одиннадцатая заповедь

И так в её жизни появляется новое «нельзя». Оно не связано с верой и моралью, но зато ещё как связано с Хейзел. И, самое главное, с самой Кливз. И пускай она всё ещё не может избавится от старых убеждений, не может попросту начать всё с нового лица, у Бетти хватает сил, чтобы балансировать между всеми этими запретами. Ей всё так же стыдно, когда она фантазирует о девушках, но теперь Кливз не без усердия заставляет свои руки оставаться на прежнем месте и не давать себе самой по лицу или не приходить самостоятельно за новыми ударами. Она даже учится врать, что ей легче, и столь усердное лечение больше не является необходимым, и, кажется, ей верят. Хейзел просто закидывает её подборками книг, фильмов и документалок о лгбт-сообществе и гомосексуальной любви, и Бетти впервые чувствует своё объединение с кем-то настолько сильно. Чувствует, что за стенами этой школы есть тысячи девушек, которые любят других девушек. Смотрит на фотографии, где они счастливо держатся за руки или целуются. Они вовсе не похожи на девушек из брошюр: те всегда откровенно одеты, явно играют на камеру и, кажется, делают всё, чтобы показать то, насколько грязными и вычурными могут быть любые подобные отношения. И если Бетти было стыдно, что она заглядывалась на них, то тут всё иначе: девушки одеты в джинсы или растянутые рубашки, из их одежды не вываливаются лишние части тела, и они не похожи на тридцатилетних женщин, пытающихся выглядеть на шестнадцать. И их поцелуи не выглядят так, словно они пожирают друг друга, они просто есть. Обычные и почти незаметные, в висок или щёку, они дают понять, что женская любовь вовсе не такая, какой её заставляли представлять всё это время. В ней есть место чему-то кроме пошлости и непотребств. Она, по сути, такая же, как и любая другая. Она нормальна. И, пускай это «нормально» всё ещё едва получается применить к себе самой, от того, что так тоже бывает, становится гораздо легче. lickmaster: смотри!!! lickmaster: [прикреплённое сообщение] Бетти открывает инстаграм как только просыпается, просматривая сообщения от Хейзел за прошедшую ночь. Хармон, наверняка, опять смывалась из школы. Кливз представляет, как та пишет ей на заправке или в ближайшем магазине, пока выбирает себе отвратительные снеки или газировку, что Бетти пить не может. Хейзел присылает картинку из какого-то фильма: две девушки, одна за пианино, вторая стоит сзади неё, положив руки на плечи. lickmaster: кроче lickmaster: это фильм «кэрол» lickmaster: там новый год и женщины lickmaster: хочешь посмотреть? Bettycleeves: Конечно:) И вот они сидят на крыше, кутаясь в свои куртки и пытаясь понять, что говорят в фильме, который играет на минимальной громкости. — На самом деле он довольно занудный, — предупреждает Хейзел, когда на экране уже минут десять ходят, болтают и курят непонятные люди, атмосфера нового года ощущается едва ли, а лесбийства нет вообще. — Но я подумала, тебе такое понравится. Знаешь, это в каком-то роде классика. Я любила смотреть его под новый год с Сандрой, — и Хейзел чуть ерзает, глядя в экран, словно они обе знают, кто такая Сандра. Бетти пытается сложить тот факт, что Хейзел, явно лесбиянка, смотрела Кэрол, явно фильм про и для лесбиянок, с какой-то девушкой. Ей в голову только сейчас приходит мысль о том, что для того, чтобы гомосексуальность Хармон стала достоянием общественности, должны были быть какие-то причины. И то, что у Хейзел, наверное, была девушка, из-за отношений с которой об их влечениях узнали. Скорее всего, у неё была девушка. У неё почти со стопроцентной вероятностью была девушка. Бетти удивляется тому, что пришла к этому факту только сейчас и, самое главное, удивляется от того, как она чуть огорчённо поджимает