Бутоны лилий

      После неистового ливня, который ознаменовывал сегодняшний день, вышло яркое солнце, совершенно для осени несвойственное. Оно пробивалось сквозь полуголые древесные ветви, освещая крышу кареты и заглядывало в окна.       Ген, окрылённый встречей на балу и впечатлением своего дебюта, сидел, мило морщась, и наблюдал за однообразным пейзажем бегущих деревьев.       Мальчик знал, что сейчас, вернувшись домой, Каору, заметивший прекрасное расположение духа сына, непременно начнёт измываться над ним. Или это сделает Ширасе. Или мать. Даже до горничных дело дойти может. Юный Асагири хотел всеми возможными силами сохранить то теплящееся чувство в груди, остававшееся после каждого письма Сенку или встречи с ним.       Отходить от юноши не хотелось. Ни на шаг, ни на миллиметр. Ген пугался своего эгоизма, в те моменты, когда подсознание рисовало картины, что через пару лет мальчик покинет этот скверный, ужасный дом и навсегда останется подле Сенку. И он прекрасно знал, что если ему дадут волю и не будут сдерживать, как сейчас, Ген станет до жути ревнивым и требовательным.       Потому что, чем дольше бабочка находилась в коконе, давая своим крыльям сполна напитаться, тем, раскрывшись, они становятся прекрасны настолько, что, ненароком, все вокруг хотят ими обладать.       А прекрасные насекомые, из-за своей красоты и недоступности, имеют право выбора. И выбирают они зачастую не прекрасную золотую клетку, не булавку и под стекло в коллекцию и никак не просторный аквариум, где им предстоит воспроизвести потомство, а вольную жизнь среди лугов и полей с красочными и душистыми цветами.       Они выбирают Свободу.       Ген всегда хотел именно свободы. Он безмерно боялся своих капризов, ведь за ними следовало необратимое наказание. Но если мальчик будет волен делать, что хочет, то он боялся сделать больно своими капризами своему спасителю.       А он у ребёнка был только один. А другого и не надо. Лес стал реже, лучи начали светить ярче, и с маленькой каретной тропы через чащу карета выехала к просторной дороге, ведущей к самому поместью.       Ген напрягся. Зажал подарок между ладошками сильнее и резко выдохнул.       Всё в порядке. Просто поздороваться с отцом, отчитаться, что он всё ещё небезразличен наследнику влиятельной семьи, и добежать марафоном до комнаты, желательно минуя старшего брата. А там в укромном месте, в шкафу лежат письма. Нужно просто добраться до них.       Но просто ли?       Сердце загнанным на охоте зверем заколотилось, ломая рёбра, когда на массивных ступенях у входа юный Асагири приметил не только отца, но и всю семью, пару горничных и какого-то низкорослого, толстенького, лысеющего дяденьку.       А в руках у отца был окровавленный меч. Причём его любимый. Доставал его мужчина только по особым случаям. Памятная вещь, которой ещё его дед воевал и одерживал триумфальные победы.       Плохой знак.       Но ведь, когда в театре на сцене кто-то падает, нельзя показывать оплошность актёра. Все делают вид, будто так и запланированно, чтоб не разочаровывать зрителей.       Ген делал также. Не разочаровывал. А за одно и жизнь свою спасал.       Когда транспорт остановился, юный Асагири выплыл из-за дверей, поклонился в пол перед всеми присутствующими, отвесил немного небрежный реверанс и встал, взгляд в пол устремив.       — Приветствую вас, отец, матушка, брат. — мальчик по очереди поклонился всем ещё раз, демонстрируя идеальный угол в девяносто градусов. И повернулся к полноватому мужичку. — и приветствую вас, дорогой гость.       — Какие чудесные манеры. Прекрасный мальчик! — сначала Ген разглядел в подслеповатых глазах мужчины сочувствие и толику доброты, но сейчас незнакомец смотрел на него с каким-то хищным сожалением. С таким смотрят, когда убивают краснокнижного зверя. Животное жалко, но, Боги, как же это волнующе! — Думаю, его Высочество будет доволен. Несомненно доволен!       — Конечно, — сквозь зубы прошелестел Каору, не отрывая взгляда от младшего сына. С мальчика слетела вся невозмутимость, и теперь он, загнанным кроликом, жался под колкими и слизкими взглядами четырёх пар глаз. — Я прошу вас отъезжать. Сообщите принцу наше согласие... И я надеюсь, вы не забудете упомянуть об увеличении стоимости.       Стоимости? Будто о вещи шёл разговор.       — Неприменно, вы даже не сомневайтесь. — незнакомец, мерзко чиннопочтительно склонив голову, раскланялся и, пятясь, так и продолжил, припадая ниц, идти к карете, пока вовсе не пропал за хлипкой дверцей.       Мальчик взглядом гостя проводил с немым вопросом и в ужасе на отца повернулся, совсем в лицо тому не смотря. Только на меч, только на алеющую лужицу крови под ним.       — Что это значит? — позабыв про уважительные обращения и совсем кроткости не проявив, спросил Ген.       Мать на это хотела было огрызнуться, мол, как сын так смеет, вроде всю жизнь учили этикеты, не хочет ли он вновь пройти ранящее образование. Но Каору жену жестом остановил, обнажая хищный оскал.       