одиннадцатая заповедь

Бетти крутит на пальце кольцо. Туда-сюда, то снимает с пальца, то надевает обратно. Это подарок от Хейзел, который она всунула в руки, уже вернувшись домой после праздничной вылазки и объяснив, что крутить всякие побрякушки на руках помогает успокоить нервы, а ещё это приносит гораздо меньше вреда здоровью, чем «ну ты знаешь». На кольце небольшой камешек, и Бетти неотрывно смотрит на него. Миссис Гудман зачитывает результаты экзаменов, которые они сдавали в начале декабря. — Зачем ты до сих пор слушаешь? — оборачивается к ней Мэделин. — У тебя уже есть свои результаты, и они выше, чем у всех тут, я уверена. — Ты обошла меня в биологии, — игнорирует вопрос Кливз. — Ага, а ты меня во всех остальных предметах. — она закатывает глаза. — Я буквально собираюсь поступать на медицинскую специальность, а тебе зачем биология? Куда ты вообще хочешь после школы? — Явно не на медицину, — снова игнорирование вопроса, потому что она лишь сейчас осознаёт, что плана на какие-либо действия после школы у неё абсолютно нет. Главное, чтобы там не было биологии или химии. — Тогда зачем тебе высокий балл по биологии? — Чтобы не разрушить моё хрупкое эго, что строится исключительно на оценках, — бросает Бетти, всё ещё пытаясь услышать, что там говорит миссис Гудман. — Когда я стану врачом, первым делом направлю тебя к психологу. И желательно не к себе самой, я этого не выдержу. Их диалог прерывается оглашением знакомой и крайне важной сейчас фамилии: — Хейзел Хармон. Английский — неплохо, шестьдесят восемь баллов. Биология — шестьдесят ровно. История — восемьдесят три, похвально. А вот математика, мисс Хармон… — Бетти снова крутит кольцо на пальце, но даже от того, как директриса смотрит на Хейзел, становится ясно, что ничего хорошего в результате не будет. — Десять баллов. Напомню, что проходной балл — шестьдесят. Кливз роняет голову на парту и тихо шепчет: — Отстой. — О, так дело в ней? — усмехается Мэделин, и внутри возникает иррациональное желание стереть неприлично широкую улыбку с её лица. Иногда Бетти действительно жалеет, что имела неосторожность поделиться чем-то настолько личным с ней, потому что подруга подкалывает её каждый раз, когда в разговоре всплывает хоть что-то, связанное с Хейзел. Если говорить совсем откровенно, кажется, что Мэделин на деле и не надо упоминать Хармон, чтобы напомнить Кливз о её позорной влюбленности, она может вообще любую тему перевести в «как там Хейзел», и Бетти в попытках избежать этих обсуждений иногда ощущает себя, словно на минном поле стоит — одно неверное слово и всё перерастёт к тому, что и как у них успело произойти в отношениях. Всё могло бы быть не так плохо, если бы ей было что рассказывать, потому что обычно она просто отнекивается от вопросов. У их общения динамики нет, да и вряд-ли она предвидится в каком-то ближайшем будущем, хотя Мэделин усиленно пытается заверить в обратном и вечно повторяет, что Бетти её слова ещё припомнит. — Как вообще можно набрать десять баллов по математике? — Кливз не обращает внимания на хитрые интонации в чужом голосе. — Ну, если ты так за неё волнуешься, — Мэделин пожимает плечами и пытается что-то добавить, но Бетти сразу же перебивает. — Я не волнуюсь. — Бетти, — её аккуратно треплют по плечу. — Ты буквально в неё влюблена. Это нормально, когда переживаешь за тех, кого любишь. Я тебя не осуждаю, расслабься. О, — её взгляд падает на кольцо, что Бетти всё ещё крутит на пальце (теперь от злости то ли на Мэделин, то ли на Хейзел и её десять баллов, то ли на себя саму). — Это что? — она приближает руку Кливз к своему лицу, внимательно рассматривая украшение. — Подарок. — Типа… от неё? — и Мэделин приглядывается ещё усерднее. — Типа да. — Бетти, — Мэделин сцепляет руки в замок и улыбается ещё шире, как мама, что собирается сказать ребёнку о поездке в Диснейленд (хотя Бетти не уверена, как они выглядят, её в Диснейленд никто не брал). — Ты знаешь, что это за камень? — Ты разбираешься в камнях? — Это розовый кварц! Кливз поворачивает лицо на подругу, что, кажется, сейчас от счастья запрыгает прямо на уроке, и изгибает бровь, не понимая, что вызвало такую бурю эмоций. — Ура? — Ты не знаешь, что это значит, да? — Ну, может этот камень как-то поможет переключить тебя на что-то, кроме меня и Хейзел и наших несуществующих отношений? Мэделин только глаза закатывает: — И ты говоришь, что у тебя нет шансов. — Да что это вообще… — шипит Бетти, вновь крутя кольцо. — Окей, если ты так успокоишься, то у меня есть шанс. Все шансы. Мы уже встречаемся. С рождения. Всё, ты довольна? — Вполне. И, раз уж ты призналась в наличии у тебя всех шансов, ты сегодня же предложишь ей помочь с экзаменами. И в целом, инициируй как-то общение, — она делает непонятные движения руками. — Вам надо как можно больше быть рядом, и ещё… Именно в этот момент миссис Гудман прекращает ругаться на Хейзел, просто сердито отворачивается к доске, и начинает записывать тему урока. — И ещё мы сегодня встречаемся в библиотеке и продумываем план действий. А после этого урока ты идёшь и говоришь с ней. Бетти лишь борется с желанием закатить глаза. — С каких пор тебя так волнуют мои отношения? — А с каких пор ты заглядываешься на Хейзел, будто увидела Иисуса, сошедшего с небес? Кливз хочет возразить, но уже понимает, что это окажется абсолютно бесполезно. Как и все разы до этого. — Один — один, — устало тянет она. Исключительно из дани уважения к Мэделин (а явно не из-за собственного беспокойства, что преследовало целый урок) Бетти вылавливает Хармон по дороге к туалету. Не лучшие условия для любого разговора. — Ты спешишь? — окликивает Кливз, сразу же понимая, какую глупость сказала; нет, Хейзел абсолютно никуда не спешит, люди же обычно не спешат, когда идут в