губы. Она действительно чувствует досаду от осознания того, что у Хейзел в жизни были и есть другие люди, как будто это неочевидно, что Кливз никогда не будет для неё на первом и единственном месте. Выдавливая улыбку, которую всё равно не видно, она отмахивается от собственного глупого огорчения: — Ты скучаешь по ней? — Ага, — Хейзел закидывает в рот чипсы. — Но мы переписываемся. Бетти только кивает, судорожно пытаясь придумать, как продолжить этот диалог, не показавшись маленькой обиженной девочкой. И только тупо интересуется, уже сама давая себе ответ: — Вас застали за чем-то…неприличным? — А? — она слышит, как в удивлении меняется чужой голос, а зачем Хармон начинает смеяться. — О нет, боже. Я бы просто не смогла с ней, ну, знаешь. Даже под дулом пистолета. Она мне как старшая сестра, она меня учила всем штукам, которые должна учить мама, типа, как готовить, стирать, лаять в ответ, когда тебе кис-кискают мужики. И как-то раз у мне впервые начались месячные, она мне потом покупала прокладки. И когда я впервые неудачно запала на девочку из школы, она тоже мне помогала. Правда, у неё отстойные советы в отношениях, но это неважно. Бетти чувствует, как она выдыхает облегчённо. Старая подружка детства, заменившая сестру, как замечательно. Это правда очень мило, но Кливз приходится признаться себе в том, что она рада не только потому, что у Хармон в жизни были хорошие друзья. — Почему неудачно? — Потому что она была черлидершей и встречалась с каким-то козлом, что был старше нас на три года. И как-то раз она мне сказала, что я воняю. Это было ужасно, и я на три месяца разочаровалась в отношениях. — Только на три? Я бы разочаровалась на всю оставшуюся жизнь. — Потом я начала читать японские комиксы про школьные романы на сто глав и подумала, что не так уж это и плохо. Бетти смеётся, слушая истории о её прошлом, но, как бы она не пыталась с этим бороться, в голове засела одна мысль: есть ли кто-то, кто заставила Хейзел действительно на практике понять, что отношения не так плохи? Ей так хочется спросить о том, есть ли у Хейзел девушка. Хочется просто получить любой ответ, не мучая себя этими глупыми размышлениями. На какое-то время Бетти задумывается о том, что она бы с большей радостью услышала «да» и прекратила это всё. Она сама не до конца понимает, что хочет прекращать, и что происходит. И Кливз снова откладывает всю эту ситуацию, незаметно отсаживаясь подальше и пялясь в экран. Бетти нравится фильм, пускай она и понимает, что Хармон имела в виду под «занудным». После его окончания они ещё сидят рядом какое-то время, пялясь на несколько голых деревьев перед глазами. — Я хочу Новый Год, — заявляет Хейзел, раскидываясь на крыше. — Да, я тоже. — Правда, с подарками мне как-то не везёт. Я плохо их выбираю, и мне их тоже плохо выбирают. Я помню, мне было лет пять, и папа подарил мне зажигалку. Я была в таком восторге! Бетти фыркает: — Придурок. — А тебе-то что дарили? — азарт и желание поспорить, похвастаться и просто посоревноваться в чём-нибудь просыпается в Хейзел даже в четыре утра. — Как-то раз мне подарили плюшевого Ииуса, — Бетти смеётся, только сейчас осознавая всю нелепость той игрушки. — Ещё были сладости без сахара, кастрюля в восемь лет, я имею в виду, настоящая кастрюля, не игрушечная. Я готовила себе там обеды. Ну и старое доброе ничего, конечно же. — О да, ничего и мне дарили! — поддакивает Хейзел. — Я помню, как-то перед праздниками моя мать напилась и заявила, что я небось уже вовсю нарушаю закон и шляюсь невесть где, а маленьким преступницам Санта подарков не приносит. И тогда я написала письмо Сатане. — Воу. — Да, я написала, чтобы моя мать катилась нахуй. Бетти невольно смеётся, внутренне стыдя саму себя за то, что позволила