — Шестьдесят один? Бетти лишь устало кивает и предлагает — хотя на самом деле скорее умоляет — сделать перерыв. Они бились над двумя примерами больше часа, и сил больше нет. Хейзел довольно соглашается и комкает лист, на котором только что писала, собираясь, видимо, выкинуть. Это, наверное, глупо так переживать из-за одного листка, но только через секунду Бетти уже крепко держит её за руку, в которой зажаты результаты труда за прошедший час, и отчитывает: — Ты с ума сошла? Он понадобится тебе, когда будешь делать домашнее задание или готовиться к зачёту. Тут два идеально решённых примера для образца, а ты собираешься их в урну выкинуть? Иди и аккуратно положи в сумку, — и лишь тогда выпускает чужое запястье из своей хватки. Хейзел лишь хлопает по-глупому глазами, а затем неуверенно кивает. Она тихонько ойкает, когда встаёт, и Бетти болезненно морщится, будто ощущения они поделили на двоих. — Хейзел, — неуверенно просит она, стоит той не слишком аккуратно засунуть листок в школьную сумку. — Можешь сесть на кровать? Лечить раны от ударов запрещено, поскольку нельзя облегчать себе наказание, предписанное свыше. Бетти знает это. Всегда знала и никогда не решалась нарушить это правило. Слишком боялась, да и к тому же не было никакого желания. Если ей больно, то она заслуживает этой боли. И кто она такая, чтобы оспаривать решения священников, миссис Гудман и самого Господа? Никто, и Кливз давно приняла этот факт. Но, несмотря на это, она достаёт из аптечки мазь, которой не пользовалась ни разу за время в школе, и садится рядом с Хейзел. — Закатай свои гольфы, — голос требовательный, но руки почему-то предательски дрожат. Хармон пару секунд непонятливо пялится, не понимая зачем, но потом чуть напугано округляет глаза: — Я не думаю, что тебе надо это видеть. — Я уже это видела. И не один раз. Не думай, что ты особенная, и порют тут только тебя, — не дождавшись ответа, Кливз стягивает одежду с мускулистых ног, оголяя голени. Это выглядит плохо. Конечно, она не питала иллюзий о том, что на ногах будут лишь пару шрамов, которыми можно похвастаться перед друзьями и рассказать о своём бунтарстве. Но это хуже, чем Бетти могла представить. Она сглатывает и набирает пальцами мазь из банки, пока Хейзел растерянно смотрит. Она заслужила это. Она неуважительно относилась к религии Бетти. Она нуждалась в более грубом уроке хороших манер. И она смотрит на Бетти так жалостливо, что все эти доводы становятся ничем. Иногда Кливз кажется, что есть две Хейзел. Одна — та, к которой все привыкли. Та, которая всегда лезла к Бетти со всякими глупостями и получала одни неудовлетворительно на каждой работе. Та, которой хотелось дать подзатыльник и орать прямо в лицо. Но эта Хейзел другая, она появляется лишь когда они с Бетти наедине. С ней она сидела в комнате для оркестра, с ней болтала утром и с ней сейчас решала примеры. Этой Хейзел хочется дать шанс, хочется помочь стать лучше, хочется оставить в своей жизни больше, чем на три секунды. А сейчас её хочется защитить. Сказать, что ничего страшного, что она не одна. Сделать что-то. Но у Бетти не очень с такими разговорами, поэтому она только произносит: — Будет щипать. Не дергайся. Она притягивает одну ногу к себе, Хейзел послушно двигается следом, упрощая задачу. Бетти втирает мазь в кожу аккуратно, боясь навредить. Так же иногда держала её руку Хейзел, когда чувствовала чужой страх. В какой-то момент Кливз замечает, что после того, как втерла лекарство, ласково оглаживает каждый шрам по периметру, стараясь не сделать больно. Впервые она понимает, что имеет в виду Хейзел, когда говорит, что не замечает, как переступает через границу позволяемого в прикосновениях. Смущённая, Бетти чуть слышно ойкает и прекращает подобные движения руками. Как бы странно это не звучало, но вся обстановка на какой-то момент кажется слишком интимной. Кливз сглатывает, но потом вспоминает, что она думает о девушке. Она думает о Хейзел. Какая уж тут интимность? От собственных мыслей на секунду становится смешно, и напряжение уходит само собой. — Всё хорошо? — уже абсолютно спокойно интересуется она, и смотрит Хармон в лицо. Та улыбается слишком натянуто, и Бетти узнаёт, что Хейзел легко