одиннадцатая заповедь

Нельзя было всегда избегать этого выбора. Нельзя было вечно держать рядом тупицу, атеистку, невежу, богохульницу и далее, далее по этому бесконечному списку. Нельзя было закрывать на это глаза, нельзя было верить, нельзя забываться. С Хейзел все её многочисленные «нельзя» теряли всякий смысл и, как оказалось, абсолютно зря. За них следовало бы хвататься, как за спасательный круг, и тогда, возможно, Бетти бы не вела себя, словно она тупая и слепая одновременно. Может тогда она бы не позволила себе хоть немного привязаться к той, к кому привязываться не стоило. Но всё вышло не так, и после двух дней холодного и тихого гнева Кливз всё же замечает, что она скучает по Хейзел. Скучает по тем нескольким разговорам, что они успели провести. И по тому ощущению, когда рядом с Хармон небеса и грехи путаются и сливаются в одно*. Но грех в её недо-подружке всё же перевесил, и вот Бетти сидит на математике — той чёртовой математике, над которой они вместе тряслись — после двух ночей ужасного сна и головной боли и думает лишь о том, стоило ли то минутное блаженство всего этого? — Мисс Хармон, — раздаётся над ухом голос миссис Дорис, которую Бетти успешно игнорировала уже минут десять, и Кливз делает огромное усилие, чтобы не обернуться на звук знакомой фамилии. — Почему вы снова заявляетесь на урок без домашней работы? Неужели она настолько тяжела? Как бы она не пыталась этого не делать, Бетти на пару минут попросту зависает на Хейзел. На том, как она отворачивается от своей соседки, что, к слову, выглядит уже куда более равнодушной по отношению к Хармон. Как та чуть поджимает губы, и на её лице даже появляется что-то вроде смущения и сожаления. — Простите меня, но я действительно не могу разобрать эту тему. Бетти фыркает, может слишком громко. Эта лентяйка выставляет себя жертвой, хотя ещё недавно неплохо всё решала даже через «не хочу». К тому же, факт того, что её старания оказались напрасны, и Хармон в итоге ничегошеньки не сделала и не поняла, конкретно выводит из себя. Бетти даже не заботится о том, грешно ли это. Её бесит всё в этой ситуации, в этой лживой засранке, во всем её поведении. Её бесит то, как беспорядочно вьются волосы и как нелепо разбросаны по переносице веснушки. Бесит всё в этом лицемерном самоуверенном лице. Кливз сама пропускает тот момент, когда пялится в то самое вышеупомянутое лицо чуть дольше и пристальнее, чем следовало бы. И, ну кто бы мог подумать, Хейзел замечает это, поскольку сложно остаться равнодушной к тому факту, что на тебя очень грозно смотрят несколько минут, не отрывая взгляд. Она кидает непонимающий взгляд, а затем отрывает от тетрадного листа небольшой кусок и быстро пишет что-то. Через пару секунд бумажка, свернутая в шарик уже, приземляется прямо на парту Бетти. «Всё ок?» — довольно кратко гласит послание. Кливз не может сдержать ещё одного презрительного фырка. Они не говорят все выходные, и это всё, на что хватило Хейзел? Даже жалко как-то. Бетти поворачивается в чужую сторону и, глядя прямо в глаза, демонстративно комкает бумажку в руке, а затем так же демонстративно отворачивается к окну. Буквально через мгновенье на парту приземляется ещё одна бумажка: «Ты противная, ты знала?» Для описания возмущения даже не находится должных слов. Это она-то противная? Она не обманывала Хейзел, не относилась к ней и её убеждениям, как к глупости. Она, в конце концов, не сумасшедшая содомитка! На этот раз что-то внутри Бетти саркастически хмыкает, руша всю уверенность в собственных мыслях, но Кливз лишь отмахивается от них. Она лучше Хейзел, это говорят все. Это знают все. И чтобы там Хармон не болтала в своё оправдание, есть плохие и хорошие девочки. И они явно оказались по разные стороны баррикад. Она