одиннадцатая заповедь

За всё в этом мире наступает расплата. И синяки под глазами становятся ценой разговоров до полуночи. Миссис Гудман поднимает её в шесть, совершая ежедневный обход по всем комнатам, и сразу же забирает телефон. Впервые Бетти действительно сожалеет об этом. Всё утро она прокручивает в голове прошедшие выходные, но ни одна радостная мысль не спасает от недосыпа. С Хейзел легче, но когда ты ежедневно должна учиться лучше всех, а в голове каша и та несчастная крыша, не спасает уже ничего. И сколько бы они с Хармон не улыбались друг другу, пытаясь не попасться никому на глаза, так или иначе приходится переключиться на реальность. Где две самые главные вещи — вера и правила. Где Бетти ежедневно надо сражаться за то, чтобы быть достаточной. И где она всё ещё больна. Пару дней несмелый огонёк бунтарства горит в ней, пытаясь напоминать о том, что её влечения нормальны. Но Бетти вновь окружают вырезки из библии, информационные брошюры о вреде гомосексуализма и слова учительниц, священника и директрисы. И она снова становится единственной, кто видит другое и думает по-другому. Снова становится сумасшедшей. И мысль о том, что есть другие люди, которые не считают её ненормальной, ускользает. Растворяется в воздухе с новым «Подумай об этом, Бетти» и новой тонкой книжечкой «не дай обвести себя вокруг пальца. ужасы лесбийства». Она читает её после домашнего задания, сидя у себя в комнате. Миссис Гудман заходит в её комнату в девять, напоминая об отбое, но Бетти лишь уверяет, что дочитать будет лучше для её скорейшего излечения. Директриса только коротко кивает: — Рада, что ты не позволяешь себе разочаровать меня. Спокойной ночи. Кливз кивает в ответ, ничего больше не говоря. Она проклинает тех, кто решил, что куча неприличных картинок лесбийских поцелуев даже с пометкой «грязная любовь» и цензурой всего самого интересного может вызвать отвращение к подобным отношениям. На деле она лишь чувствует, как вспыхивают её щеки на первом кадре, и как где-то на четвертом уже становится жарко. Ей нравится это до одури. Одна мысль о том, как приятно могли бы ощущаться поцелуи с девушкой, и Бетти легко дрожит. Это не та реакция, которая должна возникать при виде таких изображений, от этого надо избавляться, это отвратительно, это… Снова вина, снова желание залепить пощёчину. Кливз уже заносит руку, собираясь всё же сделать, что задумывалось, но в последний момент кладёт руку обратно на страницы брошюры. Ей хочется, чтобы кто-то сказал, что это правильно. Правильно, что она остановилась, решила себя не истязать, решила хотя бы раз принять свою слабость, не пытаясь уничтожить всю себя, избавляясь от неё. С жалким клочком надежды она подходит к окну собственной комнаты. Оттуда тоже виден козырёк и, пока на улице ещё сумерки и можно рассмотреть, что происходит снаружи, она совершенно ясно видит, что на крыше никого нет. Сегодня Хейзел не придёт её спасать, сегодня она одна. И это, наверное, глупо, и она выглядит, как посмешище, но Бетти повторяет для себя самой: — Это не лечится, потому что ты не больная. С тобой всё нормально, — слова вылетают изо рта невнятным шёпотом, сегодня она не готова признаться самой себе в подобном громче. Но их хватает, чтобы рука так и не поднялась, чтобы ударить. Их хватает, чтобы спасти Бетти от боли хотя бы на один день. Она выигрывает одну малюсенькую битву. Но, что гораздо важнее, впервые понимает, что это была война. Что она самая прямая участница этого конфликта между всем правильным, всем, о чём она знала уже давно, и вещами неправильными и порочными. И Бетти мечется из стороны в сторону. Она не знает, на чью сторону встать, и не знает, на чью сторону была предопределена. Она снова думает про девочек, которые росли по-другому. Воспитанные свободой, повидавшие чуть больше, чем несколько аккуратных комнат и стены школы, знающие больше, чем заветы, говорящие с кем-то кроме учительского состава, понимают ли они, насколько им повезло? Может, будь она одной из таких девочек, уже давно знала бы свою сторону. Но правда, насаженная ей с раннего детства, не желает покидать ни душу, ни сознание. И если беспрекословное