одиннадцатая заповедь

И месяц действительно проходит. Самый отвратительный месяц, что можно себе представить. Хейзел всё время так близко: пишет свои конспекты на листке, неаккуратно вырванном из тетради, с кем-то болтает и обгоняет Бетти на физкультуре. Но они больше не говорят, а на парту Бетти не прилетают записки. Это глупо. Глупо, что она построила между ними стены, чтобы самой же биться о них головой. И глупо, что обманщице, грешнице Хейзел она верит гораздо больше, чем кому-либо ещё и так отчаянно желает вернуть всё на места. И всё же Бетти не может ничего поделать с этим. Она пытается не слышать саму себя, когда начинает очередные рассуждения о том, что Хейзел и всё, связанное с ней, противоречат всем её принципам. Да и, если честно, она больше не знает, в чём вообще заключаются эти принципы. Каждый раз, вознося очередные молитвы, но в ответ получая лишь тишину, она задумывается, можно ли жить иначе? Может действительно есть другая жизнь, без ежедневных молитв и постоянных страхов? Та, где ты не даёшь сломать тебя, даже под гнетом физических наказаний и постоянных доказательств того, что с тобой что-то не так. Где ты можешь гордиться тем, кто ты есть, а не причинять боль за каждую неправильную мысль. Где есть не только мораль, вера и правила. Где есть ты сама. Бетти несмело позволяет себе несколько раз представить, как легко было бы, живи она иначе. Может тогда она бы хоть раз узнала, каково чувствовать себя хорошо. Она думает об этом перед сном и словно ждёт чего-то, но ничего не происходит: следующий день начинается так же, как и предыдущий, и Бетти снова оказывается в мире, где есть чёрное и белое, хорошее и плохое, и где есть её место, которое не меняется. И всё, о чём она думала вчера остаётся лишь дурной неконтролируемой мыслью, про которую стоит забыть раз и навсегда. Она нуждается в излечении — это истина. Так же, как в нём нуждается Хейзел и те девушки из книги, целующие друг друга. И поэтому её ноги в следах от хлыста, молитвы с просьбами прощения и тихая покорность перед миссис Гудман — это правильно. Все дорогие ей люди говорят об этом, все, кого она встречала, твердят одно и то же. И если ты единственная во всём мире видишь что-то, признайся себе честно, Бетти, кто из вас сумасшедший: ты или все вокруг? И она признаётся, терпя очередной удар, а затем смотря в глаза того, кто его нанес, и мило улыбаясь. Это с ней что-то не так, дурное влияние собственных пристрастий, один из симптомов ужасной болезни. Вот и всё. Она чувствует, что нуждается в ком-то сильнее, чем когда-либо. Ей страшно быть больной, страшно, что лечение не поможет. Она хочет, чтобы в её жизни были не только люди, пытающиеся вылечить, но и кто-то, кто держал бы за руку, пока лечение не закончится чем-то, хотя бы приблизительно похожим на успех. Бетти даже звонит родителям, интересуется, как их дела и чем занимаются её два брата и сестренка. Не упоминает то, что происходит с ней самой, наивно надеясь умолчать об этом. Она не хочет подрывать их доверие ещё раз, они не потерпят, а сама Кливз не выдержит. Их разговор длится около десяти минут, и всё это время Бетти чувствует себя так, словно камень у себя на плечах удержать пытается: она тащит этот разговор, она сражается за каждую его секунду, делает всё, чтобы не услышать ровное «вешаем трубку» на другом конце провода. Но в итоге у неё ничего не получается. Она остаётся одна, пялясь в экран. И понимает, что этот разговор — вовсе не то, в чём она нуждалась. Ей сейчас хочется поговорить лишь с одним человеком на всей Земле, но видимо возможность уже утеряна. Месяц молчания превратится в два, затем в три, а потом в год, и они с Хейзел смогут забыть друг друга. Единственная неправильная часть её идеальной жизни исчезнет, и всё вокруг Бетти вновь станет таким, как надо, и никто больше не посмеет