Ген его видеть не мог, но уже подсознанием подобные выражения лица отца чувствовал.       Вместо слов, мужчина, хмыкнув, с самого верха лесницы скинул что-то тёмное прямо под ноги мальчику. Предмет с мерзким хлопаньем шлёпнулся на мраморный предступенник, брызнув, чёрными каплями на девственный белый камень.       Ген понял всё ещё тогда, когда неприятный мужчина покинул их резиденцию, а на острие меча блестела кровь.       В окислившейся красной жидкости, полностью изуродованная лежала неясыть. Их любимая Голубь.       Ноги подкосились, на глазах выступили первые слёзы, а дыхание спёрло так, что, казалось, нежный воротник наряда сдавливал шею с такой силой, что вот-вот сломает Гену трахею. Он рухнул подле своей любимицы, давясь беззвучной истерикой, царапая руками шею, стремясь разорвать душащую одежду.       Наблюдать за взрывом сына, Каору, определённо нравилось, но при этом мужчине было мерзко от соплей и кашля, что мальчик издавал, силясь сделать хоть один вздох, насытить лёгкие кислородом.       — Сучёныш, эти люди, мы, те, кого ты обманывал, дали тебе жизнь! Как смеешь ты подобным образом к нам относиться? — с каждым словом, которые хозяин графства будто вдавливал в сына, мужчина следовал вниз к нему, спускаясь по лестнице, минуя ступень за ступенью. — Мы кормили тебя, одевали, даровали кров над твоей бесполезной головой, дали образование, за которое каждая "невеста" и убить готова! И как ты нам отплатил? Этим? Жалобами своему ненаглядному? Обманом? Или может своим предстоящим побегом?!       Каору встал перед Геном, возвышаясь и нависая над мальчиком, будто склоняя того к повиновению, давая понять, что при малейшем проколе его просто подавят, заставят молчать и дальше плясать под свою дудку.       Ген вдруг поднял глаза, наконец выровняв дыхание. Вся его шея была окровавлена, ногти стёрты, а лицо блестело слезами и подтёкшим макияжем.       — Да что вы, папенька, несёте? Какое жильё? Да я бы сжёг до пепелища это отвратное наследие предков! — Ген сорвался на крик, неистово взмахнув рукой, и с силой вцепился в выглаженные брюки отца. — О какой жизни идёт речь? Даровали мне жизнь? А я просил об этом вас? Была бы моя воля, задушился бы пуповиной в утробе этой мерзкой женщины! В гробу я видел вас, ваше воспитание и нашу многолетнюю историю с родословной, о которой вы так печётесь, ясно?       Где-то сверху лестницы донёсся осуждающий и презрительный ох, видимо Сакуру слова сына оскорбили. Ширасе скривился и с упоением следил за отцом.       Хозяин же поместья, что молча за тирадой наблюдал, скривился и, к сыну наклонившись, схватил того за волосы, поволок вверх без единого слова.       — Отпусти! Я вам всем желаю смерти! За моё детство, за мерзкие уроки! — сквозь слёзы и всхлипы Ген старался докричаться до изувеченных властью умов. — За все мои страдания! За мерзкие ночи с Ширасе! Я ненавижу всю проклятую чету Асагири!       — Подонок. — спокойствие Каору пугало, но Ген был слишком целиком и полностью окутан чувствами и ненавистью, чтобы остановиться. Его бросили к ногам матери и отвесили пощёчину, от которой картинка мгновенно пропала, а в ушах поселился звон. — Ты тоже часть Асагири! Ненавидь и себя за это!       А он и так ненавидел.       Мальчик, оклемавшись снова поднял глаза и с ужасом увидел рассеяные над ним исписанные листки бумаги. Глаза мгновенно расширились и снова заплыли пеленой слёз. Отец же снова обнажил в оскале кривоватые зубы.       — Э-это...       — Это то, что следовало бы сжечь, но скажи спасибо братцу. Ширасе посчитал, что ты достоин именно этого. — презрение в голосе сочащиеся, внимания абсолютно не привлекало, единственной проблемой сейчас были улетающие письма.       Как они их нашли?       Позабыв про боль во всём теле, мальчик встал и стал старательно и быстро, на сколько позволяло состояние, собирать разлетающиеся бумажки.       Ширасе дёрнулся в сторону Гена, но отец его предупредил и вышел сам. Схватив сына заволосы и, подбив тому колено, чтобы мальчик осел на землю, низко прошипел:       — Забрось это, сынок, он тебе никак не поможет. Но не переживай, так ненавистный тобой дом ты неприменно покинешь. — от этих слов сердце сжалось, но отнюдь не от радости и ликования. — Завтра послы его Высочества прибудут за тобой. Второй принц обещал сделать тебя королевой, а мы за это получим ой как много.       Отпустив сына, шаркнув в лицо тому грязью из-под ботинок, мужчина отошёл к своему старшему:       — Пусть его приукрасят, замажут там всё. Не важно. Делай с ним всё, что душе угодно, но без последствий. Думаю ты знаешь.       — Да отец. — оскалившись, выдал Ширасе, хищно на Гена взглянув.       — И помни, — обратился на этот раз к младшему. — тебе не сбежать. И как бы ты его не звал, тот сукин сын тебя не спасёт.       — Не смей его так называть! — отчаяние в голосе надламливало уверенность в собственных словах, а дрожь по телу стала привычной. Ген знал уже, что с ним сегодня сделают.       И знал, что хуже уже не будет.       Хотя бы сегодняшний день, хуже уже не станет.