туалет, да? Хармон оборачивается, неловко улыбаясь: — Я просто немного хотела побыть одна, если честно. — Да, конечно. Поговорим позже? — Знаешь… — Хейзел пожимает плечами, оглядывая её, словно высчитывая, достойна ли Бетти того, чтобы пойти с ней. — Думаю, для тебя я могу сделать исключение. Но там, где нас никто не увидит. Она затаскивает Кливз в одну из кабинок, и падает прямо на пол. Бетти так и остаётся стоять, не зная, как правильно вести себя. Она лишь сейчас замечает, что Хейзел выглядит такой вымотанной, беззащитной, потерянной. Да ей буквально приходится прятаться от всех в туалете, это уже о многом говорит. Кливз кажется крайне неправильным тот факт, что она сейчас видит её такой. Кажется, что здесь её быть не должно, она словно не вовремя зашла туда, где ей не рады. Но раз Хейзел всё же разрешила быть сейчас с ней, значит Бетти стоит что-то сделать с этим? — Как ты себя чувствуешь? — она с небольшим отвращением тоже садится на пол, стараясь не думать о том, какой он грязный, и двигается максимально близко к чужому плечу. Всё же, сейчас у Бетти есть проблемы гораздо серьёзнее, чем микробы на полу туалета. Хейзел тут же кладёт голову на плечо Кливз, прикрывает глаза, сидит какое-то время молча, так что можно услышать её дыхание, если прислушиваться: — Бетти, — тихо зовёт она и открывает глаза, чтобы посмотреть на чужое лицо. — Ты считаешь меня глупой? И в этом взгляде столько отчаяния, столько усталости, что Кливз попросту забывает, что ещё недавно злилась на эти несчастные десять баллов по математике. Пусть хоть ноль, когда Хейзел перед ней такая, становится абсолютно всё равно на её успеваемость, пусть она хоть слово «привет» пишет через две е и д на конце. Её ранит, как столь яркая, восхитительная, интересная девушка может хотя бы допускать мысль о том, что Бетти считает её глупой. Словно по Кливз не видно, в голове у неё отсутствуют другие слова для описания Хармон, кроме как невероятная и замечательная. — Нет. Какой угодно, но не глупой, — она запускает руку в копну беспорядочных рыжих прядок и массирует аккуратно кожу головы. На какую-то секунду Хейзел удовлетворенно прикрывает глаза, как кот, когда его чешут за ушком, и кажется, что она сейчас замурлычет. Напряжение уходит с её лица, и Бетти клянётся, за сегодня её самое большое достижение — заставить Хармон чуть расслабиться. Но эффект, к сожалению, длится недолго: Хейзел снова тускнеет, и тихо шепчет: — Я безнадежна. Типа, я вообще ничего не понимаю, — она подставляет голову под новую ласку, но теперь так сокрушенно и понуро, что Бетти уверена, у неё сердце трескается от этого. Когда-то она сама кричала, что Хейзел ничего не смыслит, сейчас драться готова, чтобы убедить ту в обратном. — Это всего лишь математика. На ней не заканчивается вся жизнь. — Я думала, ты любишь математику. — Есть вещи, которые я люблю больше. Хейзел список этих вещей возглавляет. Но Бетти никогда не скажет об этом, не осмелится на такую честность. Не сегодня. И она только продолжает гладить по голове. — Это такой, блять, отстой, — Хейзел вскидывает руки в беспомощном жесте. — Я ничего не смыслю в жизни. Прошло уже столько времени с того момента, как я сюда приехала, а ничего не поменялось. У меня всё стоит на месте. Я все ещё ничего не смыслю в математике, не нравлюсь учителям, остаюсь после уроков из-за этого убогого дресс-кода и нихера не понимаю, что мне делать со своей жизнью. Это просто жалко, — она утыкается лбом в чужое плечо, словно не хочет ничего видеть. — Знаешь, — она шмыгает носом, и Бетти просто молится, чтобы это не были слезы, она не выдержит, если Хармон будет плакать, слишком тяжело, слишком больно видеть ту, кого она любит, сломанной из-за, казалось бы, пустяка. — В такие моменты я понимаю, почему папа меня оставил. Наверное, со мной очень тоскливо. Просто одно и то же из года в год. Чужие дети как-то развивались, выигрывали на конкурсах, радовали свою семью. А мои родители, — она всхлипывает пару раз, и Кливз ощущает себя так, словно в её плечо вставляют осколки битого стекла, когда Хейзел чуть пачкает рукав водолазки слезами. — Они терпели меня, как мёртвый груз. Видели одну и ту же картину. На их месте я бы поступила с собой так же. Эти слова Бетти разбивают. Как Хармон вообще может быть своего мнения о себе? — С тобой не тоскливо. Хейзел горько усмехается и благодарит, и у Бетти появляется непонятное ощущение того, что она не сделала ничего, не сказала хоть что-то полезное. — Я слишком много притворяюсь. Мне всегда хочется всех развеселить, чтобы они подумали, вау, какая я классная, когда на деле я просто пустышка. А перед близкими не получается всё время врать, и им становится скучно. От мысли, что Хейзел всё это время врала ей, становится неприятно. Внутри просыпается эгоистичное желание быть для Хармон той, перед кем притворяться не выйдет, да и смысла не будет. Хочется быть для неё близкой. —Со мной ты тоже притворялась? Хейзел лежит на её плече, не шевелясь. Слёзы заканчиваются так же быстро, как и появились, только след от влажной дорожки блестит на щеке. Бетти бы хотелось сцеловать этот след, сцеловать боль, чтобы ничего не напоминало о том, как Хармон плакала, но Хейзел сама небрежно стирает его: — Нет. Думаю, нет. Или да. Иногда. Не всегда. Реже, чем с другими. — Удивительно, — немного стыдно, что даже в такой ситуации она использует сарказм, но Бетти не успевает вовремя прикусить язык. — Я всё ещё не успела от тебя устать. Может, тебе стоит перепроверить информацию, м? — она заглядывает в глаза, произносит это с каким-то вызовом, словно пари хочет заключить, что у Хейзел не получится доказать, что она никому не нужна, потому что у Бетти всегда будет один неопровержимый аргумент. — Или я недостаточно близкая? Хейзел улыбается ей