вытащить её из образцового круговорота жизни, над которым она так долго работала. Но Бетти, как бы смешно это не звучало, не хочет этого. Она не хочет терять Хейзел, не хочет возвращать всё на круги своя. Хочет вернуть те немногие вещи, что с ними успели произойти. И если она смогла поставить стену, разве не сможет сама же и сломать?.. Но стена ломается сама. Просто так складывается. Складывается, что Бетти снова просыпается в ночи, и снова идёт в холл, лелея свои глупые надежды, что всё каким-то магическим способом сложится правильно. Что окно снова будет распахнуто, что Хейзел снова будет там. И останутся только они одни, без запретов и предубеждений. Без «можно» и «нельзя». И она наконец сможет признать, что Хармон нужна ей. Нужна, даже если это противоречит всему, что есть в её жизни. Что она хочет сделать пятнадцать минут разговора с ней своей рутиной и повторять ежедневно. Хочет себе пятнадцать минут на то, чтобы дышать. И просто так складывается, что окно действительно раскрыто. Вот только в коридоре никого нет. Бетти несмело проходится туда-сюда, затем высовывается наружу. — Кого я вижу, — она легко вздрагивает, слыша чужой голос. Под их окном выступ крыши, где можно уместиться сразу нескольким людям и, возможно, даже не умереть после этого. Хейзел сидит там, но единственное, что удаётся разглядеть в её силуэте — огонёк сигареты. — Не топчись, иди ко мне, — спокойно приглашает Хармон, словно последний раз они говорили только вчера, и по тому, как огонёк делает круговое движение в воздухе, можно понять, что она делает жест рукой, предлагая присоединиться к ней. — Или ты против игр в супергероиню? Бетти остаётся топтаться на месте: кажется, что согласись она на эти уговоры, упадёт и расшибёт все кости. Но, так или иначе, она садится на подоконник, свешивая ноги, а потом не слишком грациозно приземляется на выступ крыши. Или, если начистоту, приземляется она почти что в руки Хейзел, глупо моргая от страха и потрясения. Не то, чтобы она собиралась о чём-то болтать на крыше, но так тоже сложилось, и Бетти не перечит собственной судьбе, устраиваясь рядом с Хармон и боязливо оглядываясь вокруг. Она не знает, что можно сказать. Не знает, как вернуть всё туда, где они закончили, как выкрасть себе немного времени на то, чтобы подумать, найти что-то правильное во всём этом безумии. Она не знает, что надо сказать, чтобы не потерять Хейзел. Поэтому только интересуется: — И давно ты куришь? — А давно ты разрешаешь себя пороть? — парирует Хейзел. Забавно, все их последние разговоры похожи на жестокую схватку, словно они преследуют разные цели и за них готовы подраться. Вот только Бетти клянётся, они думают об одном. О том, что сделать, чтобы остаться тут чуть дольше. — Как ты узнала? — она понимает, что к этому выпаду оказывается не готова. — Все всегда замечают, Бетти, — Хейзел делает затяжку, выдыхая дым в холодный воздух. — Просто никто не говорит, потому что тут такое у половины. Я-то думала, ты знаешь. — Я знала, просто… — Недооценила меня? — Хармон усмехается. — Иногда и я могу видеть дальше своего носа, — она не видит, но Бетти позволяет себе чуть улыбнуться. — Я верю, ты… — Почему? — прерывает её Хармон. Бетти не знает, что конкретно «почему». Почему они перестали общаться, почему она сегодня пришла сама, почему нельзя было просто поговорить? — Я узнала, что ты лесбиянка и врала мне об этом, — тихо шепчет она, надеясь, что отвечает на нужный вопрос. — Извини. И это «извини» столь же абстрактно, как и вопрос Хейзел. Бетти не знает, за что конкретно просит прощения, потому что ей, наверное, было бы неплохо извиняться за всё и сразу. Ещё начиная с их перепалки в столовой она набрала столько вещей, за которые надо буквально вымаливать прощения. И не в немых молитвах неизвестно кому, а вот так: глаза в глаза, ощущая дыхание