краснеет. Кончики её ушей словно вот-вот сгорят, и Кливз смеётся. — Ты такая красная, Боже, — беззлобно дёргает она Хейзел за мочку уха, оставляя там немного следов мази. Хармон сконфуженно смотрит на неё, улыбка уже не выдерживает: — Ты же не думаешь, что я сумасшедшая содомитка? Потому что я абсолютно точно не… Бетти застывает. Слово слишком знакомое, слишком неприятное, слишком много нехороших ассоциаций связано с ним. Сама мысль о том, что они выглядели, как содомитки, отвратительна ей, и она, кажется, видит похожее отвращение (или даже страх?) в лице Хейзел. — У тебя с этим какие-то проблемы? — Если ты имеешь в виду то, что мне хочется целовать женщин в рот, и я от этого страдаю, то проблем у меня нет. Просто я не привыкла, что ты оказываешься так близко по своей воле, поэтому я ну… И я без понятия, что ты об этом подумаешь и, ну знаешь, вдруг ты распознаешь это как-то не так и возомнишь меня невесть кем, и больше мы не будем общаться и ты всем настучишь, что я…ле… — Лесбуха? — спокойно интересуется Бетти. Она знает, как это называется на самом деле. Но слишком привыкла к другому, этому варианту. Наполненному отвращением и презрением. Наверное, это некорректно использовать данный термин, но Бетти, если честно, стыда за него не испытывает. Она презирает, почти что ненавидит лесбух, и ей кажется, что Хейзел тоже. Так что именно это слово здесь абсолютно оправданно. — Ага, лесбуха, — Хармон морщится, не понятно, от боли в ногах или отвращения к подобному предположению. — Я абсолютно точно не такая, и… — Верю, — коротко заканчивает Бетти. — Давай вторую ногу. Не хочу такое обсуждать. Хейзел лишь кивает и протягивает вперёд вторую голень. Они возятся со всем этим лечебным процессом нарочно долго. Неудобный диалог уходит на второй план, и вскоре Бетти почти о нём забывает. Они обсуждают школьные предметы, и в паузах Хармон всё ещё рассматривает чужую комнату. Её взгляд сам собой падает на словарь, лежащий на тумбочке, и она забавно склоняет голову на бок: — ¿Hablas español? — Хейзел интересуется, говорит ли она на испанском. Как будто это не очевидно, учитывая, что словарь лежит тут уже больше месяца. И как будто они обе едва ли думают об испанском при виде этой книги. Бетти почти уверена, что у Хейзел в голове тоже только тот день за пианино и их разговорами. Но она включается в эту игру, пытаясь вспомнить, какие слова отложились у неё в голове. Кроме «привет», «пока» и «яблоко», конечно же. — Un poco, — немного. Она уверена, что произносит это неправильно и звучит сейчас, наверное, просто смешно. Но Хейзел только с одобрением кивает: — Buena chica. Me gusta tu voz, — какой-то неясный набор слов, но Бетти готова поклясться, что это была похвала, при чём что-нибудь в духе Хейзел: как можно более пошлая и безвкусная, чтобы было «смешнее». — gracias, — неловко благодарит Кливз, тихо надеясь, что это действительно был какой-то комплимент, а не попытка завязать разговор о погоде. — Но, по-моему, ты пользуешься тем, что я не настолько хорошо знаю язык. Хейзел улыбается и смотрит на неё заинтересованно: — Как вообще получилось, что ты решила пополнить свой и без того огромный мозг новым языком, который к тому же учила я, противная и надоедливая? Бетти и сама сейчас задумывается над этим вопросом. И осознаёт, что была слишком помешана на каждом слове и действии Хейзел. Анализируя их и пытаясь притупить свою злость, она сама не заметила, как заучила каждую брошенную вскользь фразу почти что наизусть. Этих фраз было слишком много, она чуть не начала жить только ими. И неудивительно, что они повлияли на неё настолько. Вот почему она теперь болтает с Хармон на испанском. Или хотя бы пытается. — Не у всего в жизни есть глубинный смысл, который включает тебя как обязательную его часть, — лишь отмахивается она, не признавая, что на деле всё абсолютно противоположно этим словам. — И я могу спросить то же самое у тебя. — Мой папа говорил на нём, — пожимает плечами Хейзел и тут же неловко улыбается. — Ну ты, может, и без этого догадалась после того… недоразумения. Он гордился, что кто-то из его супер дальних родственников жил в стране жары, корриды и фламенко. И каждый раз напоминал, что в Юте* были испанцы. Вроде