***

      Сенку мгновенно побледнел так, что даже венки были видны под полупрозрачной кожей. Юноша метнул быстрый взгляд на отца, ожидая подтверждения, что Лилиан просто решила его припугнуть, может разыграть, да что угодно.       — Мам, прошу повтори, мне кажется, я что-то не так расслышал. — Сенку, вопреки воле, отшатывается от родительницы, будто на секунду посчитав её виновной.       — Только что, с императорским ястребом пришёл маленький конверт, — женщина снова всхлипнула, но выпрямилась и, поправив слетающую шаль, посмотрела прямо в глаза сына. — это от придворного советника, который обеспечивает поддержку второму принцу. В послании говориться, — она снова умолкла. — что отказ не будет принят, а возражения посчитают за измену. Таким образом, сообщили нам, что Ген твоей "невестой" больше не является. Он.. он переедет в гарем Второй Звезды уже завтра.       Сенку снова отступил пару шагов назад, будто пятясь от всей сообщённой информации. Будто побег в этой ситуации поможет. Если он перестанет слушать, то всё исчезнет, это всё окажется ложью.       Бьякуя, придерживая жену, всматривался в стремительно меняющегося Сенку. Он то становился настолько бледным, что будто светился изнутри, то багровел до такой степени, что это могло считаться за аллергию.       — Я.. я буду у себя. — на безразличный и охладевший тон своего сына оба родителя недовольно поморщился. Это было плохо. Сенку снова закрывается, даже зная, что надо что-то делать. Спасти Гена они уже не смогут, но поддерживать связь, да делать хоть что-нибудь, просто обязаны. — Пусть кто-нибудь принесёт то послание мне в кабинет. На этом я откланяюсь. — он учтиво поклонился. — Матушка, отец, надеюсь продолжение вашего дня будет безбедным.       Развернувшись на носках,  Сенку быстрым и размеренным шагом направился к себе в кабинет. Походка была черезчур резка, а размашистые движения рук, сопровождающие каждое сделанное движение ног, выдавали в его душе что-то недобро нарастающее.       Дверь кабинета раскрылась и захлопнулась со звонким скрипом. Многовековое поместье. И двери здесь соответствующие. Старые доски жалобно заскулили под сильным натиском хлопка, и на секунду показалось, что ручка вылетит с обратной стороны в коридор от силы удара.       Сенку бессильно упал в кресло-стул, опёрся на стол, параллельно смахивая чернильницу, пачкая локти совершенно нового костюма. Это потом.       Скорее всего, он также прикажет сжечь эти тряпки.       Голова со стуком кожи о кожу опёрлась лбом о скрещенные руки.       Надо что-то придумать.       А надо ли?       Это что-то решит? Есть ли смысл? Куда тягаться с императорским указом?       Раздался стук. Не робкий, значит не служанки.       — Молодой господин, могу я войти? Мне велено передать письмо. — Кохаку. Теперь ясно, она не напугана гневом господ от происходящего, а скорее скорбит вместе с семьёй, ведь там, вместе с Геном, осталась ещё и её сестра. А если её раскроют?       По спине прошёл недобрый холодок.       Если Рури поймают, то скорее всего казнят. Ещё и Гена в покое не оставят. Сенку не хочет быть виноватым не перед Рури с Кохаку, не тем более перед своим Геном. Он приставил Рури, он должен отвечать, никто из вышеперечисленных не обязан.       — Можешь войти. — вышло как-то осипше, и Сенку даже не был уверен, что за пределами стен его услышали.       Однако, дверь отворилась, Кохаку, поклонившись, полностью осознавая ситуацию, подошла, отдала ярко-красный конверт и направилась на выход.       — Она вернёться домой, обещаю. — юноша не уточнил, но девушка определённо всё поняла.       — Я не сомневаюсь. Он тоже вернёться сюда. Это обещаю вам я. — не поворачиваясь целиком, только в пол оборота головы, она мягко улыбнулась, как это присуще няне, закрепляя их клятву, и покинула территорию.       Сенку снова остался один.       Рой мыслей, напуганный приходом человека из вне, снова окружил голову юноши, залезая в уши. Каждый вопрос, додумка, мысль — всё старалось докричаться до сознания и донести свою идею.       Сенку закрыл уши.       