одиннадцатая заповедь

После того, как нечастная резинка оказалась найдена, проходит чуть больше недели. Контроль действительно ужесточается, и даже после отбоя можно слышать, как учителя, словно тюремные надзиратели, ходят по коридорам. они с Хейзел договорились быть осторожнее, и уже больше недели обе проводят без ночных вылазок. Хейзел негодует, что вся эта «ебучая хуйня, терпеть её не могу, пусть будут все прокляты» произошла прямо перед Новым Годом, потому что она абсолютно не хочет оставаться без нормальной еды и подарков в праздник, в магазин не сбежать, а надеяться хотя бы на чашку какао на рождественский ужин было бы глупо. Бетти даже не знает, радоваться ей или нет. С одной стороны, ей так нравилось быть рядом с Хейзел, с другой — каждый раз, когда они вместе всё, о чем она может думать — собственные странные чувства к подруге. Учитывая, что впереди её ждут каникулы с семьёй, хотелось бы думать о чём-то кроме увлечения своей лучшей подругой. Внутри теплится слабая надежда, что если их общение на какое-то время прекратится, то все мысли и чувства тоже уйдут, и всё придёт в норму. Но умирает эта надежда почти сразу же, потому что Кливз, сама того не замечая, испытывает огромную потребность в том, чтобы пялиться на Хейзел, когда та стоит в холле и с кем-то болтает, или перебирать в голове каждую секунду, что они успели провести вместе. О том, что происходит ночью ей и вовсе думать не хочется: новые и новые вопросы сваливаются на Бетти, стоит той только лечь в кровать. Всё доходит до того, что Хейзел начинает сниться ей. И они явно не ведут себя, как подружки в этих снах. Пару дней Бетти честно пытается разобраться, находит в интернете статьи в стиле «нравится ли тебе девушка» и уходит в них с головой, но в итоге ничего не получается. Потому что если ответом на вопрос о том, влюбилась ли она в Хейзел, будет «да», Кливз попросту умрёт, так что даже рассмотреть такую возможность жутко страшно. Страшно, неправильно, плохо, пошло, грязно. Бетти всё ещё сложно свыкнуться с тем, что она, наверное, могла бы быть в отношениях с девушкой. Но представлять не просто девушку, а Хейзел — это слишком. Поэтому, закрывая вкладки со статьями, Кливз решает выбрать путь наименьшего сопротивления: убегает от своих мыслей. Учится, продолжает зубрить испанские слова, читает (сначала берётся за Эвелин и её семерых мужей, но быстро бросает — слишком сильно возлюбленная главной героини похожа на Хейзел). Попытки избежать жестокой реальности доводят до того, что она начинает придумывать истории об ангелочках, развешанных в классе, на скучном уроке религиоведения даже успевает продумать целую семью бумажных ангелов: придумать им всем имена, родину, политическую позицию и решить, кто бы с кем дружил и встречался. А ещё, что крайне удивительно для неё самой, Кливз начинает общаться с одноклассницами. Когда некоторые уже начинают разъезжаться по домам, обстановка вокруг не кажется столь громкой, враждебной, сумасшедшей и доводящей до нервного срыва, и Бетти предпринимает несмелые попытки не тесниться больше на краю стола, а подвинуться поближе к остальным и даже вставить несколько слов в обсуждение домашнего задания по математике. Очень скоро она становится полноценной участницей любых разговоров и искренне радуется этому. Во-первых, в кругу других людей почти невозможно думать о своём, куча голосов заглушают собственный, внутренний и противный, что тревожно напоминает: «Куда мы катимся?». Во-вторых, она надеется, что если будет общаться с кем-то ещё, все вопросы отпадут сами собой, Бетти просто поймёт, что спутала дружеские чувства с чем-то большим, и успокоится. И в-третьих, там где есть люди, есть Хейзел. И это, как бы стыдно не было признавать, становится главной причиной, по которой Бетти подсаживается к одноклассницам ежедневно. Разговоры ни разу не заходят дальше учёбы и планов на ближайшее будущее, но Бетти не может оторваться, слушая очередную вставку в разговор (как всегда не в тему) от Хейзел. В Хармон она находит безопасность. Когда карие глаза теплеют, стоит Бетти хоть слово вставить, Кливз начинает свято верить, что могла бы и часами проболтать. Только, пожалуйста, пусть Хейзел продолжит смотреть на неё вот так, пусть продолжит рассказывать шутки, словно адресует ей одной, пусть просто будет рядом. Это ощущается таким привычным и таким нужным. Пока Хейзел рассказывает очередную историю или жалуется на сложное домашнее задание, Бетти не ощущает потребность работать над голосом, улыбкой, интонацией или тем, что она говорит в ответ. Разрешает себе просто быть. Как бы иронично это не было, рядом с девочкой-катастрофой ей спокойнее, чем с кем-либо ещё. Да это попросту смешно, убегая от мыслей о Хармон, она прибегает к ней самой. Но по-другому не выходит, потому что десять минут за столом становятся самым спокойным, весёлым и лёгким временем её дня. Но скоро Бетти понимает, не только Хейзел держит её здесь — ей в целом нравится общаться со своими одноклассницами. Нравится, как Нэнси умеет подшучивать над учителями, как Кит рассказывает о своём увлечении виолончелью, и как Мэделин поддерживающе улыбается в ответ на слова Кливз почти обо всём угодно. Она всё ещё не знает, в какой момент можно назвать этих девочек приятельницами, а в какой — подругами, но с ними хорошо болтать. К удивлению, она больше не теряется в разговорах и не ощущает себя лишней, да и о разрушении репутации или понижении оценок можно не волноваться — после этого месяца в глазах миссис Гудман она уже на дне. Так что Бетти позволяет себе расслабиться и хоть немного восполнить недостающее количество внимания от сверстниц за все года жизни. И когда одним утром Мэделин предлагает сесть вместе, Бетти просто улыбается, откладывая свои вещи на край стола. Возможно, внутренне она пребывает в шоке от того, что кто-то пожелал сесть с ней, но вида не показывает. Сидеть вместе с кем-то, кто тебе хотя бы не противен и не безразличен — настоящая роскошь, которую они с Хейзел себе позволить не могли, им и за простое нахождение рядом в течение двадцати минут хватило проблем. Но когда две примерные ученицы, Бетти и Мэделин, садятся рядом, никто не возражает. И плевать, что обе приличные ученицы не запоминают из лекции ровным счётом ничего. Зато узнают, что им обеим нравится «Джейн Эйр», что они обе любят маленьких собак больше больших, и что ни одна из них действительно не любит эту школу. — Терпеть это всё не могу, — мелодично и нежно напевает Мэделин, рисуя на полях своей тетради цветочки. — Я тоже, — спокойно кивает Бетти. — отвратно, — они даже не обсуждают, что конкретно отвратно, просто сходятся на этом факте. С Мэделин в целом не требуется много говорить: они обе не отличаются любовью к долгими разговорам каждую секунду совместного времяпровождения, поэтому некоторые уроки просто сидят в молчаливом спокойствии, показывают друг другу рисунки на полях тетради или изредка обсуждают материал лекций. Бетти замечает эту особенность их общения, когда садится на привычное место рядом с одноклассницей уже около трёх дней подряд. На четвёртый она замечает, как Мэделин любит подсказывать, даже когда Кливз и сама знает ответ, просто, чтобы та наверняка ответила правильно. К концу недели Бетти узнаёт о парне, родословной и прочих прелестях жизни новой подруги. В голову сами собой закрадываются мысли, что будь это Хейзел, все подробности она бы узнала за первые пару уроков за одной партой, но Бетти старается не думать об этом, слушая о сумасшедшей тётушке Аманде и каком-то Питере, живущем в Чикаго. С Мэделин оказывается приятно говорить, будто эта дружба всегда была частью жизни Кливз. И потому когда к ней наклоняются и заговорщицким тоном шепчут «как подруга подруге», Бетти только кивает и клянётся никому не рассказывать секретные подробности (связанные всё с тем же Питером из Чикаго) и даже пытается дать совет, что выходит так себе — да и что она вообще может сказать другим, если сама не понимает в собственной личной жизни ровно ничего? Однако когда Мэделин улыбается радостно и благодарно, Бетти действительно готова поверить, что так и было всю её жизнь. Да, они подруги, как же иначе? У них много общих тем для разговора, вместе комфортно и весело, а ещё каждая из них с удовольствием готова обсудить со второй любимые предметы или помочь с чем-то. От наличия в её жизни Мэделин внутри разливается приятное тепло. Спокойствие и умиротворение, никакого внутреннего праздника, никаких фейерверков из эмоций. Не хочется глупо улыбаться или танцевать, или прыгать на месте, или обнимать новую подругу пять часов подряд, или оставаться с ней вместе всю ночь в одной комнате, или обрабатывать раны, или делать что-то из того, что хотелось после каждого разговора с… Бетти вздыхает и откидывается на спинку стула в своей комнате, когда имя Хейзел вновь всплывает в сознании. Они сильно отделились за эти две недели, не осталось ночных вылазок или попыток перехватить друг друга в коридоре, чтобы перекинуться парой фраз. Хармон всё ещё писала ей на выходных и встревала в общие обсуждения, в которых участвовали они обе, и Кливз радовало это, иногда слишком радовало. Хейзел всё ещё была для неё самой искренней, близкой и надёжной, лишь с ней Бетти могла открыться на все сто. Или хотя бы на девяносто — злобно напоминает внутренний голос, и Бетти приходится начинать с того, на чём она надеялась хоть ненадолго покончить. Всё это время мысли о Хейзел словно теснились в какой-то кладовке сознания (если такая есть), скрывались и копились там, как мусор, бесполезная грязь, что стыдно показать кому-то и приходиться прятать. Кливз так усердно выкидывала их в самый дальний угол подсознания, встречаясь с тёплым и весёлым блеском карих глаз, невольно представляя на месте героини книги Хейзел или просто сидя в классе и думая о своём. Но теперь всё бесполезное и ненужное, что лишь отвлекает от повседневных обязанностей, слишком сильно навалилось на двери кладовки и вывалилось в отсек мозга с неоновой табличкой «срочное». Опять. Бетти пытается подумать о чём-то более важном, переключиться на уроки, но сегодня, как назло, суббота, и у неё есть свободное время. Слишком много свободного времени. Бетти всерьёз задумывается снова ходить на миллиарды факультативных занятий, чтобы времени подумать не осталось, но оказывается слишком поздно — она уже в заложницах у своих переживаний, и сейчас сбежать некуда. Кливз с немного излишней драматичностью роняет голову на собственные ладони. Ей так не хочется возвращаться к этому, не хочется лишать себя безопасной версии о