послушание и вера теряют своё место, то отвращение от самой себя остаются там же. Если «можно» и «нужно» медленно становятся просто фразами, что можно оспорить, то «нельзя» сидит глубоко, как сорняк. Это не поддаётся логике или объяснениям, это просто впиталось с грудным молоком, было столько, сколько она себя помнит. И сколько бы она не спорила сама с собой, лёжа в постели и пытаясь уснуть, искоренить или хотя бы объяснить это не выходит. Поэтому, так или иначе, она не сдерживается. Необъяснимые отвращения и вина пересиливают все догадки и размышления, ничем не подкреплённые, и Бетти снова становится страшно. Страшно разочаровывать всех, страшно быть ошибкой в глазах других. Мама и папа, их многочисленные друзья, уже достаточно взрослый брат — для них она станет всего лишь недоразумением навсегда, если не пожелает лечиться. Они отвергнут её, и она лишится своего дома, лишится всего. Сколько бы она не пыталась подавить ненависть к себе, все попытки становятся глупостью, когда приходит осознание, что никто не примет её никогда больше. Не будет даже редких разговоров по телефону, не будет уставшей улыбки мамы и гула младших, когда они играют с ней. Не будет признания, не будет любви, не будет ничего кроме полной ненависти. Она думает об этом раз, второй и на третий уже трясётся в своей кровати, пытаясь сдержать слёзы. Бетти не знает, зачем она идёт в церковь сегодня вечером: чтобы продолжить работу над своим лечением, чтобы стать достаточной или попросту чтобы выместить всю свою злобу на себя саму. Но так или иначе, она приходит. Их священник, мистер Бакли, приветливо улыбается ей, когда Бетти входит. По спине сразу пробегается холод от осознания того, что случится после, но Кливз одергивает себя: она получает то, что заслужила и совсем не в положении, чтобы протестовать. — Бетти! С чем пожаловала? — интересуется он, и улыбка чуть потухает. Потому что они оба знают, с чем она пришла. — Почему без миссис Гудман? Обычно такие дружелюбные встречи во внеурочное время происходят с подачи директрисы, и никто кроме неё не может заставить девушек самовольно приходить за новой порцией ударов. Но Бетти всегда была самостоятельной девочкой. И боль она доставляет себе тоже самостоятельно. — Я думаю, мне не помешало бы небольшое… напоминание, чтобы я не сбивалась с пути. Их священник никогда не использует слово «наказание», лишь напутствие, лекарство, напоминание. Чтобы все углы были сглажены, чтобы правда не бросалась в глаза резко и уродливо. И Бетти выучила это правило, начала даже любить его. Гораздо легче соврать себе, что ты пришла, чтобы не сбиваться с верного пути, что хочешь вспомнить ту хорошую девочку, которой ты, конечно же, являешься. Никак не для того, чтобы плакать и обкусывать губы, стараясь быть уверенной, что бьют достаточно сильно для кого-то столь мерзкого, как она. — Ох, дорогая, — с сочувствием поджимает губы мистер Бакли. — Это очень смелый и правильный поступок. Я горд тобой, — он выглядит так, словно палач, что сейчас расплачется. — Расскажи поподробнее, как твоя проблема? Она развивается? Бетти не в состоянии сейчас болтать. После того, как она чуть ли не бежала сюда по школьным коридорам, преследуемая ужасом остаться бесполезной, недостаточной, ненужной, она едва дышит. Но спорить не желает, поэтому, сглатывая, отвечает: — На самом деле, я думаю она идёт на спад. Просто надо сделать последние рывки и контролировать своё состояние сейчас, даже сильнее, чем обычно, — она врёт, неясно, себе, ему или им обоим, и удивляется тому, насколько легко ложь вылетает изо рта. Она давно прекратила говорить правду на исповедях, потому что все слова просто не шли: оставались сидеть внутри, не давая посвятить в собственные стыдливые грехи людей, которые в какой-то момент стали ей чужими. Но вот теперь она врёт абсолютно осознанно и так, словно всю жизнь это делала. Ей не лучше и болезнь не идёт на спад, просто она устала. Устала лечиться, устала чувствовать себя гораздо хуже, чем раньше, устала читать брошюры и пересказывать их суть, устала наизусть заучивать части из священных писаний. Ей хочется спокойствия. Хочется, чтобы это