себе самой так реагировать на эту историю, но Хейзел начинает смеяться вместе с ней, и Кливз сразу становится спокойнее. Ту ночь они просиживают даже чуть дольше, чем обычно. Жалуются на морозы, считают звёзды, обсуждают ненужные глупости. А затем ещё одну ночь, и ещё, и ещё. Для Бетти это становится такой же рутиной, как и молитва или повторение уроков: и то, и то она всё так же выполняет исправно, как хорошая девочка. А вечером, как отвратительная бунтарка и разгильдяйка, вылезает на крышу, где её уже привычно встречает Хейзел. Привычно расспрашивает про то, как идут её дела с самоповреждением, а Бетти до сих пор морщится, слыша это слово. После всех этих прикрас, рассказов о счастье, любви, Иисусе, розовых единорогах, это просто слишком по-другому. Непривычно, что её столько лет кормили розовым говном с блёстками, притворяясь, что творят благое дело. И непривычно то, как прямо Хейзел называет вещи и как прямо тыкает её носом в собственную проблему. Это по-новому и это сложно, но если выбирать, то Бетти так нравится гораздо больше. Она выкладывает всё, что хочет, всё, что крутится на языке, забывая про привычную схему: на любой вопрос отвечай, что ты в порядке, родители в порядке, учёба в порядке, и всё, всё, всё в порядке. Бывают дни, когда она только тихо качает головой, вздыхая: — Это всё просто отвратительно. И не происходит ничего из того, что она боялась. Хейзел либо действительно не устаёт, либо вида не показывает, засыпая своими ежедневным вопросами и скидывая крайне познавательные статьи для самопомощи. Кливз не становится слишком много, её не считают неудобной и надоедливой. И, пускай слова и не конёк Хармон, она всё равно пытается, по-дружески треплет по плечу и сочувственно вздыхает: — Ну ничего страшного. У меня с сигаретами тоже с трудом идёт, но мы с тобой справимся. А затем они обсуждают дни в школе, детство или то, какие книги им нравятся. Бетти чуть не давится своим чаем, заботливо купленным Хейзел, когда узнаёт, что та тоже умеет читать и иногда даже это делает. Хармон оказывается фанаткой той самой новомодной литературы, знакомство с которой у Бетти не задалось, и в свою очередь крайне поражается, когда Кливз однажды поддерживает диалог о подобных книгах. — Ты начинала читать «семь мужей Эвелин Хьюго»? Я тебя недооценила, да? В тот же вечер у Хармон удаётся уболтать Бетти скачать книгу обратно к себе на читалку и дочитать до конца, а Кливз едва ли сопротивляется. Они сидят так, пока зубы не начнут стучать, или напитки не закончатся, или одна из них (в девяноста девяти процентах случаев этой «одной из» оказывается Кливз) не начнёт зевать ну слишком уж много. Тогда они расходятся: Бетти аккуратно залезает к себе в комнату, а Хейзел забирается по выступающим веткам старого дерева у забора наверх, а затем, перелезая ограждение, отправляется на волю. Стоит лишь один раз увидеть это зрелище, как можно признать, что выглядит действительно впечатляюще. И в конце всех этих будничных посиделок Бетти засыпает у себя в постели, зная: она не плохая и не хорошая, она просто Бетти Кливз, семнадцатилетняя девочка, чью жизнь, характер и увлечения нельзя запихнуть в несколько субъективных рамок. Она узнаёт, кем является, что и кого любит, чем занимает свободное время и что ставит в приоритеты. Узнаёт, за кого она сражается и будет сражаться всегда: за себя саму. И Бетти, которая с таким отчаяньем боролась за то, чтобы увидеть себя без маски и прекратить ощущать себя грязной, за то, чтобы узнать каждую малюсенькую деталь о себе, теперь просто не позволит кому-то принижать её личность, что она по крупицам собирала из «образцовой», «мучающейся от страшной болезни», «ответственной девочки», «такой умницы» и «хорошей конечно, но…» Кливз