том, что Хейзел её единственная подружка, и, естественно, Бетти любит её, естественно, хочет смотреть, слушать, никогда не отпускать, защищать от плохого и просить защитить её тоже, естественно, внимание Хармон стоит неприлично дорого, естественно, она дорожит ей. Они подруги, Бетти так дружит. Прелестная версия, что расставляет всё по местам, но один факт полностью разрушает её: наличие Мэделин. Потому что с ней Кливз тоже здорово, спокойно и хорошо. С ней тоже хочется провести больше времени, довериться и поговорить. Но Бетти ни разу не хотелось с такой силой быть Мэделин нужной, обратить всё её внимание на себя одну, стать ей единственной подругой, да и в целом единственной. Ей не доводилось ревновать к Питеру, желать объятий или представлять поцелуи. Она никогда не сходила с ума, думая о Мэделин. Каждый их разговор сам собой подходил к концу, и Бетти никогда не хотелось схватиться за любую мелочь, чтобы поговорить дольше, чтобы не чувствовать, что эти пару слов станут последними в их жизни, чтобы не расставаться с подругой. Кливз не знает, может ли считать себя хорошей подругой или нет, но точно осознаёт — дружит она не так. В её дружеском общении нет желания касаться, вечно находиться рядом или быть для кого-то на первом месте, скорее даже наоборот: Бетти вздрагивает каждый раз, как её касается кто-то-кто-не-Хейзел и абсолютно не против помочь подруге в отношениях с кем-то другим. А как она ведёт себя, когда влюблена? Кливз забавно фыркает, думая, что искренне хотела бы знать ответ на этот вопрос. Но она не знает его. Или просто притворяется, что не знает, как притворялась на уроках, молча, чтобы не ошибиться. Это всегда была её любимая стратегия, и сейчас она тоже придерживается — молчит, чтобы не навлечь на себя лишь больше проблем. Как будто это возможно, когда речь идёт о Хейзел-неприятности-Хармон. От всех этих невнятных переживаний Бетти слишком чётко понимает, как соскучилась по Хейзел. Общаться с ней мило и радостно, но если переступить черту, ужасные вопросы вновь заполонят сознание, и поэтому Кливз пытается вести себя как можно более осторожно. Но сколько бы она не отрицала это, ей так не хватает всего, что было раньше. Искренности, близости, открытости, отсутствия рамок и невероятной свободы просто быть рядом с Хейзел, что снова сводит с ума. И прежде чем подумать, как долго она будет размышлять обо всём, связанном с ними двумя, если сделает первый шаг, Бетти берёт со стола телефон, быстро печатая. Bettycleeves: Добрый вечер, как ты? Получается как-то слишком официально и нескладно, но палец как будто сам нажимает «отправить». lickmaster: о lickmaster: привет lickmaster: не думала что ты напишешь Бетти хмурится. Ощущение чего-то не того повисает в воздухе, хотя ничего вроде и не произошло. Но всё совсем не похоже на их лёгкие и старые переписки до этого. Bettycleeves: С чего это? lickmaster: ну у тебя теперь есть мэделин lickmaster: я думала вы теперь с ней подружки на век и я уже немного не нужна никому и никак lickmaster: ну в целом не важно lickmaster: че делаешь? Кливз буквально забрасывают этими сообщениями, не давая переварить информацию. В памяти всплывает листок в словаре, из-за которого и началась их странная дружба. Хейзел тогда казалась такой же потерянной и подавленной. От осознания, что Хармон считала себя ненужной внутри всё сжимается. Хочется рассказать Хейзел о каждой мелочи, что она в ней ценит. О том, как она любит её шутки, улыбку, сильные руки, нежные поглаживания ладоней, чтобы Бетти успокоилась, истории из детства, любовь к соревнованиям и спорам, самоотверженное желание помочь. Хочется сказать, что так, как в Хармон она не будет нуждаться ни в ком. Но Бетти не из тех, кто так может. Не из тех, кто может просто вывалить такой ворох эмоций. Нет, она будет терпеть до последнего, и пока мысли не доведут её до сумасшествия, Кливз и слова не проронит. Она вспоминает то, как кричала на Хейзел, сидя за пианино, и пристыженно поджимает губы. Когда стоит молчать, её не заткнуть, но когда стоит сказать что-нибудь, Бетти снова притворяется бесчувственным камнем, что не умеет выражать эмоции. И теперь этот камень остаётся один на один с пустой строкой для ввода сообщения. Bettycleeves: Пожалуйста, не говори глупостей Bettycleeves: Я очень тебя ценю. От волнения она нажимает точку, и сообщение выходит слишком пафосным. Бетти кривится, перечитывая то, что сама же отправила. Фраза кажется слишком короткой, слишком глупой, слишком шаблонной, не передающей ни капли её искреннего отношения к Хармон и в то же время передающей всё. Хейзел долго печатает, и Кливз невольно готовится к худшему, к чему-то в духе «Не могу тебе поверить» или «Скажи прямо, что влюблена в меня, извращенка». Но приходит ей абсолютно другое. lickmaster: оу Прекрасно, Хейзел минуту печатала две буквы. Бетти ощущает, как диалог заходит в тупик, и быстро, чтобы не передумать, печатает. Bettycleeves: Не хочешь завтра встретиться? Она пытается судорожно придумать отмазку, потому что «я на самом деле по тебе жутко тоскую и, вообще, кажется, люблю тебя» звучит как причина, которую Хейзел знать необязательно. Bettycleeves: Мне нужна помощь с испанским. Какое-то время Хармон молчит, но затем ей всё же приходит ответ lickmaster: супер! lickmaster: естественно lickmaster: espero ser recompensado por la tutoría Бетти усмехается, читая, как Хейзел требует у неё вознаграждение за репетиторство. Видимо, для пущей уверенности в том, что свой предмет она знает хорошо, всё сообщение на испанском. Bettycleeves: надейся, но денег у меня нет lickmaster: puedes pagar en especie;)) «Можешь заплатить натурой». Бетти чуть взволнованно сглатывает, получая подобное сообщение. Хочется спросить, что это за хитроумный план по соблазнению, но она понимает, что в поведении Хармон ничего особо и не изменилось. Любовь к шуткам на грани, наверное, появилась в Хейзел, как только та родилась. Просто раньше Кливз никогда не замечала их и не относилась серьёзно. Раньше она никогда не задумывалась всерьёз о том, чтобы «расплачиваться натурой» с Хейзел. И уж тем более эта мысль не выглядела в её голове столь привлекательной. Однако в переписке Кливз лишь делает вид, что не произошло ничего из ряда вон. Bettycleeves: Завтра в восемь утра сможешь? Хейзел недолго препирается из-за раннего времени, но ради тишины и отсутствия в коридорах лишних глаз и ушей (о них Бетти знала точно, даже в выходные просыпаясь в самую рань и прислушиваясь ко всему происходящему снаружи комнаты) приходится согласиться. Бетти чувствует себя неприлично счастливой, желая спокойной ночи и уже представляя завтрашнюю встречу. В коридоре предсказуемо никого не оказывается, и никто не мешает Кливз аккуратно дойти до двери Хейзел и тихонько постучаться два раза. Открывают почти мгновенно, и в ту же секунду у Бетти от сердца отлегает. Хейзел улыбается ей, только ей одной, так радостно, приветливо, так солнечно и провожает внутрь комнаты, что-то говоря на ходу. Вспоминаются стереотипные любовные романы, где голос главного героя оглашается «бархатистым». Бетти никогда не понимала, кто придумал эту чушь, и как бархат вообще может ассоциироваться у кого-то с тембром, но когда Хейзел снова открывает рот, всё о чём она может думать — голос у Хармон действительно бархатистый: чуть низкий, приятно окутывающий, заставляющий ощущать себя в безопасности. Может, он не очень ей подходит, с таким тембром стоит говорить редко и исключительно поэзией, а не болтать без умолку, но Бетти лично устраивает всё. Даже слишком устраивает, потому что смысл сказанного она едва понимает, и тупо хмурится, заглядывая в лицо Хейзел: — Прости, что ты сказала? Тут же накатывает вина за собственное поведение. Нет, это действительно слишком, не то что для дружбы, а для любого подобия человеческих взаимоотношений. Бесстыдно и глупо вот так зависать на голос своей лучшей подруги, но Бетти, чёрт возьми, всё равно делает это. Но Хейзел смотрит на неё так, словно не замечает ничего необычного в чужом поведении и лишь повторяет историю, которую уже начала рассказывать, с самого начала. Она падает на кровать и хлопает по месту рядом с собой, без слов приглашая Бетти присоединиться. И время начинает идти невероятно быстро. Про испанский обе почти сразу же забывают, потому что Хейзел начинает рассказывать очередную глупую историю из детства. Кливз задумывается, не придумывает ли та их, потому что ну как, в самом деле, у кого-то в жизни могло произойти столько всего? Когда Хармон смеётся, становится легче дышать, и Бетти не замечает, как сама подхватывает её смех, как нескладно шутит, смотрит на то, как в уголках карих глаз скапливаются слёзы от смеха. Ей вообще нравятся глаза Хейзел, и в них, кажется, угадывается и какой-то оттенок зелёного, неяркий и глубокий, как трава в сентябре. Вместе с коричневым это зелёное обрамление выглядит, как лесной орех и его листья. Бетти тут же прикусывает щёки. Радужка глаз выглядит как радужка глаз, ничего более, метафорами пусть метается кто-нибудь другой. Ей всё же приходится напомнить о том, для чего они встретились, и лицо Хармон ненадолго тускнеет, но та тут же прячет эту непонятную эмоцию куда-то, где Бетти не дано разглядеть и понять. Довольно быстро оказывается, что Хейзел не лучшая учительница для новичков, потому что она просто переключается на другой язык и продолжает болтать примерно с той же скоростью, что и до этого, так что Кливз понимает, что та может в этот момент проклинать её на другом языке и та даже не поймёт. Наконец, поток фраз прекращается, и Хармон склоняет голову набок, видимо, ожидая какого-то ответа, а Бетти только глазами хлопает, осознавая, что кроме полного неумения говорить на языке у неё есть ещё одна проблема: фокусироваться на чём-то кроме рук, глаз, длинных ресниц, чарующего смеха или других прекрасных частях этой блядской, мать вашу, Хейзел. Хармон только весело хохочет, видимо опять не замечая бегающие глаза и то, как тяжело Кливз сглатывает. — Окей, ты хоть что-то из этого поняла? — Ты сказала что-то про меня и про еду? — неуверенно тянет Бетти. — И в перерывах успела наслать на меня пару заклятий? — Господи, я просто спросила на какой ты теме. — Почему ты спросила это таким долгим предложением? — Хорошо, попробуем ещё раз. ¿De qué tema estás, mi querida? — «на какой ты теме, моя дорогая»; она говорит предельно медленно и спокойно, чтобы точно было понятно. Бетти сглатывает, слыша, как такая Хейзел разговаривает с ней вежливо и неспешно, стараясь помочь понять незнакомые слова. Есть что-то завораживающее