всё кончилось. Эта мысль такая наивно-детская, Бетти не успевает задуматься, достойна она конца этого или нет, просто умоляет об этом, как ребёнок просит мать купить ему игрушку, не задумываясь, имеет ли хоть какое-то право на запредельно дорогого плюшевого мишку. Мистер Бакли только понимающе кивает в ответ и провожает её в комнату, ещё меньше, чем та, в которой они сидят сейчас. Среди учениц она уже давно ласково прослыла пыточной. Бетти чувствует, как ей тяжело двигаться, как какая-то маленькая часть сознания пытается вырваться отсюда, понимая, что будет больно. Но она не позволяет взять ей верх. Конечно, она не позволяет. Дышать становится так тяжело, что она начинает дрожать. Единственное слово, что крутится в её голове — ошибка. Ошибка, ошибка, ошибка — снова и снова, как заевшая пластинка. Священник смотрит на неё с той самой божественной любовью, о которой все так много говорили. И только кнут в руке придаёт этому образу небольшое несоответствие. Это последнее, о чем успевает внятно подумать Кливз, потому что потом кнут совершает первый удар, и она задыхается во всем своём страхе и отвращении, она тонет в них целиком. Десять ударов — золотой стандарт боли в этой школе. Первые два Бетти просто крупно дрожит, стоя на табуретке. Она пытается оставить голову чистой, пытается лелеять надежду, что этого мучения хватит, чтобы несколько дней она могла спать спокойно, хотя бы притворяясь, что работает над чудесным исцелением. На третьем воспоминания сами лезут в голову. Целующиеся девушки, её красные щёки, рваное сердцебиение, другие целующиеся девушки и ещё, ещё. Она сама не замечает, как приходит к той ночи на крыше. Она никогда не думала о тех небрежно брошенных словах про поцелуй и про свою реакцию. Наверное, просто пыталась защитить себя, сбежать от осознания, что она позволила себе действительно представить то, как Хейзел целует её. Это был первый раз, когда она представляла нечто настолько грязное с девушкой, знакомой ей, и Кливз ужасается от одного этого факта. — Вы не могли бы чуть сильнее, пожалуйста? — Бетти жмурится. Она действительно грязная. И эта грязь распространяется дальше двери её комнаты, захватывает дорогую ей девушку, занимает ещё больше места в жизни, пачкая всё вокруг её отвратительным секретом. Она сама не замечает, как начинает плакать. Хочется, чтобы всё закончилось, всё исчезло. Не только эта унизительная порка, не только пыточная. Чтобы кончились все её страхи и отвращение, чтобы эта грязь перестала топить её в ней. Мистер Бакли говорит, что она справилась достойно. — Господь любит тебя, Бетти, — он достаёт из кармана пару салфеток и протягивает их в трясущуюся руку. — И Он очень благодарен за все твои старания. Бетти только кивает. Она больше не может верить, у неё просто нет сегодня сил на то, чтобы поддерживать в своей голове все эти рассказы. Если Господь её любит, то почему Его фанатики научили Бетти лишь одному — себя ненавидеть? Она не знает, как доходит до комнаты, просто помнит, как падает на кровать и плачет от боли, раскачиваясь, словно пытается убаюкать саму себя. В какой-то момент это, видимо, работает, потому что Кливз понимает, что просыпается на той же кровати уже на закате. Она снова чувствует невероятное желание и нужду оказаться с кем-то. Оказаться с Хейзел. Но теперь мысль о том, что она ещё недавно представляла столь ужасные вещи с этой девушкой, заседает слишком глубоко, буквально пробирается под кожу, как и шрамы с сегодняшнего дня. Она не верит, что Хармон просто проигнорирует это. Пускай ей нравятся какие-то неопределённые девочки, Бетти уверена, узнай Хейзел об этом, скривилась бы и рассмеялась в лицо. Кливз недостаточна и для неё тоже, она недостаточна для всех в её окружении. И ей бы так хотелось поменять в себе что-то, переметнуться на одну из сторон и воевать среди союзников, она наедине со своими жалкими попытками справиться. У неё попросту нет другого выхода, кроме как справиться. И, неважно, насколько дерьмово, она справляется. Потому что у неё хватает сил подняться на следующее утро и вести себя так, словно ничего и не было. Кажется, что Свыше ей строят козни, потому