и слыша голос. Прости меня. За то, что бросила тебя. За то, что считала себя лучше. За то, что ругалась. Что вела себя высокомерно, мерила тебя правилами и предубеждениями, не показывала, что ты нужна мне, заставляла тебя прятаться за маской кого-то другого. Прости, что была настолько собой. И когда-то Бетти, может, скажет это, но сейчас ограничивается лишь одним быстрым и тихим словом. Неплохо для начала. — Почему тебя порют? — одёргивает Хейзел. «Почему» всё же оказывается про другое. — Я узнала, что тоже… — содомитка, лесбуха, извращенка, больная — вот что ей хочется сказать, но Бетти не может, потому что, если она назовёт так себя, значит к Хейзел это тоже относится. — Я тоже лесбиянка. Хейзел снова выдавливает усмешку, но Бетти слышит, как в ней что-то меняется. На этот раз более горькая. — Вот уж не ожидала, — и Кливз кажется, что и она сейчас засмеёт её, унизит и назовёт неправильной. — Это лечится, просто не очень приятными способами, — она скорее напоминает об этом самой себе, чем рассказывает Хейзел. — Это ни черта не лечится, Бетти, — ещё одна затяжка. — Ваша ненормальная школа не первая, кто попыталась провернуть подобное, но ни у кого ничего не вышло, знаешь ли. — У меня вышло. — Не смеши меня. Если бы у тебя вышло, разве ты расхаживала бы по школе с такой кислой миной и морщилась бы от каждого неверного движения? Ты ужасно врёшь, Бетти, — и она аккуратно трепет Кливз по щеке. Бетти чуть вздрагивает: она уже забыла, что с Хейзел понятие личного пространства теряет всякий смысл. И ещё Хармон абсолютно права, ей даже нечего возразить. Но Бетти всё равно предпринимает слабую попытку: — Это лишь небольшие осложнения. Скоро я буду чувствовать себя лучше. — Это не заболевание. Ты не будешь чувствовать себя лучше, если проигнорируешь все свои чувства. Когда игнорируешь то, какая ты на самом деле, это уже не жизнь, знаешь ли. Хейзел выглядит так, словно она хоть что-то понимает в жизни на этой огромной сложной планете. Словно познала дзен ещё в материнской утробе. Словно тот листок в испанском словаре и ту боль в глазах после разговора об отце ей подкинул кто-то другой. Хейзел выглядит как та, кому можно поверить. Или это Бетти выглядит как наивная дурочка — она ещё не разобралась. Только спорить сил больше не остаётся, и она признаёт себе, что это ей и нужно было знать всё это время. Это не болезнь. Она не больна. — Тебя всегда заносит на философские размышления в ночи? — Негативный эффект курения. Мои друзья всегда начинали нести такую несусветную хуйню, стоило им присесть на какую-нибудь лавочку на закате и взять в руки сигарету. Я думала, что это глупо, но на самом деле и в правду тянет на философщину. — Или у тебя слишком длинный язык, и ты любишь поговорить на тему чего угодно. — Или так, — смех выходит чуть хриплым. — Ты так и не ответила на мой вопрос, — напоминает Бетти. — Я уже не помню, что ты спрашивала, — глаза, привыкшие к темноте, разглядывают, как Хармон как-то безразлично пожимает плечами. — Почему ты куришь, Хейзел? Чего тебе так не хватает, что ты тянешь всякую дрянь в рот? — Решила попробовать. Почему бы и нет? Плюсик в мой список грешков и всё такое. Я как-никак плохая девочка, а, милашка? Она шутит. Пытается усмехнутся и возвращает эти глупые и до слёз комичные прозвища. Вот только обида всё равно просачивается сквозь каждое слово, что вылетает из её рта. — Ты говорила, что нет хороших и плохих девочек, — напоминает Бетти. Напоминает и верит, в то, что говорит. Верит в то, что сказала Хейзел. Потому что как иначе объяснить, что сейчас она не хорошая и не плохая? Что она просто есть такая, какой была задумана. Но Хармон только головой мотает: — Я много чего говорила. Например, я сказала маме, что нормальная, но, представь себе, теперь сижу на крыше исправительной колонии, ах простите, — она