повторяет эту мысль раз десять за день, делая это своей собственной молитвой. Я хорошая, а Хейзел плохая. Достаточно повторить ложь несколько раз, чтобы она уже не казалась ложью, и Бетти повторяет. Я хорошая, хорошая, хорошая… Она ни черта не чувствует себя хорошей. Срывается на какую-то девчонку в коридоре и совершает глупые ошибки в домашней работе. Всё снова глупо и спутанно, всё снова отвратительно. Забавно, они даже не дружили, но от прекращения общения с Хейзел так тошно, словно это нельзя было предугадать заранее, и теперь Кливз крайне потрясена. Можно было легко догадаться, куда это повернётся. Но Бетти не пожелала. Она проводит абсолютно ужасную неделю размышлений обо всём на свете и бесконечной учебы. Благо, учебного материала дают более чем достаточно и времени на глупые страдания не остаётся. В каком-то плане Бетти даже удивляется, когда наступает суббота. Она открывает для себя безграничные возможности интернета съедать время в неограниченных количествах, и с утра до вечера просматривает электронные (и абсолютно точно не слишком одобряемые авторскими правами и законами) библиотеки. Оказывается, современная литература уже пару веков как сильно отличается от её вкусов. И Бетти, чувствуя себя опьянённой свободой и безграничным выбором, скачивает кучу книг из раздела «популярное» на сайте. Как бы безвкусно это не выглядело, на нехилой доле обложек изображены целующиеся, обнимающиеся, плачущие и прочие, прочие парочки, а кое-где и вовсе полуголые накаченные мужчины. После скромных однотонных обложек библиотеки в школе хрупкая психика действительно оказывается немного не готовой к подобному. Всё же бунтарский дух, не весть откуда взявшийся в её сознании, и любопытство перевешивают, и Бетти обнаруживает, как читает книгу с интригующим названием «Гипотеза любви» и девушкой, которая целует парня в белом халате. Несмотря на некоторые предубеждения, ей нравится слог, нравится юмор и описания. Вот только от самого сюжета становится тошно, и Бетти быстро закрывает книгу, прочитав около сотни страниц, и решается переключиться на нечто более серьёзное. Здесь на обложке уже никто не целуется, и Кливз принимает это за хороший знак, принимаясь за книгу с многообещающим названием «семь мужей Эвелин Хьюго». Её даже не слишком волнует, почему у Эвелин было семь мужей, потому что учитывая, про что она уже успела прочитать, вряд ли в этом есть что-то удивительное. Эта история нравится ей гораздо больше, пускай иногда приходиться отрываться от текста на экране и креститься, отходя от жестокости и откровенности сцен. И всё идёт просто замечательно, пока в повествование не врывается девица просто жутко похожая на Хейзел: те же дерзкое поведение, открытость людям и рыжие волосы. И последнее, чего хочется Бетти — представлять одну определённую девушку в качестве одной из героинь. Иногда книги нужны из каких-то банальных целей. А иногда — чтобы забыться. Чтобы читать пять часов подряд, а то и больше, не оставив у себя в сознании места для чего-то кроме описаний и поворотов сюжета. И Кливз всегда считала, что, если автор не может заставить тебя забыть о реальности, он делает плохую работу. Но ей почему-то кажется, что плохо справляется сейчас она сама. Бетти ничего не остаётся, кроме как пообещать себе взять новую книгу в библиотеке. В тех старых романах с чистой любовью, принципами и честью нет места Хейзел. Она не вписывается туда, как не вписывается в реалии этой школы. Она слишком новомодная, слишком яркая и… Кливз одёргивает себя на половине этой мысли. Она не хочет больше думать о Хармон ни секунды, а потому уже в девять идёт в постель, не сходив в общий душ. Она сделает это завтра, сейчас сил нет. Накрывшись одеялом, Бетти осознаёт, что вздрагивает всем