что только этим можно объяснить, что сегодня первым уроком стоит физкультура. Сил хватает на то, чтобы пробежать несколько кругов, прежде чем боль мешает двигаться. Переставлять ноги, делать хотя бы маленькие шаги, даже банально дышать — всё это даётся ей с таким трудом, словно сейчас на столь нехитрые задачи уйдут все силы Бетти на остаток жизни. После обычных ударов бежать, как правило, не составляло большой проблемы, но вчера Бетти раза два попросила истязать собственное тело сильнее, чем могла выдержать, и теперь не справляется. В какой-то момент ей хочется упасть. После ещё одного круга она буквально чувствует, как падает. Из последних сил она уходит в самый конец ровного строя из одноклассниц, судорожно пытаясь глотать воздух. — Всё хорошо, я держу, — чужой голос кажется незнакомым и доносящимся откуда-то издалека, и Бетти клянётся, что не узнала бы его, будь в этой школе больше одной девушки, которой было бы хоть немного не всё равно на неё. Она поворачивается на Хейзел, подмечает, как взгляд бегает по её лицу, и как нахмурены брови. Сил хватает только на то, чтобы проверить, что учительница физкультуры вышла ненадолго из зала, и слабо помахать Хармон. — Какого хера ты припёрлась на физкультуру в таком состоянии? — шипит почти на ухо Хейзел, поддерживая Бетти и аккуратно подводя к скамейке в углу спортзала. Поразительно, насколько сейчас её слова не совпадают с действиями. Бетти бы обязательно подумала об этом, если бы не ощущала, что немного умирает. Она буквально падает на лавку, расфокусировано глядя Хейзел в глаза, и только сглатывает вместо ответа. — Хорошо, не отвечай. Просто дыши, окей? Давай, вдох и выдох, — она показывает, как правильно и внимательно сверху вниз глядит на то, как Кливз следует этой нехитрой инструкциии. — Умница, очень хорошо, — Хейзел растерянно треплет её по плечу, и Бетти видит, как та выругивается сквозь зубы. Не то, чтобы у неё было много возможностей увидеть Хармон напряжённой, но сейчас это напряжение выдаёт буквально всё в девушке. Кливз хочется сказать что-нибудь, чтобы успокоить, но то, в чём она всегда была не очень хороша, сейчас даётся ещё сложнее и ей удаётся только чуть раздражённо больше потребовать, чем попросить: — Тебе надо успокоиться. — Ничего себе! — Хейзел резко всплёскивает руками и присаживается на корточки, чтобы они оказались примерно на одном уровне, и на какой-то момент Бетти кажется, что она делает это для того, чтобы дать ей по лицу. — А тебе надо прекратить ходить на уроки и выглядеть так, как будто ты прямо сейчас упадёшь в обморок и сдохнешь в этом спортзале! — Я не собираюсь… — Нет, по-моему ты очень даже собираешься прямо здесь отбросить копыта, и мне это, знаешь ли, не надо! Бетти замечает, как почти все девочки пялятся на них, даже не пытаясь притвориться, что бегают, но никто не решается подойти ближе. Будь у неё выбор, она бы сама не подходила к Хейзел. Но выбора как-то не предоставляется, поэтому ей остаётся наблюдать, как та ещё раз бесшумно выругивается, а затем решительно заявляет, пытаясь хоть немного держать себя в руках: — Идём. — Куда? — хмурится Бетти, словно не расслышала. — К одной супер клевой учительнице, которая посчитала, что не будет ничего страшного в том, чтобы оставлять бегать класс подростков, среди которых случайно оказалась умирающая девочка, — и, не давая возразить, Хейзел снова встаёт во весь рост, указывая себе на спину. — Залезай. — Я не немощная, чтобы ты меня катала. — Я и слова не сказала о том, что ты немощная, просто, знаешь, не очень хочется, чтобы ты шла сама, — Хейзел многозначительно пробегается по Кливз глазами. — Вот в таком состоянии. Давай, тут всего пару метров, я уж как-нибудь смогу тебя пронести. Бетти уверена, она бы поспорила, но не хочется устраивать скандал на глазах у других. Да и в целом открывать рот нет никакого желания. И, ведомая своей ленью, она оказывается на спине Хармон. — Ты не слишком лёгкая? С вашей едой и до анорексии недалеко, — важно заявляет Хейзел, но Бетти чувствует, как под весом её легкого тела та чуть слышно кряхтит. Впрочем, указывать на это не хочется, и Кливз только кладёт голову на