в том, сколько сейчас у Хармон привилегий над ней, непонимающей почти ничего, и в том, как при этом она не хочет посмеяться или унизить, только объяснить и донести, как правильно. И ещё определённо есть что-то в том, что Хейзел называет её «своей дорогой», превращая все попытки Бетти сохранять самообладание в ничего не значащий бред. — las dos últimas palabras son… лишние — Кливз запинается, пытаясь сказать, что два последних слова явно не стоит использовать по отношению к ней. — ¿De qué tema estás? — спокойно повторяет Хейзел, заставляя всё же ответить на вопрос. Бетти мямлит что-то про то, как проходит хобби, и получает удовлетворенный кивок. Какое-то время Хейзел просто проверяет ту на знание слов и заставляет составлять простые предложения, но потом вопросы становятся всё сложнее и слишком сильно отходят от темы и, самое главное, от словарного запаса Бетти, так что уже через сорок минут они переходят обратно на английский. — Нет, а серьёзно, у тебя есть хобби кроме чтения и замаливания грехов? — Язык тоже хобби, так что я с тобой только что больше часа потратила на хобби. — Окей, а как насчёт пианино? Оно считалось за хобби? — Во-первых, это был сентябрь, и с тех пор я его даже не касалась, во-вторых, я даже тогда тупо била по клавишам. — Нуу… — чужое лицо приобретает какое-то хитрое выражение. — Я думала, что было бы здорово услышать, как ты играешь. — Я не играю, — быстро отнекивается Бетти. — Если нет, то какой тебе был смысл садиться за пианино? — Просто очень хотелось… — Кливз собирается добавить что-то в духе «подолбить по кнопкам», но не успевает; абсолютно не вовремя раздаётся звонок. — Извини, — остатки улыбки быстро покидают её лицо, стоит лишь увидеть номер, высвечивающийся на экране. — Это родители. — Мне, может, выйти? — чуть обеспокоенно интересуется Хейзел. — Нет, — Бетти смотрит на телефон, как будто видит его в первый раз, и легонько мотает головой, затем с неохотой нажимает на кнопку «принять вызов». — Бетти, детка, — в трубке звучит голос мамы, встревоженный и обеспокоенный. Так она обычно звучала, когда ругалась с отцом, но уверяла всех вокруг, что всё в порядке, даже если под глазом красовался фингал. Этот тон не на шутку пугает. Он никогда не сулил ничего хорошего. Уж лучше, чтобы мама сама рассердилась, чем говорила этим безжизненным голосом марионетки, за которую все решения принял её муж. А уж решения, принятые исключительно папой, всегда отличались строгостью, граничащей с настоящим садизмом. Бетти ежится. Неясно, чего ей ожидать, но ей страшно, очень страшно. Она уже не та милая и послушная девочка, которую ругать почти не за что, которая может не бояться такого тона, ведь ни в чем особо и не провинилась. У Кливз есть грешки, и сейчас она почти уверена, что какая-то их часть дошла до родителей. Но всё, что остаётся, несмотря на сумасшедший ритм сердца, — выдавить улыбку и спокойно прощебетать в трубку: — Привет, мамуль. Как дела? — Дорогая, — голос у матери чуть дёргается, и Бетти закусывает губу. — Мы с твоим папой поговорили с миссис Гудман. Из лёгких словно весь воздух вышибает, каждая клеточка тела ощущает вину, опасность, стыд, отвращение. Страх. По инерции хочется вцепиться ногтями в собственную кисть, что Бетти и пытается сделать, но сразу ощущает, как руку отнимают, и Хейзел кладёт её себе на колено. Разжимает кулак, в который Кливз сжала руки от напряжения, и аккуратно водит пальцами по ладони. — Она сказала, ты её расстраиваешь. Милая, что случилось? Почему так? И если раньше Бетти верила, что ей уже давно плевать на общественное мнение, на заскоки и желания миссис Гудман, на то, насколько приличной девочкой она будет в глазах других, то к этому она оказывается не готова. Не готова к тому, как разочарованно-непонимающе звучит мамин голос, как явно она подвела их всех. Захлестывает отвращение к самой себе, становится тяжело в районе груди, а ещё обидно из-за того, что нельзя вцепиться в собственную руку или попросить высечь себя, нельзя наказать себя. Пока Хейзел рядом она не позволит ей сделать это. От этой мысли накатывает не благодарность вовсе, а злость, но эмоции чуть улягаются, когда вторая рука Хармон начинает аккуратно гладить по плечу. — Не знаю, — только и удаётся пристыженно выдохнуть. — Я буду стараться лучше, мам, обещаю, — и на эту секунду она готова исполнить это обещание, готова бросить всё, бросить себя, чтобы заслужить расположение родителей, что как будто растворяется в призрачной дымке, заставляя гнаться за ним, искать его всюду. От того, что свою кожу расцарапать нельзя, нельзя дать себе пощёчину, как она привыкла, Бетти сжимает ладонь Хейзел, судорожно переплетает их пальцы, и держит, держит, максимально крепко, лишь бы за что-то ухватиться. Потому что если она сейчас не будет держаться за Хармон, то упадёт на самое дно. — Я верю, дорогая, верю. Просто мы с папой подумали… Для твоего же блага, может, останешься в школе на праздники? Ты будешь чувствовать себя лучше, и… — мама хочет сказать ещё что-то, но слушать её уже не хочется. — Мамуль, прости, я не могу сейчас долго говорить. Да, я с вами согласна, хорошо, — судорожно кивает Бетти в никуда, как будто родители могут увидеть, как послушно и отчаянно она трясёт головой, как надрессированная цирковая собачка. — Пока, ещё позвоню, — и отключает звонок прежде, чем ей смогут сказать ещё что-то. Она роняет телефон на кровать, нехотя поворачивается к Хейзел. Сама не знает зачем, ведь на деле ей хочется отвернуться, не показываться ей такой. Чуть запоздало Бетти понимает, что уже какое-то время по щекам текли слёзы. Она выглядит жалко, отвратительно, грязно. Только что самые близкие ей люди отказались от неё. Отказались увидеть собственную дочь спустя четыре месяца сухого общения в переписках и звонках. Не потому что что-то произошло, а потому что просто не захотели. Просто Бетти больше им не нужна. Она понимает: родительская любовь не просто растворяется, она уже растворилась. Всё, что было между ними исчезло тогда же, когда исчезла идеальная версия Кливз. И это больно, до невозможного больно. — Эй, — несмело шепчет Хейзел, утирая с одной из щёк дорожку из слёз свободной рукой. — Всё хорошо. Бетти понимает, что их пальцы всё ещё переплетены. Чужая рука мягкая, совсем немного шершавая, и держать её приятно. Кливз бы хотела держаться с Хейзел за руки в другой ситуации, не только когда ей так больно, не только когда единственное, что Бетти способна вызвать — это жалость. От отвращения к самой себе слёзы наворачиваются с новой силой, и Кливз начинает судорожно тереть лицо, пытаясь убрать их. — Ну тише, — Хейзел спокойно берёт оба запястья и без усилий отводит их в стороны от лица. — Не посуду же драишь… — а затем сажает Бетти на свои колени лицом к лицу. — Вот так, иди сюда. Кливз на неё не смотрит, тычется лицом куда-то в ключицы, как слепой котенок, и замирает так, ощущая поглаживания по голове. — Всё будет в порядке, — приговаривает Хейзел, и нотки неуверенности, словно она вообще не знает, что делать и за что ей на голову свалилась излишне эмоциональная Кливз, по-доброму забавляют. — Давай просто помолчим, окей? Мне всегда говорили, что молчать помогает, однажды даже кстати… — она осекается на полуслове. — Всё. Молчим. Бетти усмехается ей шею, но плакать не перестаёт. Ей больно, ужасно больно, но от того, как крепко её держат, как смешно Хейзел снова старается не начать болтать обо всём на свете, боль притупляется. Через какое-то время внутри остаётся место не только для горести, но и для какого-то подобия спокойствия. Губы больше не дрожат, возвращается способность говорить. — Я остаюсь в школе на праздники, — возможно, она себя переоценила, потому что слёзы снова текут из глаз, хотя и не с такой силой, и наружу вырывается сдавленный всхлип. — Они не захотели, чтобы я приезжала. — Вот козлы… — тянет Хейзел. Странно, но в её голосе нет привычной ярости, что всегда появляется, стоит разговору зайти о несправедливости со стороны взрослых, лишь сострадание и…забота? — Ты такого не заслуживаешь. — Не уверена, — Бетти пожимает плечами, пытается отодвинуться, чтобы не замочить окончательно чужую футболку слезами. — Я их подвела. — Тем что ты это ты? — Хейзел быстро возвращает её в прежнее положение, не давая отпрянуть. — Если бы мне сказали, что я всех подвожу, то окей, я не учусь, не развиваюсь, нихера не делаю. Но ты буквально идеальная! То, что ты один раз вышла в коридор после отбоя, — Хармон показывает пальцами кавычки. — И, не знаю, что им ещё не понравилось, конспект один раз не выучила, ещё не делает тебя хуже. Если они не могут простить тебе такие мелочи, то проблема в них, а не в тебе! — Спасибо… — тихо мямлит Бетти. — Нет, правда, спасибо, — она постепенно свыкается со сложившейся с родителями ситуацией, и на какой-то момент на первое место выходит то, что она сидит на коленях у девушки, в которую влюблена, а одной рукой всё ещё держит её руку. — На самом деле, это даже отлично. Типа, ну что тебе делать с этими стариками? А тут мы хорошо отметим праздники. Я куплю тебе что-нибудь получше, чем плюшевый Иисус! — Хейзел быстро переключается на то, что они могут сделать вместе за время каникул. У Бетти даже хватает сил улыбнуться этому горящему энтузиазму. Хармон такая живая, открытая, так искренне хочет провести с ней время. Она смешно хмурится, когда думает о чём-то, а ещё сидеть с ней так тепло и приятно. Хочется остаться тут, прилипнуть, врасти в Хейзел. Хочется чувствовать чужое сердцебиение, касаться, быть с ней. Когда они вместе, Хармон не даёт боли внутри взять контроль над Бетти, она словно светом наполняет всё вокруг даже в самые ужасные дни. Они сидят до тех пор, пока не настаёт время обеда. Кливз успевает выйти из комнаты первой, предварительно проверив, чтобы никто не заметил, добраться до своей комнаты и даже умыться, приведя себя в сносный вид. Мысли о родителях всё равно не собираются до конца покидать голову и то, как близко к Хейзел она была весь день, лишь добавляет масла в огонь. Хочется разобраться со всем этим, но проблема в том, что не с чем тут разбираться. Нет уже никаких непониманий. Есть просто родители, которые её не любят. И есть просто Хейзел, которую любит она. Никаких сомнений, никаких знаков вопросов, всплывающих в голове неоновой табличкой. Кливз даже не успевает заметить, в какой момент всё успело стать столь очевидным. Наверное, когда Хейзел сжала её руку, а может когда вчера они переписывались, а может в тот день, когда та встала рядом с ней и спросила, умеет ли Бетти молиться. Да и неважно, когда она