как были. — Я думала, у вас плохие отношения. В первый раз вы как-то не очень ладили. — Боже ты мой, — Хейзел морщится. — Это не отец, а Дэвид. Он занудливый и рушит семьи. Я проклинаю его каждый день до и после еды. Бетти невольно улыбается. — А где сейчас твой отец? — Без понятия, — беспечно пожимает плечами. — Мама говорит, он уехал из-за меня, и никто не знает куда. Просто делся не пойми куда. Может его тоже не устроило, что из меня выросло, и он смылся в какой-нибудь Мадрид. Бетти не знает, что можно ответить на такое. Она только продолжает втирать мазь, хотя это уже и необязательно, самые глубокие раны давно обработаны. Даже самый глупый человек на свете понял бы, что они зашли на тему, с которой срочно надо сворачивать. Бетти не любит обсуждения семейных отношений и, спроси кто-нибудь о том, что происходит внутри её семьи, был бы одарен холодным молчанием. Но Хейзел только корчит рожу, как бы говоря, что ситуация «так себе». — В любом случае, я не желаю ему зла. Он был отличным отцом. И, знаешь, он заслуживал хорошую дочь или что-то типа того. Может я бы тоже свалила на его месте. Бетти ощущает, как у неё внутри загорается по-новому давно знакомое чувство. Злость. Даже ярость, она бы сказала. Ярость к этому придурку, который не смог взять на себя ответственность за то, что как-то раз потрахался без защиты. В другой ситуации ото всех этих мыслей пришло бы лишь смущение и даже удивление от того, что она вообще посмела употребить (пускай лишь у себя в мыслях) выражение о трахе без защиты, но сейчас Бетти плевать. Она уже привыкла выливать на Хейзел все свои эмоции каждый раз, когда они переливаются через край, и не отказывает себе в подобном удовольствии и на этот раз. — Он говнюк, — Бетти видит, как чужие брови удивленно взлетают вверх, а рот открывается в попытках возразить, но не собирается останавливаться. — Если ему хватило ума и сил на то, чтобы присунуть кому-то без резинки, пусть будет добр воспитывать и то, что из этого выйдет. И всё равно на его разочарование, ты была его ребёнком, он мог бы тебе помочь, а не… не съебывать, да прости меня Всевышний, и разрывать все связи. Ты не должна была заслуживать отца. И ты не плохая дочь, Хейзел. А вот он так себе папаша. Хармон смотрит на неё, как человек, находящийся под небольшим впечатлением, и Бетти волнуется, как бы её глаза сейчас просто не выпали. — Извини, — уже более сконфуженно и спокойно добавляет она. — Я закончила, — и отворачивается к своей мази, нарочито долго возясь с её крышкой. — То есть всё это время я специально старалась не ругаться при тебе, чтобы не ранить твою хрупкую нервную систему правильной девочки, а ты… Вау, Бетти, я, конечно, знала, что ты не особо умеешь смягчать углы. Но чтобы из всех слов выбирать съебывать… Где ты вообще этому научилась? Бетти улыбается. — Как-то мы с родителями поехали во Флориду, и там какой-то мальчик научил меня самым ужасным ругательствам. Мне было семь. И ни промывка рта с мылом, ни куча молитв не смогли помочь после его влияния. — Ты мыла рот с мылом? Какой ужас. Ой, — на лице Хейзел проскальзывает довольно-хитрое выражение. — Раз уж у нас тут бунтарский клуб, выражусь по-другому. Пиздец! Бетти не знает, рассмеяться ей или ударить её по губам, но всё же признаётся самой себе, что не Хармон это начала, и смущенно вспыхивает, понимая, что запустила целую цепочку всяких непотребств, и Хейзел теперь не остановит ничто. — Если что, я сожалею о том, что позволила себе сказать это. — Слишком поздно, моя дорогая, — и Бетти всё же не выдерживает и не больно стукает Хармон по голове. — Ну ладно, только не бей, я молчу! Они уже около часа занимаются чем угодно, но не математикой, и Кливз находит лучшее время, чтобы напомнить об этом и аккуратно выгнать Хейзел из своей комнаты, чтобы не слушать подколов касательно её приличия. Хармон, впрочем, не сердится на неё, спокойно оставляя в одиночестве. Она снова даёт ей время и место, когда видит, что Бетти становится тяжело попросту быть рядом с ней. И Кливз снова чувствует, как по телу теплом разливается благодарность вместе с приятной усталостью, когда она без сил падает на кровать. Стоит чуть перевести дыхание после трёхчасового пребывания в