театрально хлопает себя по лбу, словно правда забыла, как правильно называть это место. — Прекрасной школы для девочек с осложнениями, — она показывает кавычки пальцами. — Мне кажется, что не всегда имеет смысл, что ты там говоришь, если никому нет до этого дела. Я могу хоть сказать, что поцелую тебя на этой крыше через секунду, — спокойно произносит она и смотрит прямо в место, где в этой темноте предположительно должны находиться зелёные глаза собеседницы. Бетти чувствует, как на секунду всё в ней замирает. Будь она сейчас в одиночестве, дала бы себе пощёчину лишь за те образы, что на секунду проявляются у неё в голове. Но здесь, с Хейзел, она не желает наказывать себя за подобное. Пока они рядом, Кливз даёт себе поверить, что это действительно нормально. Даёт себе проследовать за внезапной и даже чуть глупой фантазией, даёт замереть в непонятном ожидании на пару секунд и вздрогнуть, когда ничего не происходит. Только ноябрьский ветер сильным потоком сдувает с лица прядки. — Так испугалась, что дрожишь? — уже более искренне смеётся Хармон. — Или замёрзла? Если замёрзла, я могу дать тебе куртку, — она уже начинает снимать одежду с одного плеча, но Бетти отказывается. — Как знаешь. Так вот, о чём я: можно говорить всё, что угодно, но если у этого нет доказательств и этому никто не поверит, то какой вообще смысл? — Я верю тебе, — Бетти приходится сделать усилие над голосом, чтобы тот звучал ровно и даже чуть строго. — И может тебе самой стоит верить, что ты не плохая. — Тогда какая же я? — Кливз готова поклясться, что, пускай она и не видит этого, Хармон сейчас хитро щурится. — А я думала, что вопросы, на которые сложно найти ответ, буду задавать я, — Бетти улыбается, вспоминая тот их разговор. Вспоминая каждое слово Хармон о той Бетти Кливз, что была настоящей. — Ты уже успела задать, теперь моя очередь, — Хейзел полу-ложится на крыше, пялясь в звёздное небо. Бетти пытается сформировать всё, что ей хочется сказать в пару понятных и лёгких фраз. Слова вдруг кажутся ей слишком узкими, словно она пытается влезть в детское платьишко, но не влезает. Так же, как Хейзел не влезает ни в одну самую красивую фразу из книг. Она заставляет верить в то, что в жизни есть место для чего-то настоящего. С ней, несмотря на все нарушенные правила, всё правильнее, чем где-либо. С ней у Бетти оказываются хоть какие-то силы на то, чтобы просто быть. С ней всё по-другому. И Кливз, сколько бы экзотических и громких метафор и эпитетов она не перечитала, без понятия, какое прилагательное сможет описать всё это. — Ты особенная, — коротко отвечает Бетти, замирая в тишине, воцарившейся после этих слов. Да, хорошая и плохая — сильные слова. Но «особенная», как оказывается, ещё сильнее. Потому что Хейзел никогда раньше не бывала настолько тихой. — А ты немногословна, — лишь отшучивается она, и Кливз решает больше не задевать эту тему. Но она чувствует, что Хармон запомнит это слово. Она хочет, чтобы та его запомнила. Они неловко молчат, слишком странно после чего-то такого сразу переводить тему на менее значительные вещи, и Бетти жаль разрушать всю красоту этого момента, но она чувствует, что просто обязана довести этот разговор до конца, а потом серьёзным голосом заявляет: — Мне плевать, в какие рамки ты себя записала, но это не оправдание для того, чтобы совать в рот всякую дрянь, которая разрушает твоё здоровье. Можешь закрывать душевную боль или соответствовать образу, уж не знаю, чего ты там хочешь добиться, но твоим лёгким вряд ли понравится это. И, знаешь ли, не думаю, что кто-то собирается возиться с твоим здоровьем, так что у меня для тебя замечательная идея — прекратить забивать на очевидный вред этого на твой организм и бросить пока не поздно, — Бетти пытается выглядеть как можно более грозной. Хейзел подносит догорающий окурок к её лицу и