успела обрести такую уверенность в своей влюбленности, просто нечего больше вечно анализировать, нечего пытаться решить. Всё просто до смешного просто. Есть родители, для которых она никогда не станет достаточной, есть девушка, с которой ей хочется оставаться как можно дольше, которую хочется до упоения целовать, которой хочется рассказать каждую мелочь из собственной жизни, есть рождественские каникулы, которые она, на удивление, проведёт с теми людьми и — кто знает — может, они станут лучшими в её жизни, без постоянного ора младших, причитаний мамы и холодного тона отца. И, в конце концов, есть Бетти, которая впервые за всю жизнь дышит так легко. К понедельнику разъезжается ещё больше людей, коридоры и классы пустеют прямо на глазах. Кое-где вешают ещё пару гирлянд, сделанных из бумажных флажков, покрашенных в красный и зелёный, такие поделки традиционно делают девочки из младших классов. Разглядывая, как какая-то девочка лет тринадцати крутится около мистера Бакли, что на старенькой стремянке крепит украшения к стенам, Бетти позволяет себе слабо улыбнуться. От этого вида накатывает ностальгия по временам, когда она сама была такой. — Мы тебя потеряли, — над ухом раздаётся тонкий голос Кит. Теперь из их класса осталось лишь шесть девушек, и везде они старались держаться вместе. Бетти ухмыляется. Выглядит так, словно у неё есть своя компания подружек, и от этой иллюзии становится легко и весело. — Кажется, только недавно мы такие штучки делали, — словно прочитав мысли Кливз, тянет Мэделин, становясь рядом с Бетти. Бетти, Кит и Эвелин, что учатся в школе дольше всех, задумчиво кивают в ответ на её слова. — О, это типа традиции? — живо интересуется Хейзел, протискиваясь между девушками, чтобы встать рядом с Бетти. Кливз хочет сказать что-то, но выходит только судорожно кивнуть, когда Хармон как ни в чём не бывало располагает свою руку где-то в районе талии Бетти и смеётся своим привычным голосом: — Если бы я их делала, это были бы самые уродские флажки за всю историю школы. — Я захотела сделать свои пооригинальней, — отзывается Эвелин. — и попыталась смешать красную и зелёную краску в один цвет. Это было отвратительно. — Я захотела нарисовать на своих ангела, а он весь растёкся, — припоминает Бетти; голос всё ещё звучит немного сдавленно, потому что чужая ладонь, пускай и ненавязчиво, но остаётся лежать на талии. — Тоже не очень вышло. Они болтают ещё, вспоминая, как встречали праздники, будучи детьми. — Оу, — тихо замечает Хейзел, вполуха слушая рассказ Кит. — Я и не заметила, — она убирает руку, неловко улыбаясь. — Извини, — и смешно краснеет. Наверное, Бетти бы стоило просто кивнуть, а не переубеждать, как будто выпрашивая вернуть руку на прежнее место, но та спокойно пожимает плечами: — Если что, мне это не мешает. Можешь оставить, если хочешь, — и внутренне надеется, что это звучит как факт, а не как мольба, и что по ней не видно, что «мне не мешает» на самом деле стоит воспринимать как «я готова что угодно сделать, чтобы ощутить, как ты делаешь это снова». Но Хейзел не успевает как-либо отреагировать на эти слова, потому что звонок на урок разгоняет всех по своим кабинетам. Уходя, девушки успевают посмотреть, как от неожиданного громкого звука мистер Бакли чуть не падает со стремянки. Вообще-то, рука Хейзел ещё как ей мешает. Мешает настолько, что весь оставшийся день Бетти способна думать только об ощущении тёплого прикосновения. — Ты как? — тычет её в бок Мэделин. — Заболела, может? Бетти не находит, что ей ответить, лишь машинально головой мотает, осознавая, что всё это время смотрела на Хармон. Мэделин следит за её взглядом: — У вас с Хейзел что-то случилось? У них — нет, всё та же дружба. А вот у Бетти, да, кое-что произошло. Кое-что, которое она неспешно привыкает звать влюбленностью. Кое-что, от которого пылают щёки и ноги подкашиваются, а ещё под парту хочется залезть, потому что это стыдно, смешно и, наверное, очень-очень неправильно. Но это не останавливает от того, чтобы разглядывать грубоватые черты чужого лица, а следом пристыженно отворачиваться, когда Хейзел на неё тоже смотрит. Почему она вообще так смотрит? — Нет, — ещё один раз судорожное движение головой из стороны в сторону. — Мы подружки. Объявлять Хейзел своей подругой как-то пьяняще-волнительно, и Бетти не понимает, насколько приемлемо эта фраза может звучать от неё. — Вы пялитесь друг на друга целый урок, — голос у Мэделин ровный, и фраза не звучит как упрёк, скорее как констатация факта. Но внутри у Бетти что-то вспыхивает, взрывается и от стыда переворачивается. Она почему-то не готовилась к подобному разговору. Не готовилась говорить что-то вроде «а вот в неё я влюблена» кому-либо или тем более признаваться Хейзел. Не ясно даже, что она вообще собиралась делать с собственными чувствами. Наверное, запрятать внутрь, загрузить себя учёбой и дождаться, пока те пройдут. Так же обычно люди делают? А теперь такая простая фраза, такой простой, такой всем заметный факт, и она словно в угол загнана. — А нельзя? — глупый способ защититься нападением. Мэделин только улыбается, спокойно и безмятежно. — Можно конечно. — Спасибо, — неуверенно мямлит Кливз. Ей хочется под парту забраться от позора. Почему-то казалось, что у неё неплохо получается скрывать собственные чувства, а на деле Мэделин замечает почти сразу же. И в этом факте слишком много всего. Неготовность раскрыть свою ориентацию перед ней или другими, а если начала догадываться Мэделин, начнут и другие, нежелание из-за этих глупых чувств потерять Хейзел, неготовность показать себя, потерять первую дружбу, первую любовь, испортить всё, что еле успела наладить. Примет ли её кто-то, если она откроется? Хватит ли смелости, чтобы проверить? Стоит ли оно того? Стоит ли того Хейзел, стоит ли собственная идентичность этого спокойствия и его потери? Поток мыслей захватывает, скорее даже сносит и уносит куда-то очень далеко из их класса. Но тема слишком быстро заминается, Мэделин как ни в чём не бывало отворачивается к своему конспекту, не давая задуматься сильнее, словно и вовсе ничего не произошло, словно весь мир Бетти только что не был на грани того, чтобы перевернуться, словно к шкафу с главным скелетом Кливз не подошли сейчас вплотную, а затем просто отвернулись. — Ты куда после уроков? — только и интересуется она. — Особых планов нет, — пожимает плечами Кливз, и почти отпускает ситуацию. Почти. На какое-то время её любовь к девушкам перестала быть чем-то неправильным, перестало казаться, что её надо прятать. На какое-то время казалось, что таких, как она, тысячи, миллионы даже. А теперь, когда мир расширился, когда появились другие одноклассницы, вспыхнул в голове образ родителей, привлекли внимание группки девочек в коридорах, пришлось вспомнить. Вспомнить, что в исправительной школе-интернате никто не рад лесбиянке, влюбленной в одноклассницу. И что этот секрет придётся сохранить с собой. И Бетти делает всё возможное, чтобы не проболтаться. Она словно ставит эту мысль проигрываться раз за разом на фон, как надоевшую уже пластинку. И думает, думает, думает об этом. Когда сидит на исповеди, улыбается мистеру Бакли натянуто и снова врёт. Врет, потому что иначе её высекут, а Бетти этого не хочется. Впервые за столько времени ей эта мысль просто отвратительна. У мистера Бакли вместо обычной робы свитер с оленем, и это комично до боли, как этот добрячок в вязаном свитере за одно неправильное слово мог бы её выпороть так, что ходить не выйдет. Но Бетти себе неправильных слов не позволяет. Пластинка играет на задворках сознания. Они провожают Кит, что в среду запрыгивает в машину своего отца и счастливо машет рукой. Вечером собирается уезжать и Эвелин. На следующий день канун Рождества, и никому, кроме нескольких неудачниц, не хочется оставаться вдали от семьи на это время. Кто-то предлагает прогуляться на заднем дворе, всё равно уроков на завтра нет. Расслаблено шагают рядом, обсуждая свои любимые праздничные блюда и традиции. Бетти отворачивается в сторону высокого забора, вслушивается, думает, что сейчас происходит в больших городах, в реальном мире. Неожиданно Мэделин рядом с ней вскрикивает, и, обернувшись на резкий звук, Бетти получает снежком в глаз. Нэнси и Хейзел довольно смотрят друг на друга, начиная лепить очередное орудие убийства из снега. Кливз убирает остатки снега с ресниц, и кидает в них в ответ. Очень скоро каждая из них принимает игру за полноценные соревнования, победа в которых будет стоить жизни, и снежная битва принимает чуть более жестокий оборот. Снег валится за шиворот и в ботинки, от постоянных попыток убежать и увернуться становится тяжело дышать. Кидая очередной снежок в спину Мэделин, Бетти не замечает, как её всем телом валят в снег. Пару первых секунд она интуитивно начинает брыкаться, даже не разглядывая, кто вообще посмел применить столь грязный метод. А потом открывает глаза, аккуратно, чтобы в них не кинули очередную порцию снега (в войне все средства хороши), и видит над собой Хейзел. Та лежит неподвижно, смотрит глаза в глаза, словно Бетти впервые видит. Как щенок, опрокинувший ёлку и только потом осознавший свой проступок. Из её полуоткрытого рта выходит облачко теплого воздуха, а на губах застывает глуповатая улыбка. Из шапки выбиваются непослушные локоны, а нос и щёки сильно покраснели. Хейзел лежит к ней так близко, и Бетти приходится собрать все силы, что у неё имеются, чтобы не скатиться сейчас в бездну глупого и стыдливого обожания к этой девушке. Как же это чертовски сложно. Дабы упростить себе задачу, Кливз брыкается ещё раз, и Хармон, что, на удивление легко поддаётся, сама оказывается в сугробе под ней. Наверное, поцеловать её сейчас было бы красиво. Наверное, это было бы романтично. Наверное, поцелуй её Бетти сейчас, это бы означало перемирие. Но Кливз ничего этого не делает, даже не смотрит дольше положенного, представляя такое. Не хочет, чтобы её влюблённость была ещё более очевидной. Пластинка играет, играет на задворках сознания. Канун рождества оказывается довольно унылым временем. От длинной службы болят ноги, и хочется есть. Перед вечерней трапезой остаётся немного времени, и Бетти без сил раскидывается на диване в гостиной. Обычно она и не появлялась в этой комнате, что всегда занимали хотя бы несколько учениц, но сейчас здесь лишь её класс, точнее жалкие остатки этого класса: Мэделин, Хейзел, Нэнси и она сама. Самые нелюбимые и ненужные своей семье в семейный праздник. Забавно, Бетти казалось, что каждая её Рождественская служба будет проходить в украшенной на славу церкви