драться готова за то, чтобы остаться собой, чтобы сохранить себя в порядке. И она наконец-то может принять всё, как оно есть, может ощущать себя собой. И за каждую секунду жизни Бетти действительно стоит бороться. А бороться в жизни Бетти есть за что, потому что декорации примерной жизни не менее примерной девочки рушатся, и Кливз узнаёт, что у неё есть куча проблем. И, как бы иронично это не было, страшная болезнь и влечение к девушкам напрямую не входят в этот список. Зато там оказывается непринятие себя, окружение, состоящие из ненормальных фанатиков, то, что эти фанатики в ней разочаровываются, стоит в голове Бетти появиться капле здравого смысла, токсичная семья (ещё одно новомодное слово, которым Хейзел тыкает ей в лицо) и вечный недосып. То, о чём она иногда жалуется Хармон в ночи, явно раздражённая. И есть ещё кое-что, что Бетти уже не раз вычёркивала из списка или, как минимум, пыталась занести в самый его конец, но что вновь и вновь всплывает у неё в голове, отмеченное кучей восклицательных знаков и пометками «неотложно», «супер важно» и «я действительно помру до Рождества, если не разберусь, что вообще происходит». То, что мучает её, но о чём она героически просто не может расколоться никому на этом свете. Она действительно не понимает, что происходит между ней и Хейзел. Точнее, что происходит с ней при виде Хейзел, потому что Хармон не выглядит, как помешанная девица из мыльных опер, что готова в обморок упасть от каждого касания объекта обожания, чего Бетти не может сказать о себе самой. Но она всё равно отмахивается от восклицательных знаков, красным горящим у неё в голове в очередной раз и клянётся себе, что что-то останется исключительно с ней одной. В тот день она отправляется спать без сил на то, чтобы делать что-то, кроме нахождения в лежащем положении. Bettycleeves: Спокойной ночи Bettycleeves: Сегодня уже не выйду, извини lickmaster: ок lickmaster: спокойной ночи! И Бетти без сил падает на кровать, надеясь решить всё как-нибудь попозже. Она искренне надеется на спокойное утро, радуясь тому, что смогла выспаться, а уроки перед праздниками не давят так сильно. Вместо спокойного утра и молитвы, её встречает толпа обеспокоенных девушек напротив миссис Гудман. — Мои дорогие, — в голосе женщины проскальзывают нотки, говорящие, что та с удовольствием продала бы всех этих «дорогих» кому-нибудь за пару баксов, чтобы все они больше никогда не мозолили её старые глаза. — Сегодня утром я нашла в школьном коридоре это, — она поднимает вверх руку, в которой зажата розовая резинка. — Если использовать немного логики, то можно догадаться, что кто-то из вас шастала по ночам, не соблюдая правила отбоя. Думаю, все понимают, что это грубейшее нарушение, и за ним явно последует серьёзное наказание. Я жду, когда нарушительница признается, иначе меры будут применены ко всем вам. Бетти сглатывает. Зная Хейзел, вообще удивительно, что что-то подобное всплыло только сейчас. Она полностью понимает, как сильно достанется Хармон, если она признается. И меньше всего Кливз хочется, чтобы подобная выходка стала последней каплей для миссис Гудман. Если Хейзел опять выпорют или оставят после занятий, хорошего мало. Но если вскроется правда о её побегах, то всё может зайти куда дальше. Что если её исключат из школы? Бетти смотрит в сторону Хармон, чьё лицо явно выражает рассеянность. И только коротко мотает головой, то ли ей, то ли себе самой. Она не хочет, чтобы Хейзел вредили. А уж тем более она не хочет, чтобы ту исключили. Она не может, попросту не может потерять всё, что между ними. — Это я, — её рот, кажется, работает даже быстрее, чем мысли. Кливз чувствует, как все взгляды сразу же направляются в её сторону. Она не привыкла привлекать внимание, и