чужое плечо. Спина Хармон оказывается не самым удобным местом, особенно после урока физкультуры и того, как она минут двадцать нарезала круги по залу, естественно потея. Но, несмотря на это, Кливз не испытывает сильного желания слезать. Приятно, когда о тебе может позаботиться кто-то, особенно когда ты сама едва ли в состоянии для этого. Не проходит даже пары минут, как ей уже хочется уснуть прямо на спине, игнорируя волосы, что щекочут нос и то, как Хейзел героически надрывается под ней. Все мысли о том, что она не такая, решают ненадолго отойти, и Бетти притворяется, что с ней всё нормально. — Я поздравляю тебя, — чужой голос, что звучит буквально под ухом, не даёт окончательно закрыть глаза. — Наша героиня преподавания куда-то смылась. — Разворачивай, — лениво просит Бетти. — Эй, — заговорщицкие нотки, проскальзывающие в голосе, совсем не нравятся Кливз. — А почему бы тебе не свалить с уроков? Сон снимает как рукой. — Ты серьёзно думаешь, что я собираюсь прогуливать занятия? — Ну, я предлагаю тебе сделать это вполне законным способом, — Хейзел продолжает куда-то её тащить. — Короче, ты приходишь к миссис Гудман, жалуешься на головные боли и сваливаешь к себе в комнатку, и проводишь супер-пупер день в одиночестве и спокойствии. — Нас лечат молитвами, углём и надеждой, что мы не сдохнем. И если меня заставят отмаливать грехи сорок минут в надежде, что это поможет моему здоровью, то я прокляну тебя максимальное количество раз. Хейзел смеётся, и Бетти чувствует это. На самом деле, она невероятно чётко ощущает каждое движение Хармон, и это очень непривычно. — В этой жизни надо пробовать, знаешь ли. Потом, если что, попробуешь меня проклясть. — Обязательно, — фыркает Кливз, пытаясь вырваться из крепких рук. — Выпусти меня только. — Ну уж нет, принцесса, твой прекрасный принц не хочет, чтобы ты ебнулась на пол спустя два шага, так что я иду с тобой. — Ты прогуляешь, — решительно мотает головой Бетти, ей не хочется, чтобы магнит для неприятностей притягивал к себе ещё и выговор из-за того, что Хармон захотела ей помочь. — Так нельзя. — Можно, конечно. Более того, я сделаю это с гордостью. — Ты… — Бетти даже не знает, что тут можно сказать: с одной стороны это неслыханная наглость, с другой — абсолютно неоправданная жертва во имя её, которую стоит предотвратить. Но ей нравится настрой Хейзел, нравится эта наглость и настроение вседозволенности. — Какая же ты… — Неотразимая? — усмехается Хармон. Бетти улыбается куда-то в изгиб чужой шеи. Если задумываться об этом, то да, Хейзел действительно неотразима. Ни один внятный и невнятный аргумент не поможет, если она решает для себя что-то. Никто не сможет её переспорить, а уж споры Хейзел любит, и чуть ли не ежедневно устраивает их на самые идиотские темы во вселенной. Ни одной девушке ещё не удавалось перепрыгнуть её самоуверенность и задор. С Хейзел сопротивление или возражение становятся невозможными, а это, если подумать, и есть неотразимость. — Ага, именно так, — всё так же спокойно соглашается Бетти. — Неотразимая. Пока они идут до кабинета директрисы, Хейзел остаётся гораздо более молчаливой, чем обычно, и Бетти слышит, как её сердцебиение становится чуть более частым. Поразительно, что столь простое признание факта застаёт Хармон врасплох. Бетти бы хотелось, чтобы она легче принимала такие слова и не замолкала так резко. Хочется, чтобы Хейзел увидела, что она из тех девочек, которым завидуют и которыми восхищаются. Она из тех девочек, что делают то, чего не решаются другие, из тех, кто всегда оказывается в центре внимания, тех, кто готовы помочь безвозмездно. Хочется, чтобы она увидела то, как её видят другие девушки. Хочется, чтобы Хейзел увидела, как её видит сама Бетти. Но Кливз не знает, что может сказать, чтобы что-то поменялось хоть на немного. И она не хочет переступать границу, не хочет пачкать Хармон своей грязью. Поэтому лишь сильнее обхватывает за шею и молча не мешает кряхтеть от тяжести собственного тела. Раньше она не позволяла себе болеть, как минимум так, чтобы кто-то замечал, что Бетти больна. Неважно, насколько было плохо, она проводила всё время на ногах, в перерывах