недалеко от родительского дома, а не в их жалкой церквушке. Что всегда она будет садиться за стол в компании своей семьи, а не одноклассниц и учительниц. Всегда будет невероятно далека от той прослойки людей, что оказались чужими для своей семьи, что сумели разочаровать близких настолько, что те больше не захотели их видеть. Иронично, как быстро всё успело перемениться. И как вместо душераздирающей боли она испытывает что-то среднее между унынием и банальной скукой. Кливз медленно выводит пальцем узоры на подлокотнике кресла и осматривает одноклассниц. Мэделин устало пялится на камин, сидя на полу; спустя множество долгих уговоров им удалось уговорить мистера Бакли разжечь костер, Нэнси и Хейзел разваливаются на противоположном диване, листая что-то в своих телефонах. Хармон откидывает голову на спинку и поднимает телефон над головой. Бетти тихо улыбается про себя, она сейчас выглядит такой забавной, утомившейся после не слишком праздничной и радостной службы. Ей так нравится Хейзел, что не держит сейчас лицо в разговоре с кем-то, лишь сосредоточено хмурится, глядя в экран, и прикусывает губу. Есть что-то особенное в этой её искренности, в том, какая настоящая и спокойная она сейчас. Бетти тяжело сформировать это «что-то» в более конкретное понятие, объяснить хотя бы себе самой, но при виде Хейзел, когда они обе не бегут никуда, не делают судорожно задания от миссис Дорис на математике или не пытаются похоронить друг друга в сугробе, внутри разливается тепло. Будто услышав чужие мысли, Хармон дёргается и роняет телефон себе на лицо. Бетти тихо хихикает себе под нос, глядя, с каким недовольным выражением Хейзел поднимает смартфон. Та смотрит на неё в ответ и вопросительно изгибает бровь, словно интересуясь, что такого смешного произошло, и от этого, если честно, становится только смешнее. Хармон немного осуждающе смотрит на чужое веселье, а затем встаёт со своего диванчика и подсаживается к Бетти. — Надсмехаешься? — иронично интересуется она, пока Кливз бессмысленно пялится на то, как соприкасаются их коленки. — Немного. — Очень жестоко с твоей стороны, — она улыбается, и видно, что даже следа от злости или обиды в Хейзел нет. Бетти хочется остаться рядом с ней, но в голове нет ни одной темы для разговора, ничего, что помогло бы ей сохранить приятное тепло чужого тела под боком. А ещё тут всё ещё есть другие девушки. Всё ещё причина, по которой ей надо контролировать себя, каждое свое слово и действие в присутствии Хармон. Хейзел, впрочем, сама начинает незамысловатый разговор. — Этот праздник такая скука, — она облокачивается на спинку в свободной позе. — Скажи? — Если честно, даже с моей семьёй было веселее, чем… — Бетти пожимает плечами. — Чем это. — Господи, ну не настолько же? — Хейзел снова изображает в голосе крайнюю обиду. — Ясно, как ты относишься к нам… На самом деле, Кливз бы ни за что не променяла Хармон на кого-то или что-то другое, но не признаваться же об этом в гостиной при посторонних ушах? — Окей, тогда нам надо срочно сделать что-то, чтобы твой праздник стал получше, — Хейзел щёлкает её по носу и немного резко поднимается с дивана. — Даже страшно подумать, что ты собираешься ей предложить, — подаёт с дивана голос Нэнси, нехотя отрывая взгляд от телефона; Бетти чуть вздрагивает, понимая, что всё это время их слышали. — Рассказывать сказки про Санта-Клауса? — Это не интересно, — быстро мотает головой Хейзел. — Нам надо что-то более… Современное, окей? Что-нибудь молодёжное и нестариковское. — Господи, избавь меня… — с легкими нотками безнадеги тянет Нэнси. — Это и не для тебя, — парирует Хейзел, продолжая размышлять. — Что там мы в старой школе делали?.. Семь минут в раю*? — Ага, супер идея для женской католической школы, в которой осталось четыре человека. Если так хочешь запереться с Бетти в какой-нибудь кладовке, то не надо и нас впутывать. Бетти издаёт наигранное «кхе-кхе», напоминая, что она всё ещё здесь. — Правда или действие? — ещё более воодушевлённо предлагает Хейзел. — Это, конечно, очень свежее решение. — Никогда не играла в неё, — задумчиво тянет Бетти, надеясь как-то сгладить углы ситуации. — Вот видишь! — Хармон, активно жестикулируя, указывает на Кливз обеими руками. — Давайте уже хотя бы что-нибудь поделаем, хуже этот день быть уже не может! Считайте, мы интегрируем в общество пещерного человека. Мэделин и Нэнси после уговоров соглашаются (вторая с тихим «хер с вами»), и все усаживаются в круг прямо на полу. Хейзел настаивает на том, что нельзя три раза подряд выбирать правду, лихорадочно придумывает действия, чем заставляет Нэнси закатывать глаза всё сильнее. — Последний раз ты играла в эту игру в детском саду? — приторно-сладко интересуется девушка, когда Хармон в очередной раз придумывает что-то в стиле «следующие две минуты не говори, а пой». Мэделин всячески отговаривает всех от любых «злых действий», но в итоге всё равно звонит на незнакомый номер и интересуется, которое рождество неизвестный на другом конце провода проводит девственником. В трубке что-то крайне сердито шипят про дурных подростков. — Это жестко, — осуждающе смотрит Мэделин на Нэнси, загадавшую действие. — Жизнь вообще жестокая, — парирует та. А Бетти просто сидит и пытается выглядеть здесь своей. Ладно, может это всё же лучше, чем привычное рождество с семьёй. К тому же пока то ей не пришлось звонить на неизвестные номера. — Итак, Бетти, — обращается к ней Нэнси, с интересом щуря глаза. Хотя, может, сейчас и придётся. — Правда или действие? — Правда. — Окей, — в раздумьях тянет Нэнси. — Как ты тут очутилась? Всегда было интересно. Она смотрит заинтересованно-расслабленно, откидывает немного назад голову, чуть улыбается краешками губ. Мэделин рядом с ней чуть приподнимает голову, Бетти видит: она слушает. Для них это простой вопрос, ещё один интересный факт в скудное портфолио Кливз, где сейчас находится разве что «всю жизнь до этого была прилежной тихоней отличницей, а потом взяла и решила начать говорить с людьми». И Бетти бы крайне, крайне не хотелось, чтобы рядом с этой характеристикой появилось ещё и «любит женщин». В голове словно выключается весёлая рождественская музыка, а вместо неё подключают пластинку с записанными навсегда фразами о том, что нельзя никому рассказать о своей сущности. Нельзя показаться им мерзкой, нельзя разрушить те слабые связи, что она смогла установить здесь. Нельзя прослыть на всю школу лесбиянкой. Грязной, ненормальной, той, кто противоречит всем ценностям этого места. Интересно, а о Хейзел они знают? И что говорят? Что думают о ней? И что сделают с самой Бетти, если всё же придётся ответить? Глаза, словно в поисках спасения, устремляются на Хармон. Та тоже смотрит в ответ со смесью жалости и беспокойства. Таким взглядом Хейзел обычно одаривает её в моменты тревожных тиков. — Если что, — чуть строгим тоном разрушает неловкую паузу, вставшую после вопроса, Хейзел. — На вопрос отвечать необязательно. — Но крайне желательно, — поднимает вверх палец Нэнси, словно оглашая главную мудрость на свете. Бетти выдавливает из себя жалкую усмешку. Ощущает, как сердце начинает стучать быстрее. В любой момент она может отказаться, сказать, что это больная тема, наврать, в конце концов. Но это не поможет. Потому что, так или иначе, если она не скажет правду сейчас, то будет вынуждена признаться потом, обросшая слухами и недоверием от всех. Поэтому остаётся только быстро сглотнуть ком в горле и тихо, почти твёрдо признать: — Меня привлекали девушки, — Хейзел смотрит на неё всё тем же взволнованным взглядом, но теперь, кажется, чуть расслабляется. — Привлекают. Ещё одна неловкая пауза. Мало приятного в том, чтобы обсуждать нечто подобное. Мэделин, наконец, тихо шепчет, глядя куда-то на свои колени: — Ужасно, — и на Бетти волна стыда накатывает, погружает в себя целиком, с ног сбивает. Она ужасна. Отвратительна. Стыдно, как ей стыдно слышать это. Как стыдно, что не смогла удержать язык за зубами. Ну и зачем тогда столько тренировалась молчать, если о себе самой умолчать так и не вышло? — Извини, — ещё тише, чем кто-либо в комнате; как будто эти извинения помогут отмыть позор. — Ой, нет! — Мэделин резко поднимает глаза и машет руками перед лицом. — Я не в этом смысле! Я имею в виду, что такое поведение ужасно. Ну, отправлять кого-то на перевоспитание только за любовь. Это неправильно. — Неправильно это пиздец как мягко сказано, — поддакивает Нэнси. — Спасибо, — тупо кивает головой Бетти. С губ срывается какая-то нервная усмешка. Глупая ситуация. Её жизнь только что как будто разрушили, а затем тут же собрали обратно. И радость тоже какая-то глупо-детская, хочется смеяться от облегчения. Но ни одна из бурных эмоций на лице не проскальзывает, только рот чуть растягивается в улыбку. — На самом деле, таких историй тут куча, — берётся просвещать Нэнси, пока Мэделин, явно малознающая о проблемах негетеросексуальных девочек, в ужасе качает головой. — Думаю, больше половины всех, кто тут есть. Хотя обычно это смешивается ещё с какими-то грешками. Тут всё незаметно пытаются направить на излечение нас от любви к сиськам. — Когда я впервые пришла на исповедь, меня с порога спросили, возникают ли у меня мысли, связанные с содомским грехом, — подаёт голос Хейзел; после такого незатейливого каминг-аута Кливз она выглядит куда более расслабленно, не смотрит с постоянным напряжением и принимает промежуточное между сидя и лёжа положение прямо на полу. — Ну, я сказала, что возникали буквально сегодня же, а их этот ответ почему-то не устроил. Думала, меня выпорют в тот день, но как-то обошлось. — Ох, помню, как в том году нас с Региной застукали, — многозначительно поднимает брови Нэнси. — Ну и оров же было, я удивлена, что мистер Бакли после этого не покончил жизнь самоубийством. — О, да, это был такой скандал! — активно кивает головой Мэделин. — А Регина это?.. — тихонько интересуется Бетти, и её тут же затягивают во все перипетии школьных сплетен. — Она дочь мистера Бакли, и тут училась, и вот в том году заканчивала эту школу, — поясняет Нэнси, в чьём голосе сквозит какая-то неизведанная ранее нежность. — Она была супер крутая и весёлая. Мы как-то остались вместе после уроков, и потом общаться начали. А потом, ну, я не знаю как так получилось, но мы поцеловались. А потом ещё раз и ещё, а потом это как-то само переросло в отношения. А потом мы чуть не потрахались в школьном туалете. И нас именно в этот момент застукала эта бабка, а потом и её сумасшедший папаша узнал. Такую истерику закатил, приятного мало. Короче, с лесбиянками они и правда не