телом. Ей страшно. Она рискнула своими привычками, принципами и комфортом, и никто никак не наградил её за это. Ей казалось, что она делает хороший поступок. Она пытается открыться, пытается принять в свою жизнь нечто новое, обзавестись подругой. Казалось, что как в детских сказках, дружба будет самой главной магией в её жизни. Но примерные верующие знают, что магия невозможна. И сказок ей никогда не читали. Да и поздно верить в подобное, когда тебе семнадцать. Поэтому Бетти не получает ничего, даже утешительный приз ей никто не выдаёт. Свою нормальную жизнь она строит как песочный замок, а его снова и снова смывают волны огромного океана под названием Хармон. Уж лучше бы океан и вовсе её утопил, не притворяясь тёплым морем, пригодным для купания. Лучше бы Хейзел с первой встречи сказала всё как есть. Показала бы, что общаться с ней не стоит. Бетти не знает, почему её накрывает такая ужасная волна паники, но помнит, как вся злость, боль и обида собираются в одно и, наверное, собираются попросту задушить её своими размерами. «Почему ты вообще прикинулась той, кому можно хоть немного приоткрыться? И почему я тебе поверила?» — думает она, пока первые слезы катятся по её лицу. Бетти так много раз обращается к Господу. Даже не умоляет о помощи, скорее просит простить за собственную глупость. И ничего не происходит. Она снова плохо спит и всю последующую неделю выглядит, словно зомби. Но никто не подзывает её к себе, не выведывает о самочувствии. И это безразличие всегда было так просто и привычно, но сейчас всё внутри Бетти буквально кричит: «Почему вы не видите? Почему заметили, как я впервые за все годы учебы поговорила с кем-то на утренней молитве, но не видите, что мне так плохо? Разве вы не обещали помогать ближним?» Она не находит ответов на эти вопросы. И в какой-то момент теряет надежду найти. Ей хочется сделать так, чтобы её заметили, но быть заметной явно не по части Кливз. И она принимает всё таким, какое оно есть. Теперь Бетти даже частично ждёт выходных: во-первых, она чуть реже видит людей, чьи взгляды отчётливо говорят, что она им либо безразлична, либо, что ещё хуже, противна. Во-вторых, теперь она находит больше смысла в своём телефоне: пускай сообщения от родителей всё такие же сухие и редкие, если не отсутствуют вообще. Она всё же решает продолжить чтение своей книжки. И сожалеет об этом, как только «почти что Хейзел» целует свою подругу в прачечной на какой-то светской вечеринке. Бетти чувствует отвращение. Это абсолютно не то, что ей хотелось бы прочесть и она сожалеет о том, что подобное безнравственное чтиво попалось ей в руки. А в воскресенье Бетти перечитывает момент поцелуя ещё пару раз. И удаляет книгу со своей читалки. Вот тогда всё становится действительно плохо. Она ненавидит лесбиянок. Ненавидит просто знать, что какие-то девушки целуют других девушек и за это их никто не наказывает, никакая небесная кара их не настигает. Бетти ненавидит то, как легко можно найти в интернете видео по запросу «девушка+девушка», что в свободном доступе оказались папины журналы с полуголыми моделями на обложке, что слишком много красивых девочек смотрели на неё чуть дольше секунды, и что собственные ладони начинали от этого предательски потеть. Бетти ненавидит это гнилое общество, где так легко можно найти описания лесбийской любви. И ненавидит то, насколько падкой она стала к подобному, и как долго пришлось её лечить. Что же, видимо придётся повторить некоторые лечебные ритуалы. И она даёт самой себе звонкую пощёчину. Лучший способ о чём-то не думать — связать это «что-то» с болью. И потому за четыре года Кливз учится бить действительно больно. На глаза выступают слёзы от удара и от обиды, что после столь долгого спокойствия ей придётся