между уроками глотая таблетки и надеясь, что скоро полегчает. Совсем не хотелось расстраивать миссис Гудман своими жалобами, но после того, как Хейзел буквально силой впихнула её в кабинет и осталась ждать у двери, выбора особо не осталось. Кливз ощущает, как её чуть подташнивает, когда она пытается сказать что-то. — Миссис Гудман, мне очень жаль Вас отвлекать, но я плохо себя чувствую. Будь на её месте Хейзел, она бы сразу потребовала себе отгул от уроков и лучше на неделю, а то и больше. Но у Бетти не получается быть такой же. — Можно я сегодня… — она замирает, пытаясь подобрать подходящие слова, чтобы не вызвать ещё большее раздражение. — Останусь в комнате? Взгляд директрисы выражает желание расправиться с кем-то прямо сейчас. Бетти не знает, ей просто ненавистны дети, которые смеют болеть во время учебного процесса, или та не привыкла к тому, что Кливз её беспокоит, а в последнее время это начинает происходить слишком часто. Так или иначе, ей остаётся только показательно вздохнуть, дать согласие и выпроводить за дверь. Бетти даже не успевает и пять шагов к комнате сделать, как Хармон преграждает ей путь. — Я буду в роли твоей моральной поддержки, — важно заявляет та. — Скорее в роли девочки, которую оставят после уроков по причине прогула. — Как будто мне в первый раз, — спокойно заявляет та, пытаясь снова посадить Бетти на себя. — Я там остаюсь чуть ли не каждый день. — Три раза остаёшься после уроков — добро пожаловать в пыточную, а ты выглядишь довольно бодренькой в последние дни. Или для тебя особые правила? — Бетти пытается отстраниться, как будто в этом есть хоть какой-то смысл. — Я могу идти сама. — Не можешь, — коротко отрицает Хейзел, и всё же сажает девушку на спину. — А я, в отличии от некоторых, умею незаметно уворачиваться, чтобы было не так больно, и теперь я всё залечиваю. Так что считай, у меня просто пара царапин! Хейзел упряма до ужаса, и у Бетти даже сил на то, чтобы возмущаться не остаётся, когда та сидит у неё на кровати, сложив ноги по-турецки. — А потом мы час скрывались от копов, — спокойно заканчивает она историю из детства, внимательно наблюдая за тем, чтобы Бетти как следует втирала мазь. После всего произошедшего Кливз больше не хочет, чтобы Хейзел касалась её лишний раз. Беспокойный мозг вновь вспоминает о том, что он должен выполнять свою супер важную функцию — волноваться двадцать четыре на семь, и Бетти снова думает лишь о том вечере и размышляет, как отреагировала бы Хейзел, скажи она ей всё, о чем думает. Но она лишь молчит, пытаясь свести их прикосновения до минимума. С Хармон это сделать даже слишком сложно, потому что даже сейчас, без какой-либо нужды, она тыкает Бетти в плечо несколько раз, требуя обратить на себя внимание: — Ты все помазала? Кливз только кивает. У неё случается чертов микроинфаркт, её словно ударяет маленькая молния, каждый раз, когда Хейзел касается её даже совсем легко. Ей хочется извиниться за то, что она не может избавиться от этих странных ощущений. Хочется хоть что-то сказать, не делать вид, что всё нормально, но риск потерять всё их общение, собственное достоинство, понимание того, что вообще происходит, слишком велик. И Бетти молчит, слушая очередную «весёлую» историю из детства Хейзел. Она даже не называет её отца ни одним бранным словом, лишь смотрит в никуда, пытаясь собраться и хотя бы усмехнуться. Может, у неё правда нет сил на что-то большее, и это просто излишнее беспокойство. А может происходит что-то плохое. — Ты действительно выглядишь не очень, — обеспокоенно качает головой Хейзел и прикладывает руку к чужому лбу. — Ну, температуры вроде нет. Бетти проклинает эту ситуацию. Проклинает тот факт, что Хейзел находится близко, слишком близко к ней. То, что её рука лежит на лбу у Бетти, что они смотрят глаза в глаза, что Кливз может почувствовать чужое дыхание. И то, что это её первая дружба (Дружба ли? Хейзел никогда об этом не говорила) с девушкой, и Бетти не понимает, есть ли у дозволенного хоть какие-то границы. Это глупая, странная ситуация, это ещё более постыдно, чем разглядывать целующихся девушек в брошюре, которая должна была заставить её