и качает головой: — Ты невыносимая. — Это ты невыносимая. Они смеются, и смех выходит утробно-низким и коротким, обрывается резко, словно понял, что появился невовремя, и поспешил ретироваться. Теперь уже Хейзел смотрит на неё, и Бетти ещё е определилась: это что-то особенное в её взгляде или во всей ней. — Бетти, ты достаточно близка мне, — ответ после пары минут молчания запоздалый и неожиданный, Кливз думала они от этой темы отошли и возвращаться не будут. Не получается сказать многое, только сдавленное: — Рада слышать. Ещё какое-то время они молчат, и пускай Бетти не уверена, подходящее ли сейчас время для её рекламной интеграции, она всё равно предлагает: — Хочешь я помогу тебе с математикой? — и надеется, что после предыдущей фразы Хейзел её голос звучит ровным. — Да! — рыжая макушка поднимается с плеча. — Очень… Если тебе несложно, конечно. Бетти сложно только видеть Хейзел в этом ужасном состоянии и слышать такие слова, о том, что Хармон «тоскливая» и «скучная». Всё остальное в сравнении с этим невероятно просто. — Несложно. Когда ты сможешь? — Всегда, когда меня не оставляют после занятий. — Значит, завтра в семь у меня. Хейзел поднимается с пола, Бетти встаёт следом за ней, долго убирая с одежды всю видимую и невидимую грязь. Когда они обе стоят, в кабинке довольно узко. Настолько, что между лицами расстояние около десяти сантиметров. Хейзел отводит взгляд вниз, и Кливз благодарна, что ей не придётся бессмысленно пялиться в чужие глаза, ощущая, как возможность здраво мыслить ускользает от неё. — Извини, что ты всё это увидела. Я думала, что смогу лучше продержаться, ну, знаешь, — она неловко усмехается, глядя в пол, и выглядит в этот момент просто очаровательно. — Тебе не надо передо мной притворяться. Вообще никогда, Хейзел. Та судорожно кивает. Бетти видит, как краснеют чужие щёки. — Спасибо. — Не стоит благодарности. — Стоит. Приятно осознавать, что она помогла Хейзел, но Бетти только скромно улыбается и первая открывает дверь кабинки. — Я буду очень ждать, когда смогу тебя увидеть завтра. — Бетти, а можно я тебя обниму? — Хармон выглядит, как щенок, виляющий хвостом, и отказать ей просто невозможно. — Можно, — и её тут же заключают в тёплое объятие. Бетти с удовольствием прислоняется к чужому плечу, пару минут чувствуя их близость и то, как крепко её держат. Серьёзно, рано или поздно Хейзел сломает её кости. — Спасибо ещё раз! — и Хармон быстро ретируется. Какая же она милая. — Ооо, какие вы милые! — Мэделин прикрывает рот обеими ладонями, и Бетти не уверена, что это должно значить, но склоняется к варианту радости, смешанной с удивлением; хотя вполне возможно, что это означает что угодно другое, у Кливз небольшие проблемы с тем, чтобы разбираться во всех этих жестах. Они пришли в библиотеку всего десять минут назад, но Мэделин уже успела выведать большую часть подробностей произошедшего после урока. Бетти старается не упоминать, как Хармон плакала на её плече, и рассказ получается довольно сухим («ей было грустно, а потом я её успокоила, и мы поговорили»), и подруга сначала жалуется, что из Кливз и слова лишнего не вытащишь, но со временем только хмыкает: — Оставлю тебе место для белых пятен, но мне бы хотелось узнать, как ты успокаивала её, что даже рассказывать не хочешь, — Бетти несильно даёт той по голове. — Ай, я же шучу! Они обе смеются над, на самом-то деле, не самой остроумной шуткой, и Кливз почти забывает о многообещающем предложении продумать какой-то план, пока Мэделин не вытаскивает из своей сумки тетрадь и ручку и, пощёлкав ручкой бесчисленное количество раз, торжественно заявляет: — Что ж, как я и обещала. Тебе нужна помощь, потому что сама ты… — подруга многозначительно поднимает брови, и остаётся только гадать, какое недоброе слово подразумевало это многозначительное молчание. — Сама понимаешь. Почему-то ото всех разговоров с Мэделин о любви хочется сбежать. Бетти не знает, почему у той вообще есть такая тяга к этой теме, может, как будущему психоаналитику, ей просто интересно, что творится в мозгах у других людей, а может — и в это верится гораздо сильнее — Мэделин просто безнадёжно романтична. С другой стороны, чего ещё можно ожидать от человека, чья любимая книга — «Гордость и предубеждение»? — Окей, не знаю, какую страну ты собираешься захватить, но я вся внимание. — Не страну, а твою девушку! — важно поднимает палец в воздух Мэделин. — Она не моя девушка. — Она пока что, — палец устремляется на Бетти. — не твоя девушка. Но очень скоро будет, — и Мэделин тянется к тетради, чтобы протянуть подруге. — Если ты применишь немного навыков привлечения внимания и соблазнения. Конспектируй, сейчас будет лекция. Мэделин встаёт из-за стола, словно она действительно профессорша, что собирается обучить нерадивую студентку. Бетти клянётся, если лет через десять та будет читать лекции по какой-нибудь генетической психологии (или что там у них бывает) в качестве приглашенного эксперта, то никто и не удивится особо. — Во-первых, не надо себя всю перекраивать. Имей чувство собственного достоинства, и оставайся собой. если ей это не понравится, в чём я, кстати, очень сомневаюсь, это уже не наши проблемы. Бетти кивает, внутренне пытаясь подумать, что вообще для неё значит это загадочное «быть собой», если почти всю сознательную жизнь она подгоняла себя под стандарты других. Видимо, с этим она разберётся по ходу. Потому что сейчас на это немного не хватает времени, Мэделин вываливает на неё целый поток информации, ходит туда-сюда и размахивает руками, а Кливз остаётся лишь сосредоточено кивать и надеяться, что они достаточно далеко от библиотекарши, и эта бедная женщина не слышит рекомендации в роде «незаметно касайся её частей тела, когда вы вдвоём, чтобы показать свою