в ладах. Думаю, они просто компенсируют свою латентность. Регина говорила, что почти уверена, будто её папаша на мужчин падок, а она и её мама только попытки излечиться. — Вы всё ещё вместе? — Бетти ощущает, как от этой, наверное, не самой романтичной истории, её пробивает на чувства. Ей бы тоже хотелось так, и желательно без части о мистере Бакли. — А в туалет обычно никто не заходит? — одновременно с ней интересуется Хейзел. — После того случая за туалетами в крыле со спальнями следят очень пристально, а на те, что около кабинетов, всем особо всё равно. А что, — тон Нэнси вновь становится ироничным. — Есть с кем закрываться? — и, Бетти клянётся, она смотрит на неё, прямо в душу. И в любой другой раз Кливз бы так испугалась этого безобидного внимания, но сейчас слишком окрыляет ощущение свободы быть той, кем она является, и шутка её совсем не заботит. Она даже не следит за реакцией Хейзел на этот подкол, сидит просто и блаженно-расслабленно улыбается. Тема заминается, они продолжают играть, а Бетти всё сидит в том же состоянии. Ей больше не надо свою душу по частям прятать в коробки, и не надо больше тащить с собой вес этих коробок. И пластинку, постоянно играющую на задворках сознания, тоже нести больше не надо. Не надо как мантру повторять себе держать себя в руках, не надо мучить себя этим. И Бетти кажется, будто она впервые из режима энергосбережения переключилась на настоящую жизнь. Жизнь, в которой не надо прятаться, не надо уродовать свою суть, лишь бы угодить всем. Сидят вместе ещё долго, пока в гостиной не показывается Марта, что зовёт всех на праздничную трапезу. От обычного ужина она мало чем отличается, лишь небольшая фигурка яслей с маленьким Иисусом, установленная на самом видном месте в столовой, и искусственная ёлка, которая, кажется, скоро просто развалится от своего немаленького возраста, создают какое-то подобие праздника. По сравнению с великолепной елью с рождественского базара, которую ставили у них дома, эта выглядит невероятно жалко. Миссис Гудман произносит самую типичную речь, что вообще можно услышать, желает всем здоровья, смирения, счастья от объединения с Господом. Бетти уже не слушает, чувствуя, какой голодной она была всё это время. Когда им наконец разрешают приступить к трапезе, все с огромным удовольствием принимаются за свои пресные куски рыбы и такой же пресный рождественский кекс. На Рождество с родителями еда вкуснее, и порции больше. — А теперь, — голос миссис Гудман звучит излишне бодро. — Напоминаю, что в одиннадцать у нас отбой, и к этому времени вы все должны лежать в кроватях, — после чего она распускает всех по комнатам. Ах да, и ещё на Рождество дома ей разрешают сидеть на целый час дольше, чем здесь. Но противиться правилам миссис Гудман опасно для жизни, поэтому чуть раньше нужного времени Бетти стоит у окна своей комнаты, бездумно наблюдая, за снежными хлопьями, что всё не прекратят падать. У них дома была снегоуборочная машина, и вместо того, чтобы часами работать лопатами, они просто использовали технологии. Бетти не успевает подумать о том, действительно ли есть какой-то смысл в ручном труде, или это просто ещё одна изощрённая пытка со стороны директрисы, потому что в дверь громко стучатся. На пороге Хейзел, улыбающаяся и в дурацком новогоднем колпаке: — Привет! — бодро здоровается она и, не спрашивая разрешения, проходит внутрь комнатки, и тоже становится к окну, от которого только отошла Бетти. — Ух, ну там и заметает. — Позволь поинтересоваться, что у тебя на голове? — Кливз запоздало понимает, что звучит сейчас, как Гринч, ненавидящий новогодние колпаки, рождество, ну и людей в целом, и быстро добавляет. — Я не осуждаю, просто ещё пару часов назад его у тебя не было. Интересуюсь. — О, это мне Марта дала, класс, да? Хочешь себе такой же? — Хармон выглядит обрадованной, что её украшение заметили. Бетти только головой мотает: — Спасибо за предложение. — Вообще, — Хейзел отворачивается от окна, чтобы посмотреть (очень пристально посмотреть) на неё. — Как тебе праздник? Понравилось? — Да, это было… неплохо. На секунду лицо Хейзел озаряет улыбка, но она тут же принимает максимально серьёзный вид (или его подобие, на какое вообще способна): — А как ты? Странный вопрос, на который Бетти не знает, что ответить. В методичках такого вопроса и правильного ответа на него не было, а потому Кливз тупо пялится на Хейзел. Видимо, за последние пару дней Бетти слишком переоценила свои социальные навыки, поверив, что хороша в общении. Она не знает, как она, не знает, как её дела. Раньше не задумывалась об этом, просто плыла по течению. Забавно, со своим вечным желанием всё проанализировать, у неё не выходит понять, ей хорошо или плохо. От неё отказались самые близкие люди, и ей явно мешает влюбленность в лучшую подругу (даже сейчас Кливз ощущает, как смущается под чужим внимательным взглядом), ей не досталось подарков и рождественский ужин был так себе. Но с другой стороны, ей впервые было так свободно в кругу других людей, впервые ничего не тяготило её. Впервые, в конце концов, она смогла так открыто признаться в своей ориентации, и не произошло ничего плохого, а ещё Бетти больше не проникается к себе ненавистью попросту за собственное существование. — Я хорошо, — улыбается она, не до конца уверенная, что дала правильный ответ. — Наверное. — Отлично, — Хейзел ласково улыбается ей, и Бетти невольно повторяет её выражение. — Просто я поняла, что из-за моей тупой игры, тебе пришлось признаться в том, в чём тебе, наверное, не хотелось. Я так боялась, что испорчу твой праздник. — Эй, — Кливз пару раз гладит по плечу, надеясь, что за этим жестом Хармон почувствует её поддержку. — Ты ничего не портила. Наоборот, это мне только помогло. Я рада, что могу быть тем, кто я есть. И рада, что ты обо мне думаешь. — Я рада, — красные щёки выдают смущение Хармон, которое она быстро пытается замять. — И, наверное, я просто не могу по-другому. Ну, не могу не думать о тебе, в том плане, что я переживаю, — на пару секунд она сконфуженно замолкает и поджимает губы, видимо недовольная тем, как слова выстроились в предложения, а потом резко переводит тему. — Почему не пойдёшь к остальным? У нас есть ещё целые полчаса до того, как всех погонят по комнатам. — Чуть утомилась от людей. — Блин, если бы ты сказала раньше, я бы не донимала, извини. — Ты не утомляешь меня, как остальные. Хейзел шумно выдыхает воздух, словно смеётся беззвучно. Может это освещение лампы, а может её щеки ещё сильнее краснеют. — В любом случае, думаю тебе стоит отдохнуть, — она направляется к двери. — Пока-пока! — Хейзел, — несмело зовёт Бетти. — Спасибо за всё это. Я очень ценю. — Спасибо тебе, Бетти. Тоже за всё это, — тише, чем обычно, благодарит Хармон, немного заминаясь в паузах. — Доброй ночи. — Счастливого рождества! — и Хармон уже исчезает в дверях. Бетти долго улыбается ей вслед. Хейзел, наверное, даже не представляет, какой милой выглядит в её глазах, когда смущена. Уже залезая в кровать и укутываясь одеялом, Кливз получает сообщение от мамы: «С рождеством, милая! Очень жаль, что не смогли встретить его с тобой». Не думая над ответом, Бетти печатает нейтральное: «С Рождеством! Мне тоже очень жаль». Ей, на деле, не жаль ничуть. Более того, она бы с радостью сделала привычку отмечать праздники отдельно их новой семейной традицией. На следующий день и в правду заставляют расчищать дорожки всю первую половину дня, а остальную Бетти проводит с Мэделин в библиотеке: они решили за каникулы разобрать все хвосты по учёбе, и теперь готовят сложные математические задачки к экзаменам. На этом прекрасный день «отдыха» кончается, и начинаются необязательно-обязательные занятия. Миссис Гудман даже в такую пору успела придумать тысячу и одну инициативу, лишь бы чем-то занять учениц, словно от безделья они бы мгновенно умерли. Поэтому, объединяясь в группы одиннадцатых и двенадцатых классов, девочки начинают проходить углубленный курс мировой истории, занимательной математики, оздоровительной физкультуры и прочей прелести. Уже на второй день инициативы, которая, к слову, должна длиться всего шесть дней, до окончания каникул, Бетти краем уха слышит, как в коридоре мистер Бакли распинается перед директрисой о том, как замечательно было бы ко всему добавить в столь радостную развлекательную программу хотя бы несколько уроков бальных танцев. Подобные обсуждения наталкивают на две мысли. Первая — теории о латентности мистера Бакли небезосновательны. А вторая — на каникулах она ничуть не отдохнёт. Подтверждения этому ждать не приходится, потому что на следующий день подниматься приходится в семь утра, а потом после молитвы несколько часов слушать об античных цивилизациях. Мэделин на уроке просто незаметно засыпает на последней парте, а Бетти сидит рядом и притворяется, что ей самой не хочется последовать её примеру. Единственной, кто действительно слушает, как ни странно, оказывается Хейзел. И пускай она задаёт тысячи вопросов, крайне отдалённых от темы, такой интерес к науке действительно поразителен. — Умоляю, сядь с ней вместо меня, — на первом же перерыве между занятиями хватает Бетти за руку Нэнси. — Она не затыкается. Типа, ни на секунду. — Вообще-то, — Хейзел безрадостно возит ложкой в подозрительно тягучей овсянке. — Я всё слышу. Фу, кто готовил эту кашу? — Вообще-то, я на это и рассчитываю, — парирует Нэнси и мёртвой хваткой впивается в запястье Кливз. — Ты пересядешь? И так они оказываются с Хейзел за одной партой. Воспоминания того, как ещё пару месяцев назад за один неправильный взгляд друг на друга, Бетти отчитывали, как маленькую девочку, заставляют немного волноваться, но сейчас, кажется, всем абсолютно всё равно, как сидят на задних партах четыре несчастные девочки. Особенно, учитывая, что две из них уже беззаботно спят, а миссис Кларк продолжает безэмоционально надиктовывать материал. — Вот бессовестные сони, — жалуется Хейзел, оборачиваясь назад. Бетти лишь улыбается тому, как забавно та хмурит брови. Стоит ей сесть с Хармон, пытка тоннами информации сразу становится как-то легче. Но да, когда Нэнси говорила, что Хейзел не затыкается ни на секунду, она не преувеличивала. — А ты знала, что у древних греков были нормой отношения взрослого мужчины и молодого мальчика? Бетти мотает головой. Она не знала и, если честно, не очень и хотела знать об этом. Очень быстро лекция от миссис Кларк превращается в лекцию от мисс Хармон, и Кливз в целом не возражает. Хотя, возможно, её психика была не готова к тому, чтобы узнать, что и зачем Дионис делал с какой-то палкой. Но