смеётся, когда смотрит на недовольно нахмуренные брови. — Тебе на меня так не всё равно? — она дразнит, но эта шутка оказывается абсолютной правдой. — Да, Хейзел, мне не всё равно. Веснушчатое лицо меняет своё выражение, и Хармон смотрит так серьёзно, так глубоко. Как будто Бетти явилась перед ней обнажённой. Впрочем, именно это она и делает, признавая всю свою слабость, всю свою нужду в этой девушке. — Ты так печёшься о парочке сигарет, хотя сама разрешаешь причинять тебе боль, — Хармон снова включается в игру «кто заденет посильнее». — Ты ведь сама просила об этом, я уверена. Ты не только разрешила, ты захотела. Бетти сглатывает. Она не думала об этом так, лишь как о необходимости. Но если начистоту, неужели она не замечала, как сама приходит за новым наказанием, как сама стремиться наказать себя за всё содеянное? Нет, скорее просто приняла это как данность. Вот только Хейзел заметила это. Заметила, что что-то не так. И Бетти теряется, ощущая, как благодарна ей. Но вслух лишь повторяет слова самой Хармон: — Тебе на меня так не всё равно? — Да, Бетти, мне не всё равно. Они не замечают, как начинает светать, и это не слишком волнует ни одну из них, у них всё ещё много времени в запасе. — У тебя осталась мазь? — интересуется Хейзел. Стоило солнцу чуть осветить место, где они сидят, она отвлекается от созерцания неба и переводит глаза на Бетти. — Нам запрещено лечить раны. — Ты лечила мои. — Это другое, ты просто… — особенная, они обе знают, что именно это слово вертится у Кливз на языке, но озвучивать это ещё раз было бы слишком неловко. — Ты тоже «другое» и «просто», глупая, — усмехается Хармон, но тут же хмурится. — Нет, серьёзно, ты думаешь, что не достойна того, чем удостоила меня? — она не даёт времени на ответ. — Не неси бред, Бетти, лучше ответь, есть ли у тебя мазь. У Хейзел неплохой дар убеждения, и это хоть немного объясняет, как они оказываются в комнате Бетти, и как Хармон залечивает каждый шрам. Но объяснения тому, что внутри всё снова сжимается уже второй раз за эту ночь, не находится. Это всё так же интимно, как и в тот раз, только теперь они поменялись. И теперь у Кливз нет оправдания этой интимности, потому что Хейзел — девушка, вот только в этом нет ничего смешного или невозможного. Ей нравятся девушки, она ненормальная, она… Мысли о неправильности всего происходящего не просто напоминают о себе, они буквально захлестывают с головой. Бетти сильно сжимает руки в кулаки. Желание навредить себе приходит слишком быстро, и она понимает, что вздрагивает. — Всё хорошо, — Хармон особо не церемонится, втирая мазь в кожу, но сейчас Бетти чувствует, как ласково она гладит её. — Расслабься. То, что мы делаем — нормально. Так делают подружки. То, что я помогаю тебе ещё не значит, что я мечтаю засунуть руку тебе в трусы. Ты можешь хотеть целовать одних девочек и дружить с другими, не переживай, — она аккуратно разжимает кулак. — То, что мы лесбиянки никак не извратит то, что между нами, поверь мне. Бетти просто радуется, что её богатое воображение решило не визуализировать фразу про руку в трусах. Ей нравится верить, что в их общении ничего не изменится. Что в ней самой ничего не изменится. Но верится в это с трудом. Однако она всё равно смущённо благодарит Хейзел. — На руках есть? — Нас не бьют по рукам. Хейзел согласно и как-то устало кивает: — Просто подумала себе…всякое. Забей. И она забивает. На какой-то смысл во фразах, на всё происходящее, на то, что их могут найти на одной кровати в одной комнате, вообще на всё. Просто позволяет всему идти так, как идёт. И сама не замечает, как засыпает. Её будит звук уведомления. Бетти проклинает информационные рассылки и нехотя раскрывает глаза. Первое, о чем она думает — всё осталось тем же. Она ничего не изменила, стены всё ещё стоят, а вчерашний вечер значил ровно ничего. Всего