заинтересованность». Бетти погружают в невероятно увлекательную тему языков любви, и на секунду кажется, что это уже курс по психологии, а не «как уже наконец-то начать встречаться с девушкой своей мечты». — Какой у тебя язык любви? — сосредоточенно хмурится Мэделин. — Ээ… Английский? — Бетти сегодня явно не лучшая ученица. Ей терпеливо разжёвывают всё неясное: — Есть пять языков любви: слова, время, подарки, помощь и прикосновения. Тебе надо узнать, какой у тебя, а какой у неё, чтобы вам было легче строить отношения. Например, у меня на первом месте помощь и слова, это значит, что я очень ценю… — Помощь и слова? — смело предполагает Бетти. — Схватываешь на лету! За разъяснениями этой непростой науки обольщения проходит больше часа, и Кливз чувствует, как у неё начинает болеть голова. Из библиотеки она выходит с настоящим конспектом на целый лист с двух сторон, хотя, казалось бы, записывать и заучивать в такой теме нечего. Просыпаясь, Бетти ещё раз перечитывает свой конспект. Она держит его рядом с собой и на уроках, бегает глазами по пунктам, когда отвлекается от рассказов учительниц. До жути не хочется обижать Мэделин, но идея резко начинает казаться довольно глупой. Боже, она даже не знает, как следовать этим советам, даже самое примитивное «быть собой» вызывает у неё панику. Да, Бетти, будь молчаливой, внешне равнодушной ко всему, зашуганной девочкой, что скорее умрет, чем сделает первый шаг, это ведь так подкупает. Нет, она не совместима с этими советами. Бетти не из тех, кто флиртует. Бетти не из тех, кто соблазняет. Бетти не из тех, с кем действительно начинают отношения. Бетти не из тех, кого бы Хейзел выбрала, и она просто знает это. Не то, чтобы это вызывало сильное разочарование, просто логичный вывод. Она переводит взгляд на Хармон, и, ладно, может у Мэделин есть оправдания, чтобы подстебывать её касательно этой влюбленности, потому что мысли сразу ускользают, стоит только посмотреть на то, как Хейзел чуть ли не засыпает за партой. Всё, связанное с Хармон, словно становится другим после разговора в туалете. Всё время хочется разгадать её, как загадку, узнать, где же её настоящий характер. А ещё хочется оберегать, убедить в том, что Хейзел для неё хороша любой, хочется, показать, что она будет любить её настоящую, без каких-либо прикрас, и указывать на это как можно чаще. Бетти бы на самом деле хотелось ей нравится, хотелось бы быть в отношениях, чтобы позволять себе чуть (ну, может и не совсем чуть) больше, чем она может сделать сейчас. Ладно, может такая благая цель стоит того, чтобы хотя бы попытаться? И она пытается. Встречает Хейзел на пороге своей комнаты, проводит внутрь, по привычке проверяет, чтобы никого не было в зоне видимости, хотя, честно говоря, беспокоиться уже не о чем — репутация Бетти и так замарана и немного времени, проведённого рядом с Хармон, уже мало что испортит. Хейзел улыбается ей, но выходит вымученно. Не то, чтобы в этом есть что-то удивительное — они живут в месте, где едва ли будут силы вечно оставаться радостной. Но это Хейзел. Хейзел, которая вечно невпопад шутит, которую не смущает возможность быть выпоротой, которая всегда готова помочь Бетти, которая бросается в споры со всей смелостью. Это Хейзел, которую она знает почти полгода. Это Хейзел, которая, оказывается, совсем не такая. Которая всё время была куда более разбитой и сломанной. Которую хочется собрать заново по кусочкам. Стать ей кем-то. Завоевать, как бы глупо это не звучало. Хейзел, для общения с которой она выписала целый конспект. Ради которой не жалко попытаться сделать хотя бы что-нибудь. Ради которой она, как минимум, может объяснить тему по математике. Они садятся на кровать, чуть касаясь друг друга коленями. Жесткий матрас скрипит под тяжестью тел. Бетти пытается посчитать, сколько раз за этот учебный день они оказывались на её постели в компании конспектов и учебников. Честно говоря, она была бы рада и более приятной обстановке, но выбирать не приходится. — Хорошо, давай начнём, — открывает ученик Бетти. — Покажи, что тебе непонятно? К её удивлению, Хармон открывает тетрадь на отдельно помеченных страницах, тычет пальцем в заранее выделенные примеры, около которых можно даже заметить следы попыток решения. Бетти берёт тетрадь из её рук. Следующие несколько часов проходят в прекрасной атмосфере решения уравнений. Кливз пытается понять, как в такой ситуации можно применить советы из «руководства завоевательницы сердец» от Мэделин. Хейзел в это время напряжённо грызёт карандаш, скорчившись над каким-то примером в три погибели. Всё её тело кажется напряжённым, и Бетти хочется коснуться, расслабить наверняка затёкшие мышцы или хотя бы аккуратно провести по спине подушечками пальцев. В советах Мэделин было вполне ясно сказано «невзначай касаться». Но у Бетти просто не выходит сделать это, словно ничего не происходит. Словно от одной мысли о том, что она может прикоснуться к Хейзел, внутри не просыпается новое непонятное желание чего-то. Это не нечто грязное. Как минимум, ей так не кажется. Просто Бетти никогда не хотелось этого. Её не интересовали объятия или возможность держать кого-то за руку. Её никогда так не тянуло к другому человеку. У неё никогда не исчезало это призрачное ощущение того, что от рук чужих людей она становится грязной. Но она бы не оттолкнула руки Хейзел. К тому же, это нравится самой Хармон. Бетти бы так хотелось сделать сегодня то, что нравится ей. Ей стоит сделать это легко и ненавязчиво. Не отвлекать от примера, не давить слишком сильно. Коснуться рукой, как будто это произошло абсолютно нечаянно. Наверное, это проще, чем кажется сейчас. Но Кливз не может просто сделать — ощущается, будто покушение на то, что не принадлежит. Надо, как минимум, спросить разрешения. — Хейзел, — необдуманные