ей так нравятся горящие глаза Хейзел, и когда она толкает её локтем и возбужденно шепчет: — Вот это запиши обязательно, это супер круто! — когда рассказывают им на деле нудную информацию о каком-то архитекторе. Хейзел идёт этот образ всезнайки. Она рассказывает об этом не как зазубрившая что-то ботанка, а как человек, который действительно нашёл нечто невероятно прекрасное в теме, и теперь хочет поделиться этим со всеми. И ещё у неё на лице проступает очень самодовольная улыбка, стоит сказать что-то, чего Кливз не знала. И Бетти нравится, что за эти два с лишним часа она думает не только о том, как близко её колени оказываются около колен Хейзел, как они почти-почти касаются руками, когда записывают что-то, как мило Хейзел заправляет за ухо волосы, но и действительно узнаёт новую информацию. Хотя первых мыслей в её голове проносится гораздо больше. На математике Хармон понимает уже гораздо меньше, и объяснять приходиться уже Бетти. У Хейзел есть привычка говорить, что она «уже всё поняла, отстань, я не такая глупая», а потом задавать миллиарды вопросов и мило непонимающе моргать, пытаясь понять, что она не так сделала в примере. Бетти смеётся, отчего получает пинок ногой под партой. В итоге уже через полчаса обеим становится скучно решать примеры, и они очень быстро возвращаются к теме истории, обсуждая, какими мифическими существами они бы могли быть. — Ты… — Хармон рассматривает Бетти чуть подозрительно, как будто в ней действительно могут быть черты, что выдадут сатира или нимфу (или какие ещё неведомые зверушки есть в этой мифологии). — Я бы сказала Персефона. Знаешь, она выглядит мягкой и многие недооценивают её, но на самом деле она супер крутая. Но при этом, — Хейзел задумчиво пробегается взглядом по чужому лицу. — Она остаётся очень нежной, но с сильным духом. Наверное, поэтому она мне и нравится, понимаешь? Кливз поджимает губы, улыбается, кивает. Улыбка, наверное, выходит чуть шире, чем просто вежливый дружеский жест, но Бетти не знает, как оставаться полностью спокойной, когда Хейзел говорит подобные вещи. Она считает её нежной и крутой, с сильным духом. И пускай это всего лишь сравнение, Кливз кажется, она от таких слов попросту расплавится. Поэтому она тупит глаза в свою тетрадку и чуть отворачивается, пытаясь скрыть всё ещё слишком широкую улыбку. Хорошо, что она хотя бы не краснеет так же легко, как это делает Хармон. — А я? — Хейзел, как на зло, не отводит от неё глаз. — Сатир, — нервно усмехается Бетти, считая, что смотреть на собеседницу не так уж и важно. — Тоже наполовину козёл. Её ещё раз пинают под партой. Сидеть вместе с Хейзел хорошо. Бетти нравится ощущение лёгкости и живости, смешанное со спокойствием, нравится слушать её шутки, нравится просто быть, сидеть рядом, смотреть на еле заметные веснушки, на взъерошенные волосы. Постепенно Кливз привыкает к ней, так, как привыкла к тому, чтобы делить парту с Мэделин. Ничего внутри неё не взрывается, не перестаёт функционировать от вида Хейзел. Она больше не воспринимает каждую их встречу, как праздник-сюрприз, а саму Хармон как девушку-загадку, которая может выкинуть всё что угодно. Постепенно она заучивает привычки, любимые фразы и жесты Хейзел, запоминает, что та любит всё понимать с первого раза и не любит излишний холод. Из-за последнего факта идеально белый и подходящий по дресс-коду кардиган Бетти незаметно перекочёвывает этой непутёвой, у которой в гардеробе из тёплых вещей одна только старая зелёная толстовка. Она знает, чем Хейзел можно рассмешить, а чем расстроить, учится понимать эту девушку чуть лучше. И на какой-то момент кажется, что вот сейчас всё придёт в норму, и Бетти вдруг передумает насчёт своей влюблённости, сдастся и признает, что Хармон её привлекает исключительно как подруга. Прекратится вечное ощущение чего-то нового, прекратятся и чувства. Но всё, как ни смешно, оказывается совсем наоборот. Ей нравится знать Хейзел, словно учит новый язык и наконец-то не только зазубривает слова, но и может говорить на нем. Нравится определённость, при которой Хармон всё равно найдёт лазейку, чтобы удивить или рассмешить. И ещё Бетти уже привычно безумно хочется поцеловать её. Особенно когда Хейзел радостно рассказывает о каких-то крайне интересных вещах, вроде того, сколько покемонов она знает. Хочется потянуться вперёд, прервать ненадолго, попросить подождать минутку и целовать, целовать, целовать. Но остаётся только слушать про покемонов и пытаться сосредоточиться на чужих словах. Да, от каждого касания внутри прекращают мелькать искры какого-то непонятного чувства, на их место приходит ровный и спокойно горящий огонёк. И Бетти запоздало осознаёт, что вляпалась только сильнее. Проблема в том, что замечает это не она одна. Они сидят в библиотеке с Мэделин, и Бетти искренне хочется раздробить себе голову учебником по химии, она скорее помрёт, чем поймёт, как подруга решает задачи по этому адскому предмету. В небольших окнах библиотеки видно, как кружатся в воздухе снежинки. Очередной снегопад. Их и так почти каждый день заставляют заниматься расчисткой дорожек, ссылаясь на то, что «необязательные» дисциплины проводятся лишь в первой половине дня, а домашнего задания по ним не задают. Возникает желание вырвать из словаря страничку с определением слова «отдых» и тыкнуть ей в лицо миссис Гудман, но Бетти держится из последних сил. Даже сегодня они освободились только пару часов назад, потому что до этого приводили в божеское состояние школьный сад. Хотя, если признаться честно, работали они немного. Какие-то десятиклассницы начали бросаться друг в друга снегом, и Хейзел решила присоединиться к тем. Словно у неё рефлекс лезть в какие-то сомнительные инициативы, которыми, как правило, занимаются дети. В целом, не то чтобы Хармон, закидывающая двух подросток, сильно мешала их работе, если бы ей не захотелось своих любимых подружек тоже присоединить ко всеобщему веселью, и в лицо Бетти не полетел гигантский ком снега. Мысленно проклиная любовь всех вокруг к травмирующим снежным играм, пришлось защищать свою честь (и лицо). Убрались так себе, но выдохлись словно псины. и сейчас абсолютно нет настроения ломать голову над химией, что Мэделин, в отличие от Кливз, понимает просто отлично. — Я ненавижу это всё, — сквозь зубы шипит Бетти и обессилено падает всем корпусом на кипы книг, разложенные на столе. Подруга смеётся и аккуратно поглаживает Кливз по спине: — Ну хорошо, хочешь обсудим что-нибудь другое? — Что угодно, кроме этого, пожалуйста, — раздаётся крайне усталый полухрип полустон. — Прямо что угодно? — хитрые интонации заставляют поднять голову, и Бетти совсем не нравится, как на неё смотрят. — Господи, беру свои слова назад. — Поздно, — Мэделин сцепляет руки в замок, словно готовится к сверхважному вопросу. — Что у вас с Хейзел? От такого перехода темы получается выдавить только тихое «эээ», но Мэделин подпирает голову рукой, и Бетти сразу понимает, что подобным ответом она не удовлетворена. Более того, к её ужасу, та уже готова слушать. А говорить ей ничего нет ни малейшего желания. Вроде, и нет уже страха или смущения, но всё равно не хочется. Бетти в её глупых безответных чувствах, от которой и самой противно бывает, явно не нужны лишние уши и рты. И пускай они хоть сотни раз подруги, она ни за что… — Ну, ты что оглохла? Я же вижу, она тебе нравится! — Мэделин пару раз тычет её пальцем в бок, словно проверяя, жива ли вообще Кливз. Та абсолютно не хочет подавать признаки жизни. Вполне вероятно, что она на полном серьёзе умрет от неловкости этого разговора. Ей даже самой тошно бывает при осознании, как она, наверное, выглядит со стороны. И тем более она не собирается никого посвящать в детали своего обожания Хейзел. Да, ей хочется забрать Хармон себе, заботиться о ней, целовать её нос и щёки, разговаривать до ночи, слушать голос, вдыхать аромат, утыкаться в шею во время объятий. И да, это самая тупая, приторная, сопливая, ванильная вещь, что только может быть на свете, от которой Бетти уже давно теряет самоуважение. Но это только её проблемы, и она будет защищать свою тайну любой ценой. Потому что превращать учёбу в собственную исповедь о том, как прекрасна Хейзел, как она не может отвести от неё глаз и как мечтает быть с ней, не очень хочется. Объяснять это слишком сложно, слишком стыдно, слишком тупо, и поэтому Кливз выбирает путь отрицания: — Ты несёшь бред. — Ты, — Мэделин делает максимальную эмоциональную окраску на этом слове. — Несёшь бред. А я говорю факты. — У фактов есть доказательства. — У меня есть доказательства! — максимально активно выпаливает Мэделин, и Бетти успевает пожалеть, что открыла сейчас рот, что пришла в библиотеку, что вообще родилась. — Во-первых, ты смотришь на неё. Ты не просто смотришь, Бетти, ты пялишься. И, поверь мне, как человек, кому доводилось влюбляться, я знаю, что такое пялиться влюбленно. Так вот, ты именно это и делаешь! Во-вторых, тогда, на Рождество, я прям помню, — голос Мэделин становится всё громче и устрашающе, словно она рассказывает свой злодейский план по захвату человечества. — Ты сказала, что тебе нравились девушки! Потом! Посмотрела на неё! Очень пристально посмотрела, Бетти, очень! И исправила на «нравятся»! В-третьих, ты всё время трогаешь её… — Это она меня трогает. — Ага, а ты просто повторяешь все её действия вдвойне. Если бы тебя коснулась кто-то-не-Хейзел, ты бы расцарапала ей лицо через пять секунд, Бетти. Ты ни с кем, кроме неё, не ведёшь себя так! В-четвёртых, когда мы играли в снежки, ну, я просто это почувствовала. — С какой страстью я кидала в неё снег? — Именно! Тебя к ней прямо тянуло, я клянусь! Бетти тяжело вздыхает: — Я буквально была с тобой в одной команде. Против неё. — Да, потому что я твоя подруга, и ты мне доверяешь. Тебе хочется помочь мне, а с Хейзел по-другому — ты хочешь обратить её внимание на себя тем, что выиграешь у неё! Бетти уже готова оспорить слова про её доверие Мэделин. Доверять такой, как она, теперь кажется довольно опасной затеей. Но, самое худшее, она права, и Кливз не знает, какие аргументы можно привести против столь очевидной правоты. И, может от простого бессилия, а может от того, что как раз и называют доверием, она устало признаёт: — Окей, может ты права. Только не считай, что я рада этому факту. — Поверь мне, ты не выглядишь счастливой, — «успокаивает» Мэделин. — Но я всё равно рада! У вас есть какая-то энергетика, знаешь… Думаю, из вас бы вышло что-то. Единственная вещь, которая может сейчас выйти из Кливз — поток ругательств, но она только сдержанно благодарит. На какой-то