перехотеть рассматривать целующихся девушек. Но Бетти только рассеянно улыбается, глядя на Хармон. — Ладно, возможно тебе стоит побыть одной. Отдыхай тут, а я пойду. Не хочу тебе мешать, — и Хейзел уходит. Она проводит весь день в постели, а позже под чутким надзором мистера Бакли всё же отмаливает грехи для скорейшего выздоровления. Быть один на один с собой, если честно, даже хуже, чем мучаться от боли в ногах в классе. Бетти не знает, что происходит вне её комнаты, да и то, что происходит с ней самой внутри этого места она тоже не может понять. К концу этого, кажется, бесконечного дня Бетти действительно отчаянно желает на что-то отвлечься. Она пытается найти, что бы ей почитать, порешать, поделать, чем бы хоть как-то занять голову. И находит, точнее, это «что-то» само приходит к ней в три часа ночи. Когда некто без приглашения проникает в её комнату, дверь открывается чуть слышно, заставляя лишь поворочаться во сне. Но когда под чужими ногами едва ощутимо скрипит пол после каждого движения, Бетти раскрывает глаза. И когда некто садится на корточки у её постели и пытается погладить по голове, Кливз, почти не успевая что-либо обдумать, даёт тайной посетительнице по лицу. — Блять! — обиженно и поражённо шепчет Хейзел, сразу же прикусывая изнутри щёку, чтобы не кричать. Бетти протирает глаза, и видит, как Хармон держится двумя руками за нос. Ну вот, ещё одна ситуация, в которой ей бы не слишком хотелось оказаться, но всё пошло как-то не так. — Я просто хотела проверить, не спишь ли ты, — всё тем же тоном говорит Хармон, и Бетти догадывается, что она не была слишком рада получить по носу. Кливз чуть не спрашивает, каковы шансы того, что в три часа ночи она не будет спать, но сама же понимает, что они, вообще-то, довольно высоки. Но даже так, кто в здравом уме будет тащиться в чужую комнату посреди ночи без какой-либо причины? — Уже не сплю, как видишь, — тоже не слишком радостно отвечает она, но потом добавляет гораздо более ласково. — Извини. Больно? — и на ощупь тянется к небольшой лампе, стоящей на тумбочке, чтобы оценить потери. Хейзел выглядит отлично, как и всегда. В глазах нет осуждения, и она даже мотает головой и улыбается, так что кажется, будто эту улыбку она не выдавливала. Но Бетти тяжело поверить в последнее, потому что из носа Хармон тонкой струйкой течёт кровь. Кливз только вздыхает при виде этой картины. Она чувствует себя, словно только что пыталась утопить щенка, не меньше. — Это не выглядит, как безболезненный ушиб, знаешь ли, — и, не давая ответить, Бетти командует. — Сиди тут. Ей приходится вытереть всю кровь салфетками, обработать ватный диск перекисью и чуть ли не силой сунуть Хейзел, что на отрез отказывалась от любой помощи. И всё это напротив лица Хармон, глаза в глаза, в абсолютной тишине, освещая чужие очертания одной лишь лампе, которой уже давным-давно пора на покой. Отвратительно. — Тебе не кажется, что мы слишком часто лечим друг друга? — паясничает Хейзел, и Кливз, всё ещё сонной и раздражённой, хочется дать той в нос ещё раз. — Не двигайся, — только заявляет она. Какое-то время, пока Бетти возится с ней, они проводят в чуть напряжённом молчании, пока Хармон не нарушает его первая. — Ладно, не дуйся. Наверное, мне не стоило будить тебя посреди ночи, но я хотела принести тебе конспекты, — и она указывает на стопку тетрадок на полу. — А днём это сделать было нельзя? — После занятий в коридоре всё время кто-то слоняется, и я не думаю, что ты хочешь, чтобы кто-то знал о том, что ты общаешься с этой дурной девчонкой Хейзел, — Хармон только плечами пожимает. — Просто бери конспекты и переписывай. Ну, я имею в виду, не прямо сейчас, а как-то вообще, короче, они мне больше не нужны, потому что мне, ну, немного всё равно и ты можешь пользоваться. Бетти берёт с пола одну из тетрадей, открывая там, где Хейзел предусмотрительно оставила закладку. Почерк, на удивление, можно разобрать, и Бетти в шоке от того факта, что Хейзел умеет писать и так тоже. — Спасибо, — коротко благодарит она, стараясь, чтобы это не звучало, как приглашение на выход для Хармон. По правде говоря, не то, чтобы Бетти очень угнетает её