слова разрезают тишину комнаты. — Можно я потрогаю тебя? Хармон отвлекается от тетради, что вся исписана корявыми цифрами и знаками. — Извини? Бетти улыбается. Выходит довольно криво. — Не в плохом смысле. У тебя зажаты плечи. И спина. Плечи Хейзел выглядят, как и все остальные плечи, которые когда-либо встречались ей. Хотя она почти уверена, что большая часть Хармон действительно напряжена. Странно ждать чего-то другого от человека, что уже второй час сидит на неудобной койке, что-то усердно складывая и умножая, словно сумасшедшая. Хейзел издаёт рваный смешок и как-то судорожно кивает головой. Бетти бы хотелось понять, не является ли этот кивок странным способом отказаться. Но вместо этого она лишь говорит чуть тише: — Сними толстовку. На Хармон как всегда её излюбленная зелено-болотная кофта, которую она вечно таскает, даже поверх школьного сарафана, что, к слову, запрещено правилами. Сложно даже представить, сколько раз она попадала из-за неё в перепалки с учителями. Но сейчас под ней оказывается только майка с узкими лямками, открывающая вид на спину, всю в веснушках и кое-где следах от шрамов. Бетти всё ещё не знает, действительно ли ей можно просто провести рукой. Тем не менее, она просит, словно ничего нового не происходит: — Можешь лечь на живот? Хейзел пожимает плечами, убирает на пол тетради и ложится, утыкаясь лицом в чужую подушку. Её тело чуть расслабляется, и кажется, что только что прекратил работать какой-то мощный источник энергии. Не потому, что иссяк, просто кто-то на время выключил его. Бетти подвигается ближе, неуверенно садится рядом, поджимая ноги. Места на них двоих здесь удивительно мало, но это не сильно волнует её сейчас. Тело Хейзел так рядом с ней, и Кливз действительно может дотронуться. Просто сумасшествие. Она кладёт руку, не двигая ей, смотря как Хармон инстинктивно чуть вздрагивает, но почти сразу успокаивается, разрешая продолжить. Под её ладонью ощущаются мускулы от каждого чужого движения. В этом есть что-то завораживающее. Как там говорят, бесконечно можно смотреть на огонь и воду? Бетти может пополнить этот список ещё одним важным пунктом — Хейзел. Она оглядывает веснушки. Похоже на созвездия. Она бы сосчитала каждую из них. Своими губами. — Хорошо, — бубнит она сама себе под нос, судорожно пытаясь понять, что в таких ситуациях надо делать дальше. На деле ничего не хорошо и одновременно всё хорошо настолько, что этого простого банального слова невероятно не хватает, чтобы описать хоть малую долю того, что она чувствует. И она проводит рукой от шеи по каждому позвонку, вырисовывает непонятные узоры, пока пялится в одну точку, словно её зачаровали. Может быть, так и есть. Бетти сжимает кожу недалеко от шеи, вырывая едва слышимый выдох — скорее усталости, чем удовольствия. Так звучат люди, которым дали передышку после ужасно изматывающего дня. В конце концов, здесь не от чего вздыхать от наслаждения, она явно не настолько хороша. Она продолжает движения, пытаясь интуитивно понять, как надо. Это просто голая спина. Это просто неумелые касания рук. Они не пересекают грань, хотя Бетти буквально ощущает, как они балансируют на ней. Как она балансирует на ней. После этого у неё все ещё будет шанс сделать вид, что ничего не было. Что это всего лишь жест проявления заботы. Что ничего в их дружбе не поменялось. Но Бетти не знает, захочет ли она возвращаться к этому. Не знает, получится ли у неё делать вид, что всё это ничего не значит для неё. Хейзел под ней снова вздыхает со смесью усталости и облегчения: — Мм, ага… — она ещё сильнее зарывает голову в подушке. Бетти клянется, что этот сонный низкий голос — самое прекрасное, что она слышала. Где-то в глубине души ей хочется сказать об этом, хочется быть честной. Но удаётся только: — Ты не уснешь в моей комнате? — она бы не была сильно против в любом случае. — Мне остался ещё пример, — нехотя сообщает Хейзел. — И ты должна его проверить, я, к слову, не просто так пришла, чтобы порешать около тебя несчастную математику, — Бетти проводит руками по её плечам, и она сразу решает умерить свой пыл. — Хотя это тоже неплохо… — Проверю, — уверяет Кливз, всё ещё пялясь. — С каких пор у тебя такая тяга к математике? Снизу раздаётся звук, похожий на фырканье. — Примерно с тех, как я в очередной раз показала себя позорищем школы. Значит, они снова возвращаются к этой теме? Бетти чувствует, как внутри её снова что-то ёкает. Было слишком наивно верить, что после вчерашнего случая всё резко поменяется и они больше не вернутся к этой теме. — Ты ведь знаешь, что это не так. Хейзел пытается пожать плечами, что выходит не очень хорошо в лежачем положении. — Я ценю твою помощь, но ты ведь и сама видишь, что всё говорит об этом. — Хейзел… — голос Кливз звучит жалостливо, но она не находит нужных слов, чтобы продолжить. Хармон под ней чуть ворочается. — Извини. Можем просто забыть это. Просто сделай своими руками… — она заминается. — вот это всё ещё раз. Бетти делает. Лёгкость и магия момента куда-то пропадают. Но в этом всё ещё остаётся так много личного, словно она осматривает чужие шрамы. Правда, не знает, как правильно их лечить, а потому только смотрит. Пытается сформировать хоть какую-нибудь фразу. Слова словно копятся внутри, и Бетти ждёт, когда их наконец станет достаточно. Она понимает, что ей надо сказать, но на деле это оказывается невероятно тяжело. — Не извиняйся, — наконец набирается сил Кливз. — Твоей вины в этом нет. И то, что ты говоришь — бред. Ты не можешь винить себя только из-за математики. Хейзел под ней снова фыркает. — Ты знаешь, что это не просто математика. Бетти знает. Знает, что это чертов отец, который оставил её, чтобы наслаждаться своей тупой бессмысленной жизнью. Знает, что это мать, которая никогда