момент Бетти с удивлением замечает, что ей вроде становится легче? Наверное, глупо надеяться, что она сумеет проигнорировать все свои чувства, и не захочет ни с кем ими поделиться. Ей нравится не иметь с Мэделин секретов, нравится возможность, пускай со скрипом и постоянным отрицанием, открыться. От ощущения свободы говорить что угодно, приходит желание рассказать о Хейзел во всех подробностях, начиная с момента, когда они только друг друга увидели. Но эту мысль Кливз заталкивает поглубже. Всё равно, эта влюблённость превращает её в набор глупых романтических клише, и Бетти это абсолютно не устраивает. — Теперь мы можем закрыть эту тему, мистер зло? — только и удаётся устало промямлить Кливз. — Любовь это так прекрасно, понимаешь… — Мэделин напротив неё расплывается в мечтательной улыбке. Никогда в жизни Бетти так не умоляла вернуться к изучению химии. Остальные дни до Нового Года проходят удивительно быстро и немного напоминают день сурка. Да и в сам день празднования атмосфера совсем не впечатляет. — Все деньги, похоже, ушли на Рождество, — замечает Хейзел, удобнее устраиваясь на диване. — Скукотища. Бетти бегает глазами по строчкам очередной книги, и кивает, скорее на автомате. Нэнси и Мэделин ушли в свои комнаты сразу после ужина, сказав, что этот вечер будет ещё более тухлым, чем Рождество. У Бетти есть странное предчувствие, что замешана в этом вовсе не скука, а какой-то злобный план по тому, чтобы свести их вместе. Впрочем, потакать ему она вовсе не собирается, это бы заведомо была ужасная идея, поэтому Кливз придерживается своего начального плана — топит чувства в строчках книги, как будто Хейзел не сидит рядом, не играет с её локонами, словно у неё есть на это право и не заставляет сердце биться на самую каплю быстрее. — Зачем у нас в дресс-коде косички? — Ну… — Недоверчиво выглядывает из-за книги Бетти. — наверное, за тем же, что и юбки всегда ниже колена и гетеросексуальность. — А это зачем? — с искренним интересом спрашивает Хармон, переворачиваясь в какую-то странную позу и оказываясь где-то в районе чужих колен, глядя снизу на лицо собеседницы. — Это незачем. В этом нет смысла. — Блин, я надеялась, есть глубинный смысл. — Я с рождения пыталась как-то всё это объяснить, но не вышло. — Блин… — снова повторяет Хармон и словно расстроенно разводит руками, от чего чуть не падает с дивана, но довольно быстро меняет интонацию на заговорщическую. — Слушай, а тебе не кажется, что мы как-то давно не гуляли? — Только сегодня же снег чистили? — не отрываясь от книги, осведомляется Бетти. — Ну нет, — Хейзел садится и пододвигается ближе к чужому лицу. — Я имею в виду, мы вдвоём давно не гуляли? — Мы, вроде, никогда не гуляли только вдвоём? — А ну, а… — по тому, как Хармон сбивается можно понять, что она либо очень возмущена, либо растерянна. — Я не настолько забывчивая, — сразу успокаивает Бетти. — Просто думала, что сидеть всю ночь на крыше это не совсем прогулка. — Тогда, может мы погуляем, прямо погуляем-погуляем? По улице? Бетти поднимает брови, откладывая книгу в сторону. — Ты предлагаешь мне сбежать из школы? — Всего на ночь? — умоляюще смотрит Хармон. — Это опасно, безрассудно и грозит исключением. — Да ладно, меня же ещё не исключили? — Потому что кое-кому пришлось прикрывать твою задницу, — бурчит Бетти. — Окей, если ты не хочешь, я не настаиваю, — Хейзел поднимает вверх руки, показывая, что сдаётся. — Просто хотелось провести с тобой время. Кливз поднимает на неё взгляд. Использовать эту фразу нечестно. Нечестно так откровенно говорить ей о желание побыть вдвоём. Нечестно играть на её влюблённости, и нечестно, какой эффект эти слова на неё производят. Наверное, полное игнорирование своих чувств не включает в себя рисковый побег из школы, на который она готова согласиться, только чтобы провести пару часов вместе с Хейзел. — Подумаю, — безрадостно бурчит Бетти. Сама она прекрасно понимает, что уже подумала, и в сторону чего сделан выбор. Её бесит, как здравый смысл проигрывает её влечению к Хейзел, но видя, как та улыбается, а на щеках появляются очаровательные ямочки, Кливз признаёт сама себе: она хоть сто раз готова сказать «да», лишь бы увидеть её такой. — Супер, тогда, я к тебе постучусь после отбоя. Не ложись спать! Возьми тёплую одежду! Всё, идём, надо сделать вид, что мы спим. Бетти лежит в кровати, ждёт уже, когда в её дверь постучат и думает о милых ямочках, доверчивом, счастливом взгляде и прочих отвратительных вещах. Когда часы в комнате показывают уже больше одиннадцати часов, Кливз хочется себя подушкой задушить от осознания, что на эти размышления она потратила час своего времени. Но до удушения дела не доходит, потому что в дверь трижды стучат, и она тут же вскакивает, чтобы открыть Хейзел. Затаскивает её быстро в комнату и закрывает дверь. От того, что в любой момент сюда могут зайти (замков у них не предусмотрено), по спине и рукам бегут мурашки. — Готова? — радостно интересуется Хейзел, как будто не из школы сбегает, а на семейную поездку собирается. Хотелось бы Бетти хоть часть её спокойствия. — Скорее да, чем нет… — тянет она, надевая на толстый свитер куртку. — Полезем через твоё окно, — тянется Хармон к оконной раме. Через несколько минут паники и желания отмотать время спять и отказаться от всего, Бетти оказывается под ветвями толстого дуба, растущего у забора. Ещё минут через пять попыток ухватиться за заледеневшие заснеженные ветки и спрыгнуть с немаленькой высоты, они стоят за забором с другой стороны. Возможно, Хармон хотела не провести время вместе, а свести её в могилу, и всё это было её коварным планом с самого начала. Кливз еле переводит дыхание, сердце стучит как сумасшедшее. — Ты умница! — орёт Хейзел прямо на ухо, пытаясь перекричать ветер. — Я сейчас умру! — кричит ещё громче Бетти. — Только после того, как покажу тебе город… — и Хейзел хватает её за руку, уводя куда-то по неширокой асфальтированной дороге. Впервые Кливз так серьёзно задумывается о том, чтобы улучшить уровень физической подготовки. — Мы скоро придём? — кряхтит она, плетясь за Хармон. — Так-то да, но мы идём только пятнадцать минут. Тебя понести, может? — усмехается Хейзел. Воспоминания о том, как она таскала Кливз с больными ногами, что чуть не падала в обморок прямо в чужих руках, отчётливо всплывают в голове. — Не стоит, — бубнит Бетти. Они действительно довольно быстро доходят до центра города по узеньким улочкам. Город оказывается совсем не настолько прекрасным, как представляла себе Бетти, но после их школы даже простые в меру ухоженные домики оказываются в новинку, особенно когда на их каскадах висят гирлянды, мигающие самыми различными цветами. — Вау… — только и выдыхает Кливз, рассматривая особенно ярко украшенный дом. А Хейзел только тащит дальше, сжимая уже замёрзшую руку. На главной площади играет какая-то весёлая песня, и Хармон радостно пританцовывает в такт. — Моя любимая! — счастливо сообщает она, переминаясь с ноги на ногу, подпевая и вырисовывая забавные движения руками. У Бетти понятие «любимая новогодняя песня» исчезло лет в семь, если вообще когда-то было, но сейчас она качает головой в такт, надеясь, что эти движения можно назвать танцем. Если Хейзел всегда так реагирует на эту музыку, всегда так довольно улыбается, демонстрируя свой танец, всегда под неё так светится, то Кливз вполне готова сказать, что это и её любимая песня. Они проходят мимо маленьких палаток, где продаётся всякий праздничный хлам: игрушки, гирлянды, чай, носки и горы сладостей. От каждого ларька исходит мягкий тёплый свет гирлянд. Людей вокруг много, или это только после заточения в полуживой школе кажется, что их много. Некоторые прохаживаются мимо палаток, но большинство уже водит хоровод вокруг высокой ели посреди площади, в голос распевая песни. Хейзел втягивает её туда, хватает её руку, и вместе со всеми на улице начинает кружиться вокруг ёлки. С другой стороны руку Бетти хватает какой-то парень и чуть заметно улыбается. Тот выглядит «логически» красивым, тем, чья красота идеально вписывается в любые стандарты, так что можно напротив каждого пункта поставить галочку и сделать вывод о его общепринятой красоте. Может, будь Кливз героиней рождественского фильма, она бы смотрела на него всю ночь, а он бы смотрел в ответ, а на это с экранов смотрели бы куча растрогавшихся женщин за тридцать. Но Бетти поворачивает голову в другую сторону, и пялится совсем на другого человека. — He'll say: Are you married? We'll say: No man, but you can do the job when you're in town, — напевает Хейзел, откинув назад голову и счастливо смотря на звёзды. Да, Бетти совсем не походит на героиню рождественского фильма. Разве что на Гринча. Но это не мешает ей восхищаться всем происходящим вокруг и уж тем более — восхищаться Хейзел, которая трясёт счастливо за руку, и кричит на ухо, обдавая своим горячим дыханием: — Уже двенадцать! С Новым Годом! — и прямо в хороводе бросается обнимать. Бетти, ведомая страхом быть задавленной, выталкивает её из этой толпы в небольшой проём между палатками: — Извини. Это чтобы нас не задавили, и мы не умерли в новогоднюю ночь. Ты можешь продолжить, — и она первая раскрывает руки для объятий. Хейзел кидается к ней, сжимает и начинает качаться в такт новой песни из динамиков, и не думая ослаблять свою мёртвую хватку. — И тебя с Новым Годом… — тихо шепчет Кливз и кладёт руки ей на спину, тем самым прижимая ближе. Постепенно на неё накатывает волнами спокойствие. Она словно растворяется в тепле Хармон, растворяется в ней самой, продолжает кружиться, ощущая, как пусто в голове и как хорошо на сердце. — Целуйтесь уже! — орёт кто-то, и Бетти, резко подняв голову от шеи Хармон, видит того самого парня, с кем стояла рядом в хороводе. Хейзел чуть отстраняется от неё, смотрит наверх, и указывает на что-то Бетти: — Омела. Они долго без слов смотрят друг на друга. Какая-то часть Бетти, наверное, та, что отвечает за иррациональное мышление и отрицание всего очевидного, почти кричит, что вот сейчас!.. Сейчас, вот-вот! И Бетти отлично понимает, что наклонись сейчас Хейзел к ней, она бы не сумела отказаться, и плевать, что будет дальше, плевать, чем это может быть чревато, насколько плохая идея начинать учебный роман в месте, вроде их школы. Просто если бы Хармон захотела броситься в этот омут, то она сама бы последовала за ней, даже не раздумывая. Но Хейзел только смотрит, а потом смеётся, и Бетти следует за ней, пытаясь замять неловкость. Именно в этот момент она понимает, о чём попросит Санту на следующий год. Чтобы Хейзел поцеловала её под омелой.