вновь вариться в этом. Хочется обвинить в этом авторку проклятой книги, сумасшедших лесбиянок или Хейзел. Но сидя в одиночестве своей комнаты и оправляясь от пощёчины, вытирая слёзы, Бетти принимает одно. Это всё она. Это её вина. Абсолютно без сил она падает на кровать, снова откладывая душ до утра. Единственное, на что хочется надеяться изо всех сил — это больше не повториться. Разовое помутнение рассудка, вызванное отвратительной книгой, ничего более. Но ей снятся девушки. Снятся руки и губы, округлые изгибы их тел. Снятся приятные ушам голоса: сначала ласковые, а потом переходящие в тот же ехидный хохот, что всегда преследует в кошмарах. Они все знают. И они все винят её за это. Она им противна. Именно эта мысль становится её первой при пробуждении: она противна всем. В этой школе нет никого, кто не презирал бы её. Бетти даёт себе ещё пару пощёчин, за каждую часть тела во сне. Голова начинает болеть от боли, и она понимает, что вряд ли у неё есть таблетки. Забавно, как у такой продуманной Кливз не оказывается ничего, чтобы облегчить собственную боль. Ей жутко хочется сейчас на свежий воздух, просто немного пройтись. Если честно, сейчас даже коридоры школы устроили её. К тому же, не слишком большой шанс встретить кого-то в четыре утра. И поэтому она прямо в ночной рубашке распахивает дверь своей спальни и медленно проходится туда-сюда. Ей нравится, как ветер обдувает лицо, пускай в октябре он уже чуть прохладнее. Кстати, говоря об этом, ветер дует слишком сильно. Бетти оборачивается в сторону окна и видит, что оно распахнуто. Всё её тело пробирает дрожь, и она уже собирается убежать обратно к себе, из окна показывается фигура. И, едва разглядев её, Бетти жалеет, что не сделала этого. — У нас спальни на втором этаже, что за игры в чёртову супергероиню? — она абсолютно точно не планировала начинать диалог с Хейзел Хармон первой. Но что уж поделать, если та решила в ночи залезать на второй этаж их школы через окно, пугать до остановки сердца и вообще появляться в самые ужасные и неподходящие моменты жизни. — Бетти? — фигура в темноте вздрагивает от чужого голоса, а затем перелезает через подоконник, быстро оказываясь ближе. Кливз уже не столь уверена, что Хейзел не место в книгах про прошлые века. Она вполне неплохо вжилась бы в роль наёмной убийцы. — Слушай, я не знаю, что произошло за последнее время, но пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не говори, что видела меня, я тебя умоляю, просто молчи, типа очень тихо молчи и не открывай рот больше никогда, а то мне будет плохо, — Хейзел закрывает её рот, чтобы внезапная свидетельница не смогла сказать и слова. Или не вжилась бы. Слишком много болтает. — Не обижайся на меня ещё сильнее после этого, ладно? — расплывчато просит Хейзел, а в следующие пару секунд затаскивает Бетти в свою комнату. Или вжилась бы. Ориентируется в темноте, как истинная наёмница. И закрывает рты свидетелям тоже. Кливз замечает, что от неё несёт чем-то вроде сигаретного дыма и морщится. Значит она ещё и курит? Восхитительно. Хармон на ощупь находит переключатель света, заставляя резко зажмуриться. — Зачем ты меня сюда затащила? — не слишком эмоционально интересуется она, стоит чужой руке отпустить её. Хейзел только внимательно рассматривает Бетти. Ну вот, она вновь чувствует себя в ловушке. И Бетти пытается отогнать мысль о том, что Хармон из этой ловушки её снова вытащит. Окажется единственной, кто заметит капкан на шее и поможет из него вылезти, а Кливз будет только рада в очередной раз показаться перед ней слабой. Но больше она не может позволить себе подобной роскоши, а потом сразу отметает этот вариант событий. И, как будто для комического эффекта, всё происходит именно так, как Бетти и надеялась, что