не обращала внимания. Видела лишь чтобы пожурить и напомнить, что «ты вся в него, Хейзел». Это несчастные попытки вписаться везде, понравиться всем, развеселить даже самыми глупыми шутками, увидеть улыбки, которые она не увидела от самых нужных людей. Вечные попытки быть весёлой девочкой, с которой можно повеселиться и уйти к своим настоящим друзьям — тем, кто будут серьёзными и надёжными. Бетти знает, что это чёртовы проблемы с отцом, с матерью, с отчимом, со всем этим сраным миром. Переделывание себя, попытки быть тем, кто почти что ты, но, если приглядеться — лишь тупой двойник с улыбкой, вырезанной из картона. Знает, что это всё — желание быть достаточной. Хоть раз. У Бетти всё то же самое. Бетти тоже сидела здесь ночами, решая примеры, делая вид, что они нравятся ей. Они так похожи, что это просто смешно. Кливз лучше всех знает, что кроется за этими уравнениями и оценками, но говорит только: — Это просто цифры. Ты способна справится с цифрами и набрать эти чёртовы шестьдесят баллов, я уверена. — Так мило, что ты веришь в мои способности, — бубнит Хейзел с нотками сарказма в её голосе. Бетти над ней просто глаза закатывает. — Лежи смирно или я перестану. Её слушают, и снизу доносится лишь приглушенное сопение. Проходит не так много времени перед тем, как Хейзел засыпает. Бетти не сразу замечает, что это происходит. Просто в какой-то момент в комнате становится подозрительно тихо, и она молча садится на кровати, рассматривая чужое лицо. Сомкнутые ресницы трогательно дрожат во сне, а нос чуть дёргается. Забавно, как даже спящая Хейзел остаётся в движении. Кливз лишь остаётся сидеть рядом, глупо пялясь. Ей бы хотелось защитить её сон, защитить её саму, хоть на несколько часов подарить ощущение спокойствия. Хармон сопит, двигаясь ближе к тёплому телу. Бетти только вздыхает, поднимая откинутую в сторону тетрадку, исправляя ошибки в последнем примере. Ей не хочется будить Хейзел, но проходит уже больше часа, и вовсе не хочется, чтобы на вечернем обходе комнат её увидели спящей в чужой кровати. — Эй, — мягко шепчет Бетти, потрясывая чужое плечо. — Время вставать. Хейзел ужасно тяжело просыпается. Хочется верить, что это её природная особенность, а не последствия кучи бессонных ночей. Бетти ещё раз настойчиво трясёт. — Мм… — только и выдавливает девушка. В полудрёме она прижимается щекой к руке на плече, трётся, будто котёнок. Хороший способ обезоружить. Бетти ощущает, как бьётся её сердце. — Вставай, — пытается она звучать более жёстко. Хармон приоткрывает один глаз, затем с героическим упорством второй. Смотрит на Бетти, не прекращая жаться к её руке. Такой чистый и нежный взгляд, без тени беспокойства или злости. Кливз кажется, что её сердце проваливается куда-то от осознания того, что он предназначен ей. Она ничего не говорит вслух, только помогает подняться. Она провожает Хейзел до её комнаты незадолго до отбоя. — Иди опять спать, пока остатки сонливости не сошли, — требует Кливз. Хармон кивает. Какое-то время она просто стоит напротив. Просто молчит. Словно собирается сказать или сделать что-то. А потом только говорит: — Спокойной ночи, — и исчезает в дверном проёме, не дав ответить. Ночь получается не самой спокойной. По личной шкале Бетти, конечно, не самый худший исход, но воспоминания и обрывки мыслей беспорядочно кружат в голове. Спина Хейзел, её расстроенный голос, сонный взгляд, беспорядок волос после сна, тот факт, что она просто сбежала от Бетти, будто не сказав что-то очень-очень важное. Всё это слишком сложно. Кливз бы хотела написать ей спокойной ночи, но телефоны жестоко отобраны на всю учебную неделю. — Спокойной ночи, — тихо шепчет она в никуда, словно Хармон услышит. Тёмная комната не отвечает. Она пересказывает всё Мэделин перед английским на следующий день. — Ты ведь понимаешь, что это не то, что я имела в виду, говоря о ненавязчивых прикосновениях, да? — изгибает бровь подруга. Бетти только глаза закатывает. Её разговоры с Мэделин каждый раз всё больше походят на разработки новых и новых военных техник. Это входит в определённую рутину — разработка плана, активные размахивания руками от Мэделин, несчастные вздохи от неё, вечера в библиотеке, где они больше обсуждают отношения Кливз, чем учатся. Новые пометки в блокноте, как улыбаться, держать лицо, оставаться уверенной, делать комплименты внешнему виду («Вау, Хейзел, твой образ сегодня просто невероятный! Как и во все остальные дни, потому что нас хлещут по ногами за несоблюдение школьного дресс-кода…») и далее, далее, далее. А затем отработка на практике во время очередной учебной сессии с Хейзел. Честно говоря, у неё получается не лучшим образом. Бетти ответственно готова записать флирт в разряд самых сложных вещей на земле. Ни в одной задаче, которую она решала не было таких сложных действий. К слову, о задачах, от их количества у неё действительно гудит голова. Они с Хейзел пытаются пройти слишком много за короткое время. Иногда у Бетти создаётся ощущение, что ей подбросили девочку из леса, заставив за пару недель обучить её логарифмам и умножению сложных чисел в столбик. За учёбой ещё и начать отношения с этим недоразумением. Кливз ничего не говорит, только неслышно выдыхает и принимается за очередной пример. У неё даже складывается собственный распорядок того, как быстро она сдаётся — на втором примере забывает обо всех советах Мэделин, на шестом — в целом отбрасывает в сторону правила приличия. — Почему мы оставили это к самому концу, если тут столько решать? — зло шипит она, бегая взглядом по очередной строчке в тетради, цифры мельтешат перед глазами. Хейзел на соседнем стуле передаёт на своём лице целый спектр эмоций, но вслух ничего не говорит. Сейчас почти девять, завтра суббота, и Бетти хочет спать, а не сидеть в