компания, но от одного осознания, сколько раз она будет прокручивать в голове каждый момент их разговора и рефлексировать, дурно становится. Но пока Хейзел рядом и отвлекает её от собственных мыслей, эти посиделки даже можно назвать неплохими. — Бетти, — Хармон не оставляет ватный диск в носу в покое ни на минуту, постоянно его поправляя. — Пожалуйста, хватит подобного. И опять, как бы много Хейзел не болтала обо всём на свете, как только ей надо сказать что-то важное — и она просто не может. Кливз пытается самостоятельно додумать, что конкретно ей «хватит». Это довольно ощутимо напрягает, а потому она интересуется прямо: — Хватит чего? — от собственного вопроса становится не по себе. Ощущение, что Хейзел знает, заполняет всё вокруг, грязь снова напоминает о себе и пытается поглотить с головой. Бетти и сама не понимает, что конкретно поняла Хармон, но это так пугает её. Потому что одно понятно: она станет в её глазах посмешищем. — Хватит мучать себя, — просит Хейзел. Эта просьба слишком неожидана для неё. Неожиданно, что Бетти ждала чего-то плохого, ждала конца, ужаса, насмешек или осуждений. За те жалкие секунды она почти смогла подготовить себя ко всему позору, к этому ужасному разговору. Подготовиться к тому, что точно потонет раз и навсегда в собственной грязи, но она продолжает болтаться. И неожиданно то, как Хейзел всё ещё не отпустила эту тему. То, что слова про безразличие оказываются не просто словами. От такой неожиданности у Бетти просто не достаёт слов, чтобы отказать и объяснить свой отказ. Она не может описать всё презрение к себе, насколько мерзкой и отвратительной она себя чувствует, как сильно ей хочется наказать саму себя, проучить за каждое неверное действие. Она не может просто это прекратить. Не может забыть то, что ей вдалбливалось всю жизнь. — Я не могу, — всё, на что её хватает. — Пожалуйста, — и Хейзел смотрит на неё так умоляюще, что на секунду Бетти кажется, что этого вполне хватит, чтобы преодолеть всё, что не даёт ей жить спокойно. — Я понимаю, что это тяжело, но может ты хотя бы попробуешь? Хотя бы неделю. Просить о таком в духе Хармон. Бетти интересно, понимает ли она, о чём просит. Понимает ли, что почти что умоляет о невозможом? Что неделя растянется в вечность? Что Бетти, она уверена, придётся бороться за каждую секунду спокойствия, повторяя очевидную ложь о том, что с ней всё нормально? Она бы хотела, чтобы всё было так, как это представляет Хейзел. Она бы хотела сказать да, и знать, что сможет продержаться, но так просто не получается. — Я сделаю всё, что ты захочешь, — выпаливает Хармон. — Я больше просто не могу на это смотреть, Бетти, это попросту страшно. Я понимаю, что нельзя вообще не натыкаться на порку в месте, как это, но ты можешь хотя бы врать о своём состоянии и влечении, но ты не делаешь этого. Я так хочу, чтобы ты прекратила верить в этот бред про неправильность. Потому что с тобой всё так, Бетти. Ты не заслужила ничего из того, что с тобой тут делают. И я не могу просто понимать, что тебе плохо, а я забила на это и не пытаюсь ничего изменить. Я хочу, чтобы тебе было лучше. Ты мне дорога, блять, я не могу просто закрыть глаза на такое. И Бетти сдаётся прежде, чем дать хоть какой-то ответ. У неё всё ещё нет уверенности, что она сможет сделать с самой собой хоть что-то, но Кливз, как бы она не ненавидела говорить пустые слова, просто не может сказать что-то кроме «да», не может хотя бы не попробовать. Потому что есть девушка, которая думает о ней, которой на неё не всё равно. Потому что она наконец-то знает, что получит ту поддержку, в котрой иногда нуждалась слишком отчаянно. — Ты прекращаешь курить, — Бетти пытается взять контроль над собственными словами и голосом. — И тогда я постараюсь. Она видит, что Хейзел не ожидала такого ультиматума, но на меньшее Кливз не согласна. Её бесит одна мысль о том, что Хармон не щадит своё здоровье, и Бетти уверена в своём намерении что-то сделать с этим, раз уж они начали эту игру в улучшении друг друга. На секунду Кливз кажется, что Хейзел не согласится на такое по своему множеству причин, но та только коротко кивает. — Выкину сигареты завтра же.