произойдёт. — Выглядишь дерьмово, — заявляет Хейзел, словно закончив медицинский осмотр и выдав диагноз. — Потому что мне дерьмово, — спокойно парирует Бетти. Если надеешься, что тебе всё сошло с рук, и ты не сделала мне больно, то даже не мечтай. Но если считаешь, что я думаю о тебе слишком часто и плачу по тебе, то забудь. Только есть небольшая проблема — она действительно думает и плачет, и это ясно для них обеих. — У тебя глаза красные. И щека тоже, — Хейзел пытается коснуться места от пощёчин, но Кливз быстро поддаётся назад. Она не хочет, чтобы девчонка, которая любит других девчонок, трогала её. Она словно боится заразиться, и пытается скрыть, что сама давно больна. В какой-то момент ей хочется расплакаться прямо тут от того, как это жалко, но ничего не происходит. Она лишь повторяет вопрос: — Почему я в твоей комнате? — Потому что я запаниковала, — Хейзел не смотрит на неё, доставая из сумки бутылку воды. — И затащила тебя сюда, дабы удостовериться, что ты не наделаешь глупостей. На, выпей. Бетти интересно, действительно ли Хармон из тех, кто верит, что вода помогает от любого несчастья? Поможет ли эта бутылка от лжи, от отношения с их родителями, от их само ненависти или от того, что они уже две недели не разговаривают? Но она ничего не спрашивает, просто принимает то, что суют ей в руку. А спросить хочется ещё много о чём. Как минимум, почему от Хейзел несёт за версту табаком и где она научилась так залезать на двухэтажные дома. Но спрашивает Хейзел. — Я опять облажалась? — Определённо. — Простишь? — Не думаю. Она лишь пожимает плечами, решая, что больше затрагивать эту тему не требуется. — У тебя что-то болит? — Напомни, какое отношение ты к этому имеешь? — огрызается Бетти, а потом тихо бормочет себе под нос. — Голова. Хейзел только кивает и направляется на поиски чего-то в глубины своей комнаты. Бетти забавляет своя наивность. Если бы Хармон не имела к этому отношения, она бы не сказала ничего, да и от воды бы отказалась. И тот факт, что Хейзел имеет к этому всё своё отношение, тоже ясен для них обеих. — Последняя таблетка аспирина, — заявляет Хейзел, возвращаясь с капсулой в руке. — Надо будет потом сгонять в город за ними. Пей. Бетти напоминает себе о том, что зла. И ей не нравится, что она нуждается в напоминании. Потому что сейчас ей хочется всё это забыть. Хейзел собирается сгонять за таблетками не для себя самой, а для нее. И пускай Бетти абсолютно не понимает, как она собирается это сделать, ей вдруг становится невероятно легко. Потому что Хейзел единственная не ненавидит её в этой школе. Хейзел единственная, кто не будет презирать за то, что она любит зубрить конспекты и смотреть на голых наполовину девушек. Хейзел, если на чистоту, приняла бы её даже будь Бетти самой страшной артисткой цирка уродов. Не из-за того, что Бетти особенная, это что-то говорит о ней или об их отношениях. Но это очень многое говорит о Хармон. И это третий абсолютно ясный факт. — Бетти, я могу сделать что-то, чтобы ты чувствовала себя лучше? Кливз, если честно, не понимает, почему этот вопрос не задаёт она сама. И не понимает, зачем ещё что-то играет, когда с Хейзел это теряет весь свой смысл. Ей хочется попросить остаться, спасти, сказать, что Бетти не противная и не испорченная. Ей хочется, чтобы Хармон сделала всё сразу или хотя бы что-то. Но она выбирает притворяться, и сухо просит: — Ложись спать, а после не попадайся мне на глаза ещё месяц минимум. — Хорошо, — спокойно отвечает Хармон, и её голос почти что не дрожит, чего Кливз не может сказать о своём. — Я поняла. Бетти кивает, отворачиваясь к двери. — Когда ты куришь, от тебя воняет. Спокойной ночи, — она уходит, не дожидаясь ответа, потому что знает, что получи она хоть фразу, то осталась бы там.