библиотеке до отбоя. — У тебя глаз дёргается, — любезно подсказывает Хармон. — Может он бы дёргался меньше, если математика как наука исчезла с лица Земли, — раздаётся всё такой же раздраженный шёпот. Она склоняется над решением, не получая ответа. Тишина в библиотеке — куда, невероятно, никто не захотел приходить в пятничный вечер — становится чуть более гнетущей. — Извини, — после долгой паузы доносится с соседнего стула. Бетти прикусывает язык. Последнее, чего ей бы хотелось, — заставлять Хейзел чувствовать себя плохо. — Ты не виновата, — быстро уверяет она. — Давай закончим и пойдём к себе, хорошо? Хейзел кивает, остатки вины всё ещё видны в её глазах. Отстой. Остаток вечера проходит наедине с чувством вины, скапливающимся где-то в животе небольшим тревожным комочком. Её злит не столь собственная никчемность в налаживании отношений, сколько факт того, что она навредила Хейзел. Хейзел, которая готова без остановки благодарить её за помощь, которая старается изо всех сил, что не стать «разочарованием». Хейзел, которая явно не заслуживает холода и раздражения в ответ. Внутри появляется твёрдое намерение извиниться. На выходные раздают телефоны, но Бетти лишь проверяет сообщения от родителей (последнее было ещё пару месяцев назад), а затем уходит зубрить какой-то учебник — кажется, историю. Она не выходит из комнаты почти весь день, только появляется на завтраке и обеде. С Хейзел они не говорят. Слова извинения всё время вертятся в голове, но никак не складываются в одно предложение. Так и не придумав нужной фразы, Кливз открывает инстаграм. Ни одного уведомления. Она собирается открыть диалог с Хейзел, когда видит, что та выложила историю. Учитывая, что за учебный год Хармон почти ничего не публиковала, довольно интересно. На экране высвечивается скриншот переписки с кем-то неизвестным и лаконичная подпись рядом: «когда некоторые заботятся о твоём дне рождении больше тебя самой». «что хочешь на др?» «до него больше двух недель, успокойся. к тому же, может я останусь в школе» «ну так неинтересно:( придумай что-нибудь» Бетти не дочитывает. Значит, Хейзел даже не рассказала ей о собственном дне рождении? Она ничего не говорит Мэделин, но мысленно сдаётся в этой битве. Переводит все разговоры с подругой в другое русло, делает вид, что не прячется от чего-то очевидного, просто отвечает, что «пытается». Когда тебя не уведомляют даже о собственном празднике, когда исчезают в дверях, словно что-то недоговаривая, когда каждый ваш разговор заканчивается только тихим раздражением — неужели это недостаточно ясный знак того, что все попытки улучшить отношения провалились? Что пора прекращать и просто плыть по течению? Поэтому, когда Мэделин в очередной раз ненавязчиво спрашивает, как её успехи, Бетти только слабо улыбается: — Как думаешь, можно упросить у кого-то открыть музыкальный класс? Там куча пыли и пианино расстроено… — С каких пор ты начала играть? Бетти пожимает плечами: — На расстроенном пианино это выходит не очень. На самом деле, теперь она иногда заходит в музыкальный класс и иногда даже не бьёт по клавишам со всей силой (возможно, из-за подобного обращения пианино теперь и издаёт звуки, больше напоминающие истеричное рыдание, но Кливз старается об этом не думать.) Музыка — отражение души автора. Музыка Бетти странная, испорченная, словно играется из последних сил. Музыка Бетти пытается звучать из напрочь расстроенного пианино, без нот. Но всё же её музыка остаётся мелодией, а не беспорядочным грохотом. Всё же она пытается привести всё в порядок, структурировать, сделать лучше. Пробегая пальцами по клавишам, вновь и вновь наигрывая незамысловатую (и кривую) мелодию можно многое обдумать — это Бетти нравится. Она думает о том, что написать в ближайшем эссе, как там парень Мэделин, про которого она прожужжала ей все уши, потому что вчера тот несчастный умудрился написать сообщение не с той интонацией, думает, о чём соврать на следующей исповеди, как всё же починить несчастное пианино. Она думает о Хейзел. Даже больше, чем хотелось бы признать. Настолько заботиться о ком-то другом странно. Странно, что в её жизни все экзамены идеально сданы, миссис Гудман всё же успешно верит, что «лечение от лесбийства» вновь входит в ремиссию, даже случай с ночным прогулом чуть замялся. Но она всё равно не может быть абсолютно спокойной, она всё равно возвращается к Хейзел в своих мыслях — пара одиноких слезинок на её плече, уставшие вздохи в библиотеке, заметные синяки под глазами. Странно любить кого-то настолько, что их счастье встаёт выше всех заветов, принципов и заповедей. Странно осознавать, что Бетти отдала бы бесконечно многое, чтобы эта девушка была счастлива. Неважно, с ней или без неё. Возможно, надо просто прекратить преследовать Хейзел со своими планами по захвату, прекратить чрезмерно анализировать каждое её действие и во всём искать особое отношение к себе. Потому что Хармон всегда терпела её выходки, когда её оскорбляли, кидали, прекращали всё без объяснений, а потом начинали снова. Она просто была рядом, всегда готовая предложить таблетку для головы или посидеть рядом. Потому что она знала, как чувствует себя Бетти. С ней Кливз смогла стать чем-то лучшим, чем вечно запутавшаяся в себе религиозная девочка. Потому что Хейзел делала это для неё — иногда Бетти не понимает, чем удостоилась такой чести. Возможно, надо просто сделать это для Хейзел. Решать очередные примеры, держать в руках злость, давать ей отдых, а не вплетать в собственную игру «начни встречаться со мной за неделю». Потому что это для Хейзел. Не для «неё и Хейзел», не для «их совместного счастья», не ради всего, что она могла бы ощущать в отношениях с Хейзел, не ради собственного эгоистичного удовольствия от надежд на то, что они смогут