чужой компании, мысли о том, что они обсуждали уже привычно лезут в голову. И из-за отсутствия домашнего задания на завтра, Бетти нечем отвлечь себя, а потому она лишь тихо вздыхает, впуская их в свою голову, проводя весь оставшийся вечер в бесполезных размышлениях. Они с Хейзел близки. Настолько, чтобы делиться своим прошлым и всеми, абсолютно всеми эмоциями. И Бетти принимает тот факт, что эта слишком активная, слишком надоедливая и неправильная девчонка ей вроде как дорога. Что с ней хорошо. Это так просто, но так странно. Кливз несколько раз прокручивает в голове это «хорошо» и засыпает с ним в голове. И ей даже удаётся выспаться. Перед очередной субботней исповедью она находит Хейзел глазами. Та делает чуть заметное движение рукой, обозначающее приветствие, и Бетти улыбается в ответ на него слишком ярко. Слишком по-глупому. Когда она заходит в церквушку первая (как обычно) в голове почти что пусто. Она не перебирала в голове грехи накануне исповеди, думая лишь об одном. Ей стоило бы об этом покаяться, но Кливз понимает, что не собирается никому говорить о том, что она думает о Хейзел. Не собирается делиться своим «хорошо». Священник приветливо улыбается ей, и Бетти отвечает тем же. Он спрашивает привычные вопросы, получая в ответ такие же привычные ответы. Всё, о чём кается Кливз — она не уделяла достаточно времени точным наукам. Ей бы хотелось воспитать в себе больше усердия. — Я верю, что ты покажешь лучшие результаты, если будешь следить за своей самодисциплиной, — медленно проговаривает мужчина, словно не договаривает нечто важное. Бетти сглатывает, кивая. — Благодарю Вас за мудрый совет, — она уже собирается попрощаться, когда чувствует, как на её ладонь опускается чужая рука. — Как там твоя одноклассница, с которой были проблемы? Хармон. Кливз застывает. Вопрос без правильного ответа. Потому что в Хейзел нет ничего правильного, и что бы она сейчас не сказала о ней, это обернётся против неё. Поэтому она, максимально аккуратно подбирая слова, произносит: — Всё гораздо лучше. Я научилась различать гнев на её грехи и её саму, — она внимательно всматривается в чужое лицо, ловя каждое изменение. — Миссис Гудман заметила, что во время одной из утренних молитв вы болтали, словно лучшие подружки. Не хочешь упомянуть это в своей исповеди? Как по мне, довольно неуважительно по отношению к Всевышнему. Бетти чувствует, что она крупно вляпалась. Подобное нечем объяснить. Впервые за всё последнее время к ней приходит осознание того, что их дружба (не забывайся, Кливз, подобие дружбы) — нарушение кучи правил. Что общение с Хейзел Хармон никак не вяжется с образом хорошей и порядочной девочки, выстроенном вокруг Бетти. — Мне очень жаль, — только и может произнести она. — Ничего страшного, — единственный ответ, к её удивлению. — Лучше расскажи, нравится ли тебе с ней болтать? — Она лишь попросила помочь с математикой, — правда без истины. — Мы не слишком близки, чтобы делать какие-либо выводы и оценивать подобное общение. — Крайне радостно слышать подобное. Знаешь, не хотелось тебе говорить, но думаю ты понимаешь, что у всех есть причина, по которой они тут оказались. Но, видишь ли, в случае Хейзел это причины: неуважение к родителям, всякое отсутствие веры, драки, побеги из дома, содомия… И это не полный список. Я рад, что грех гнева больше не истязает тебя, но вы сблизились гораздо сильнее, чем следовало. Мы лишь пытаемся защитить тебя от неё, Бетти. К тому же я боюсь, что из-за её пагубного влияния твои собственные пороки вернутся на прежние места. Бетти кивает и пытается улыбнуться. Она чувствует себя преданной. Чувствует, как всё, что Хейзел говорила ей, теряет смысл и становится пустым. Чувствует, как теряет всё доверие к этой девице. «У меня нет с этим проблем», — вспоминает она чужие слова. Какая же ты лживая, Хармон. Она благодарит за совет и клянётся уделять больше внимания тому, кого она подпускает к себе. На выходе из церквушки Хармон пытается подойти к ней, и это крайне неподходящее время для подобного. — Как ты? — она пытается положить руку на плечо, но Бетти отдергивает его, словно от раскалённого железа. — Убери свои грязные руки. Она быстро уходит с небольшой полянки перед церковью.