сейчас это слишком ново для неё, но Бетти прямо сейчас на это глубоко плевать. Она видит, как во взгляде миссис Гудман мелькает поражение, а затем разочарование. И именно в этот момент понимает, что репутацию назад уже не вернёт. а затем ловит благодарный взгляд Хейзел, наполненный таким теплом, что Бетти понимает — не так уж она и хочет возвращать её. Теперь есть вещи поважнее. — Мисс Кливз, — и она чувствует, насколько быстро сумела сломать весь образ, что строила до этого. — Подойдите в мой кабинет после уроков. Остальных хочу предупредить, что то, в какое время вы ложитесь в постель, будет контролироваться гораздо сильнее. Как бы Бетти не пыталась выглядеть собрано, её живот всё равно делает внутри тревожное сальто, пытаясь придумать, что ей вообще могут сделать за подобное поведение. Ей страшно думать, как жить без одобрения директрисы, и на какой-то момент даже хочется отказаться от собственных слов, признаться, что она без понятия, кто эта ночная нарушительница. Нет, конечно, она всегда была не прочь кому-то помочь, но не когда дело касается собственной репутации. И в какой-то момент становится страшно настолько, что Бетти чуть не собирается ворваться в кабинет директрисы на перемене, попросив прощения и как-то извиниться. А потом её отлавливает Хейзел, и они говорят у всех на глазах. И Бетти даже не успевает испугаться или заволноваться о каких-либо подозрениях или о том, что их кто-то увидит, просто радуется, что на какое-то время она может ощутить чью-то защиту. — Тебе не надо было этого делать, — Хейзел наклоняется почти к самому уху, чтобы никто не подслушивал. — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Хармон усмехается: — Не поверишь, но взаимно. Но теперь проблемы будут у тебя, хотя ты ничего не делала. — Я переживу. Максимум, что мне грозит, — остаться после уроков. А тебя бы и из школы могли выпереть. — Бетти, — Хейзел тяжело вздыхает, потирая виски. — То что мы подружки ещё не значит, что ты должна вляпываться в мои проблемы, окей? И это был лучший момент, чтобы пойти на попятную: согласиться, сказать всю правду и заставить Хейзел самой расхлебывать то, что заварила. Но Кливз не делает этого. Она не может сделать этого, когда Хармон впервые называет её своей подругой. Это отрезвляет почти что мгновенно. У неё есть подруга. Есть девушка, которой Бетти нужна. Нужна не чтобы на уровне держать рейтинг школы и не чтобы помогать с младшими детьми. Нужна, когда неудобная, жалуется, не знает, что сказать и даже когда совершает ошибки. Если ей действительно нужно одобрение, то она найдёт его у Хейзел. А потому всё остальное — просто пустышка. И Бетти знает, что ей выбрать. — Ага, мы подружки, — подчёркивает она это слово, осознавая, как необычно называть так кого-то. — И подружки друг другу помогают. Ты мне, я тебе. И ещё я не хочу, чтобы кое-кто дорогой мне вылетал из школы, и мы бы больше никогда не увиделись и не поговорили. — Ладно, хорошо, — Хейзел поднимает руки вверх, говоря, что сдаётся. — Но ты не обязана. — Я хочу. Хейзел вздыхает, пытаясь показать раздражение: — И с каких пор ты настолько самоуверенная? Ты, конечно, всегда была не супер белой и пушистой, но… — Люди меняются, — пожимает плечами Бетти. Она абсолютно не ощущает себя самоуверенной, когда её сердце жутко бьется, а ладони потеют. — И нам с тобой на урок пора. — Бетти, — Кливз чувствует, как её хватают за руку. — Спасибо большое. Я очень ценю. И, несмотря на то, что её живот продолжает выписывать тревожные кульбиты ещё два урока, Бетти более чем уверена в своём выборе. Клочки этой уверенности даже остаются с ней в кабинете миссис Гудман. — Я плохо спала и вышла пройтись в холле, поскольку в комнате было очень душно, мне очень жаль, что я вызвала