лишь небольшое примирение, пустая надежда, которая в конце концов не оправдается. Ей хочется увидеть Хейзел сейчас же, хочется прямо в лоб спросить, что происходит, хочется просто увидеть, удостовериться, что та никуда не исчезла. Но она лишь остаётся сидеть в кровати. Впервые за всё время их знакомства Хейзел занимает настолько много места в чужих мыслях. Бетти не может думать ни о чём, что волнует её обычно, уроки и учёба на секунду становятся такими мелочными, и она не прокручивает с утра воспоминания из своих ночных кошмаров. Всё, что осталось у неё в голове — желание ещё раз быть настолько близко к Хейзел. Нехотя она тянется к телефону на случай, если это сообщение от родителей. Но это не родители и не рассылка, а уведомление о подписке и сообщение. lickmaster: доброе утро как спала?;) Пару минут Бетти глупо пялится в экран. Смотрит на знакомое лицо на аватарке и перечитывает сообщение (и думает, куда Хейзел девает запятые, и что должен значит этот загадочный подмигивающий эмоджи). А затем лишь кивает сама себе. Да, теперь их молчание точно кончено. Она облегченно выдыхает. Целый чертов месяц она так желала этого, но при этом даже не ожидала, как хорошо будет засыпать с Хейзел и просыпаться от её сообщения. Это то, в чём она нуждалась. Это то, о чем она никогда не молилась, но хотела так невероятно сильно. Быть настолько нужной. Быть нужной именно ей. Но Бетти не знает, как собрать всё это в предложение, при этом не выглядя, словно одержимая и легкомысленная девица. Хочется сказать спасибо, я дорожу этим вопросом, я дорожу тобой. Но она берет в руки мобильник и медленно печатает совсем другое. Bettycleeves: Что за глупый ник? Но потом она всё же решает, что может позволить себе написать хотя бы скромную благодарность. Легче, чем сказать в лицо. Bettycleeves: Спасибо, что интересуешься. Всё хорошо. Ты как? lickmaster: рада слышаь* lickmaster: я тоже нормально lickmaster: и что не так с моим ником? Бетти только фыркает, читая сообщения. Хейзел пишет с ошибками и набирает ответ, кажется, за долю секунды. Кливз невольно задумывается о том, как часто Хармон переписывается с кем-то вот так. Сама же Бетти перепроверяет каждое сообщение по три раза и печатает гораздо дольше. Но это не мешает им провести всё утро в кровати, разговаривая обо всём на свете. Хейзел довольно рассказывает, как успела залезть в чужой телефон и узнать номер и соцсети, получая после столь душевной истории пару нелестных слов в свой адрес, а после они успевают крайне серьёзно обсудить никнеймы, потому что Хармон считает, что Бетти надо иметь чуть больше, чем ноль воображения, Кливз — что Хейзел надо узнать, что такое приличие. Они спорят об этом около пятнадцати минут, но это вовсе не ощущается как серьёзный конфликт, шутки и лёгкость никуда не уходят. Бетти нравится шутить с Хейзел. В её шутках нет ни грамма приличия, но это не мешает Бетти смеяться. Даже в тот момент, когда Хармон предлагает проверить, имеет ли она право на такой ник, Кливз не показательно хмурится и не сводит разговор на нет. Bettycleeves: Ахаха. Вот и вся её реакция, всё, что она печатает. И плевать, что это была шутка, основанная на непотребности. Непотребности между двумя девушками. Между двумя девушками, которыми являются она и Хейзел. Что-то внутри неё, наверное, должно бы было сжаться от отвращения и презрения к тому, что Хармон выставила её в таком свете. Но на деле Кливз остаётся абсолютно безразлична ко всей неправильности этой ситуации. И впервые вся её грязная сторона кажется не только нормальной, но и лёгкой. Словно никто даже не думает о том, что здесь есть что-то неправильное. Хейзел учит её пользоваться смайликами и рассказывает, что никто не пишет в сообщениях точки, если не переписываются с королевой или, по крайней мере, с миссис Гудман. Бетти до безумия хочется