встречаться. Это просто для Хейзел. Она пытается объяснить это Мэделин, не надеясь, что её поймут. Но подруга действительно понимает. Что-то тёплое развивается внутри от осознания того, что теперь будет так. Как хочет Бетти. Теперь будет правильно. И для неё, и для Хейзел. — Но просто для справки, — Мэделин чуть понижает голос, — Я уверена, что с тобой точно никаких проблем нет. В тебя сложно не влюбится. Бетти только смеётся и закатывает глаза. — Благодарна за твоё экспертное мнение. Она действительно благодарна. За понимание, за то, что тема теперь закрыта, за Мэделин. — И ещё для справки, — шепчут ей прямо на ухо. — Твоя ненаглядная сидит вот там, за тем стеллажом. Не хочешь подойти? Хейзел действительно сидит не так далеко, склонившись над очередным домашним заданием так, что её почти не видно с их места. — Я вернусь, — обещает Бетти прежде, чем встать с места. — Это опционально, — заверяет Мэделин. Бетти усмехается ей, отходя от их столика. — Тебе бы не стоило так сутулится, — она чуть накланяется к столу, за котором сидит Хармон. Та резко поднимает глаза. Выглядит так, словно не ожидала встретить здесь Бетти. — Я просто решала тут и вот… Кливз понимающе кивает. Хейзел забавно чуть мямлит, чуть отодвигая тетради с половины стола, словно предлагает сесть. — Получается? — мягко интересуется Бетти. От Хармон слышится только тяжёлый вздох: — Я бы не сказала. Ну, уже лучше, но сомневаюсь, что этого достаточно, чтобы сдать экзамен. Можешь сама посмотреть, — она протягивает ей тетрадь, подпирая щёку рукой и чуть не падая от усталости на парту. Бетти перелистывает страницы: — Это действительно неплохо. Тут есть несколько формул, с которыми у тебя проблемы, но в целом это отличный результат. Если хочешь, я могу объяснить их тебе на неделе, а потом хватит обычной практики. Хейзел неуверенно кивает. — Тогда до скорого! Они договариваются на вторник, позже, чем обычно. Бетти надеется, что это никак не связано с тем, что режим Хейзел ещё сильнее сдвинулся (хотя куда уж там сильнее). Тема оказывается вполне лёгкой, и Кливз уверенна, что понять её не составит никакой проблемы. Но она не может не заметить, как глаза Хейзел вновь и вновь безучастно бегают по стенам комнаты, как она бесконечно крутит в пальцах ручку, щёлкая ей, как прикусывает изнутри щёки. — Всё хорошо? — наконец не выдерживает Бетти. Девушка только нервно усмехается: — А знаешь… Там дальше я уже сама пойму… Давай решим примерчик и пойдём баиньки… Кливз только бровь изгибает, но соглашается, оставляя Хейзел наедине с тетрадкой. Та слишком долго гипнотизирует лист, крутит в разные стороны головой, водит ручкой по странице, но так и не приступает к решению. Бетти пододвигается ближе. Что-то не так. Это первая их встреча с того неудавшегося совместного урока, с момента истории про день рождения. Всего неделя, но по странному поведению Хейзел кажется, что прошло невероятно много времени. Случилось невероятно много вещей, которых она не заметила. — Ладно, — наконец выдыхает Хармон, на её коленях всё так же лежит пустой тетрадный лист. — Отдых, — и падает на кровать, не успев получить ответ. Какое-то время они сидят в тишине. Не в той спокойной тишине, наступающей после пятидневных монологов Хейзел, которой Бетти пользуется, чтобы перевести дух. Она сидит в неловкой тишине. С Хейзел Хармон. Где-то в системе явно произошёл сбой. — Когда у тебя день рождения? — спрашивает она, не столько, чтобы разрядить обстановку, сколько потому, что действительно хочется знать. — Откуда ты знаешь? — Возможно, тебе стоит серьёзнее относиться к тому, что выкладываешь в социальные сети, если не готова, что люди получат доступ к определенной части твоей личной информации. Хейзел только фыркает на эту мини-тираду. — Я забыла. — Так когда? — Тридцать первого. За день до пересдачи. — Ты ведь знаешь, что можешь не мерить время близостью к своему экзамену? — Кто бы говорил. — Что ты хочешь поделать в этот день? — пододвигается чуть ближе Бетти. — Ничего. Я не люблю праздновать. «Разве ты не была настроена иначе в переписке с кем-то другим?» — хочет спросить Кливз, но держит себя в руках. Сейчас не время для ревности. Она больше ничего не говорит, не видит смысл упрашивать и переубеждать, если ей уже дали ответ. Только пожимает плечами: — Если передумаешь, я всегда буду рада провести с тобой время. Насколько это, конечно, возможно здесь. Хейзел чуть кивает. Её жесты кажутся сухими, но в глазах видно что-то, похожее на искренность. Что-то, ради чего Бетти бы сделала очень многое. — Ой, — вдруг резко вскакивает с кровати Хейзел. — Кажется, скоро отбой. Я совсем забыла. Нам реально надо расходиться, знаешь… Она судорожно начинает собирать учебные материалы, раскиданные по кровати. — Держи, — чуть ли не насильно втискивает несколько тетрадей в руки Бетти. — Спокойной ночи! Кливз оказывается по другую сторону двери, еле успев ответить. На этот раз факт того, что от неё хотели побыстрее избавится, больше нельзя списать на ощущение, когда её буквально вытолкнули за дверь. «Терпение», — напоминает она сама себе. Стоит напастись терпением к ней. Понимать её. Дать ей время. Тетради падают на стол, пока Бетти тупо пялится на них, пытаясь хоть немного понять, что происходит с Хармон. Она берёт одну из тетрадей, бездумно перелистывая страницы. Игнорирует записи, вычисления и аккуратные конспекты. Ничего из этого не может отвлечь её от мыслей, гоняющихся по кругу. Что с Хейзел? Что с ней? Что с ними, и как исправить это? Ничего из этого не может отвлечь её от мыслей. Разве что лист, лежавший между страниц, который вываливается на колени. Аккуратно сложенный, на обычном тетрадном листе. Явно не на своём месте. «Не знаю, прочитаешь ли ты. Ты мне нравишься. Извини, что вышло непоэтично.»