ваше беспокойство, — эта версия, придуманная за пять минут получается немного кривой, но Бетти остаётся удовлетворенной. — Если бы все ученицы нашей школы позволяли себе подобное поведение, то в школе бы воцарился хаос. Надеюсь, ты понимаешь, что подобное поведение крайне неподобающе для ученицы нашей школы. А особенно для тебя, — она пытается подчеркнуть то, какая же Бетти особенная, и как ей должно быть стыдно вдвойне, но Кливз лишь легко пожимает плечами. — Я бы не сказала, что являюсь особенной, миссис Гудман, — она смотрит, как между чужих нахмуренных бровей появляется морщина. — За твоим действием, — продолжает директриса, игнорируя препирания. — Последуют соответствующие санкции. Тебе бы не повредило подумать над своим поведением. И вот за две недели до поездки домой на праздники её родители узнают о не самом лучшем поведении своей дочери, а сама Бетти сидит в тесном классе, окруженная парочкой «сложных» новеньких из младших классов, для которых перевоспитание только началось, и мистером Бакли, который внимательно поглядывает на них время от времени, словно хоть одна из них способна сделать что-то опасное. Хейзел порывалась совершить какую-то глупость и остаться после уроков с ней, поскольку, по её словам, первое наказание — это невероятно важный день в жизни, но Бетти твердо отказалась от подобной моральной поддержки. Если честно, она не представляет, как Хармон выносит такое чуть ли не раз в неделю. Бетти свято уверена, что просто думать над своим поведением — самое страшное наказание. Да и просто думать о чём угодно два часа подряд, не имея возможности исчезнуть из реальности, довольно страшно. Кливз уже полчаса пялится на кривую гирлянду с ангелочками, свисающую с потолка и делающую вид, что она как-то придаёт кабинету атмосферы рождества, а затем на снег за окном, неровным слоем лежащий на траве. Она уже успела десять раз подумать о том, каким же разочарованием для родителей стала и какой же ужасной дочерью является, назвать каждого ангелочка на гирлянде по имени и подумать над тем, что ей хотелось бы получить на праздники, живи она в какой-нибудь более богатой и менее ненормальной семье. Но перебирать в голове варианты подарков тяжеловато, когда в голове снова загораются красные восклицательные знаки, и на этот раз не дают никуда сбежать. По правде говоря, сейчас довольно подходящее время, чтобы подумать о том, испытывает ли она к Хейзел то-самое-странное-и-страшное-чувство-которое-даже-называть-страшно. Как минимум потому что Бетти подорвала свою репутацию в школе и, скорее всего, в семье тоже, сидит тут вместо чего-то более занимательного, и сделала она это лишь из-за через чур сильного волнения за Хармон. И она доверяет Хейзел больше, чем кому-то ещё, она ставит её в приоритет, она ценит её мнение и самочувствие. Ах да, ещё Бетти чуть с ума не сошла от одной идеи о том, что Хармон может быть в отношениях. И от каждого её касания Кливз ощущает себя попросту странно. И ещё одна небольшая деталька: она представляла, как Хейзел целует её, и была почти не против подобных образов. Она почти что ждала, что Хармон поцелует её, и пускай это был единичный порыв, Бетти просто не может избавится от мыслей о той ночи. И сложив очевидные факты в одно, Кливз всё же приходится признаться себе, что возможно, с какой-то небольшой вероятностью, если она правильно распознала сигналы своего мозга, Хейзел ей нравится. А возможно Бетти просто ужасна во всех любовных делах, и не знает, где кончаются границы дружбы, и начинается что-то большее. Восклицательные знаки на какое-то время потухают, но Кливз отлично осознаёт, что «возможно» недостаточно для того, чтобы она успокоилась, и эта мысль пугает, но ничего, кроме как принять её, не остаётся.