написать ей ещё что-нибудь, абсолютно без разницы, что это будет. Хотя бы просто прислать картинку из галереи, что могла бы хоть как-то помочь не останавливать диалог. Но наступает время молитвы и завтрака, и она нехотя переодевается из ночной рубашки в форму, захватывая телефон с собой. Они с Хейзел не стоят рядом и не болтают. В последний раз это обошлось им слишком дорого, к тому же Бетти не уверена, что они вернулись к тому, с чего начинали, и что у неё вообще есть право на нечто подобное. Пока они возносят почести Господу, Бетти ловит взгляд Хейзел и аккуратно приподнимает кончики губ в улыбке, чтобы никто другой не увидел этого. Они всё так же не говорят на завтраке, но телефон вибрирует в руке, и Бетти уже заранее улыбается. lickmaster: каша отвратительная как всегда Bettycleeves: Не смотри в телефон за едой lickmaster: т же смотришь Bettycleeves: Это твоё дурное влияние lickmaster: :) Они переписываются весь оставшийся день. Успевают обсудить каждую деталь своей жизни и, сидя в одной школе, по сети пересказать друг другу всё, что они делают. Хейзел посвящает Бетти во все тонкости смешных картинок в интернете, та в ответ расписывает огромные тексты с подробным объяснением того, как решать каждый пример в их домашней работе. То, что кто-то другой может вызывать у неё улыбку так часто, просто смешит, но так или иначе Хейзел справляется. lickmaster: выйдешь сегодня ночью? хочу с тобой посидеть Бетти получает это уведомление около одиннадцати, уже собираясь в постель. Губы уже как-то привычно собираются растянуться в улыбку, но на деле Бетти только хмурит брови. Bettycleeves: Завтра рано вставать Как бы Хейзел не была хороша, есть вещи, которые не меняются многими годами: учёба в приоритете, ложится она в девять, встаёт в шесть, что бы ни случилось. Ни один кошмар, ни одна бессонная ночь не изменила этого порядка вещей. Плевать, уснёт она или нет, в девять Бетти лежит в кровати. lickmaster: как скажеш lickmaster: спокойной ночи тогда? Bettycleeves: Спокойной ночи На какой-то момент Бетти задумывается о том, как стыдно ей должно было бы быть, будь она чуть более послушной. Она даже произносит короткую молитву, моля прощения за вещи, что ей самой непонятны. Как бы постыдно это не звучало, как бы не охали все от таких заявлений, она не может постыдиться. Не может увидеть ничего плохого в своём общении с Хейзел. И пускай чужие голоса в её голове продолжают твердить о неправильности всего этого, Бетти уверена лишь в одном — сегодня она была абсолютно счастлива. И как бы она не старалась думать о моральной стороне вопроса, ничего попросту не выходит, когда Хейзел спрашивает её обо всём и рассказывает тоже обо всём. Когда эта девушка даёт ей больше чем кто-либо, просто невозможно всё так же верить, что в их разговорах есть что-то грешное. И Бетти пожалеет об этом, пожалеет тысячи раз, но она не испытывает ни капли вины, когда достаёт из тумбочки телефон, чтобы написать первой. Bettycleeves: Могу посидеть с тобой, но лишь немного Что-то внутри неё саркастично замечает, что совсем не так холодно она действительно хотела бы ответить, но Бетти только ждёт, когда же она сможет увидеть несчастный значок «печатает». lickmaster: ура! lickmaster: где-то через час можешь выходить только аккуратнее И вот она нарушает обещание, данное самой себе, вот она снова выходит из комнаты на встречу грешной девчонки, которая не годится ей в подружки. И Бетти знает, что она может вернуться в комнату в любой момент, может не спрыгивать с подоконника на козырек крыши, может сказать Хейзел, что передумала и вернуться на свой путь правильности. Но эта мысль вызывает внутри чуть ли не ужас от того, что сегодня она вновь останется одна, хотя могла бы быть с Хармон. И Бетти полностью открывает окно, уже заботливо приоткрытое для неё ранее, высовывая наружу ноги. Иногда можно нарушить режим, правда ведь? Сначала она даже не видит Хейзел, только темнота и едва видные звёздочки. На какое-то время самые ужасные теории роятся в голове у Бетти: что, если это злая шутка, подлость, месть, вдруг Хармон поймали, и её теперь поймают тоже? Вдруг… — Я внизу, не пугайся, — слышит она приветствие. Огонька сигареты на этот раз нет. Хейзел довольно быстро поднимается на крышу, вежливо помогая Кливз слезть с подоконника. Рядом с их ногами она ставит две бутылки. — Кола. Будешь? — Никогда не пила, — боязно берёт Бетти бутылку из чужих рук. — Ты никогда не пила колу? Серьёзно? — Хармон оказывается настолько громкой (как минимум по мнению Бетти), что её рот тут же приходится закрыть рукой. — Может ты ещё и в концлагере жила? Бетти усмехается, всё ещё оставаясь довольно близко к Хейзел на случай, если той снова вздумается поудивляться громче, чем следует. — На самом деле у нас было много правил, которые были чуть… — она замирает, подбирая слово. — Зверскими? — подсказывает Хармон, отхлёбывая из горла. Вообще-то это не то слово, которым она хотела бы описать свою жизнь в родительском доме. Сам факт того, что она позволит себе назвать что-то в своей образцовой и дорогой семье «зверским», вызывает возмущение. Плохое про собственную семью — это слишком. Такое она с трудом позволяет даже Хейзел, которой почти не толкует никакие правила (та всё равно не послушает). — Это слишком громкое слово. — Ты обматерила моего отца и назвала его говнюком, не припоминаешь? Бетти смущённо смеётся. Что ж, если она скажет, что её семья была зверской, никто кроме их двоих этого ведь не узнает? — Кое-что и правда было зверским, наверное. Я до сих пор не понимаю, я всегда избегаю этой темы в любых разговорах, так что может это и нормально. Просто чему-то внутри меня всё это вечно казалось очень неправильным. — Ты не хочешь рассказать? — Не в настроении сегодня для того, чтобы изливать душу. И Хейзел лишь спокойно пожимает плечами. Они болтают ни о чём около часа, и Бетти не приходится держать ни одной мысли в голове дольше пяти секунд. Хейзел снова проводит её до комнаты. Останавливается, как будто пытаясь спросить, оставит ли её Бетти тут или позволит войти. И Кливз впускает. Иногда перед сном ей виделись ужасные силуэты в темноте своей комнаты. В эти моменты Бетти лихорадочно молилась о том, чтобы остаться в порядке. О том, чтобы никто из них не навредил ей. Но с Хейзел ей вовсе не страшно. Она сидит на самом краешке чужой кровати и что-то рассказывает Кливз, пока та тихо сопит, пытаясь отвечать хоть немного внятно. — Завтра утром соберут все телефоны. Мы будем общаться ещё? — интересуется Хейзел, рассматривая свою собеседницу. По правде говоря, иногда Бетти кажется, что она слишком часто её рассматривает. Настолько часто, что смотрит даже в темноте, нарушаемой только светом звёзд и круглой луны. — Я постараюсь, — неопределённо тянет она. Мысли расплываются, всё вокруг превращается в какой-то непонятный кисель, но Бетти не хочется собирать их обратно, не хочется ничего с этим делать. Усталость от ночей без нормального сна наваливается на неё слишком резко, и она разваливается на кровати под этим грузом. С Хейзел она может ненадолго обрести спокойствие, и Кливз изо всех сил желает остаться в этом состоянии спокойствия, когда ей не страшно быть в собственной комнате. Может, этот вечер был послан ей свыше в ответ на молитвы. А может на её мольбу никак не отреагировали, поэтому Хейзел пришла к ней сама. Она не желает думать об этом, прикрывая глаза. Хейзел всё ещё что-то рассказывает, и сквозь сон Бетти слышит, как та интересуется: — Уже засыпаешь? Эй, ну так не честно! — Хармон драматически вздыхает, накрывая её одеялом. — Ты, конечно, отличная партнерка для разговоров. То, как Хейзел уходит из комнаты, Бетти уже не помнит.