Тяжело вздохнул и выдохнул.       До конца это сделать не получилось, будто половина лёгких атрофировалась.       Кажется, сейчас эту болезнь назвали пневмонией или чем-то подобным. Ишигами сомневался. Эту бурду моряки привезли из Европы на торговых судах вместе с крысами, которые сначала заразили их самих, а потом уже разбежались по приморью.       Сенку кашлянул. Снова сделал вдох и выдох. Сейчас болезнь не должна его коснуться, слишком много всего. Только неизлечимых вирусов не хватало.       На конверт он метнул презрительный взгляд. Теперь любой красный он будет считать предвестником отвратительного действа. Сенку выудил из-за пазухи маленький почтовый нож и распечатал конверт, невзирая на то, что тот уже открыт.       Ваше Превосходительство, герцог Ишигами, Хранитель западных лесов и равнин, Обладатель плодородных плантаций, Незаменимый друг и советник императора, Великий полководец и глава Армии этой процветающей империи, вы, Ваше Превосходительство, оказали империи неизмеримую услугу, котрую ни императорская семья, ни народ никогда не забудет. При вашем командовании все острова был объединены в одну самодержавную империю, а провинции и округа признали власть монарха. За сим императорская семья не может себе позволить, чтоб наследник столь Великого человека, а точнее ваш сын, Сенку Ишигами, наследник герцогства и вашей крови, взял в "супруги" кого-то столь низшего, как его нынешний партнёр, второй сын графа Асагири. На столь значимую роль мы предлагаем единственную дочь маркиза Райт, Луну Райт. Прекрасная, образованная, молодая особа с покладистым характером. Самая красивая девушка Севера. Второго сына же отправят в гарем Второй Звезды незамедлительно, по окончании всех приготовлений. Просим Вас хорошо всё обдумать, отказ услышан не будет, а все попытки отрицания мы пресечём на корню. Призываем вас смириться. С превеличайшим уважением и почтением, От лица императора, императорской семьи и царского дворца, Рукой придворного советника, Навеки ваш, Второй потомок Солнца, Вторая Звезда империи, принц Модзу.       Тон до боли насмехательный. Написано от лица дворца и императора? Да кто он такой? Как смеет? Может уже наследный принц, что уж не сразу император? Смирение? Отказ не будет услышан? Блеск! Это крах, это дно воспитания Императорского дворца. Как он посмел?       А что если всё правда? И что если император знает и всё дозволил? Что дальше?       Зрачки мгновенно сужаются. Ярость охватывает тело, а лёгкие начинает жечь. Сенку немного потряхивает, и он готов поклясться, что если он сейчас скажет хоть слово, то от его прежнего голоса и следа не останется. Всё превратится в ядовитое шипение, сочащиеся гневом и предвестием смерти.       Письмо он сжигает. Сжигает, как только на глаза попадается свеча. Восковую императорскую печать он дробит до крошек, высыпает в мелкий сотейник, смешивая также с зелёным воском, нагревая содержимое. Цвета недоконца смешиваются, оставляя только зловещую игровую смесь красного и зелёного. Он пишет ответное письмо, тут же его запечатывает. Подобного цвета печать будет настораживать, но несмышлённые придворные скорее примут это, как единение дворца и Запада.       Ваше Высочество, принц Модзу. Мне на досуге довелось прочитать ваше послание. Честно сказать, я удивлён, почему же те вопросы, в которых напрямую решается моя судьба, вы обсуждаете с моим отцом,  а не непосредственно со мной лично. Однако ж, хочу заметить, что информацию мы к сведению приняли, но от кандидатуры Райт, я вынужден отказаться. Представляете, я уже нашёл "возлюбленную", которая подходит мне и по статусу и по происхождению, да даже в чувствах. Будьте уверены, смирения вы не дождётесь, ведь ничем нас не обидели, чтоб о подобном просить. Благодарю за заботу. Навеки ваш, сын Великого герцога Севера, Бьякуи Ишигами, Сенку Ишигами, наследник герцогства и знатной крови.       Ответ сквозил иронией. Были переписаны формулировки из послания, чтобы задеть и передразнить отправителя. Имя получателя указано неполное и небрежно. Учитывая, что это принц, пусть даже и второй, там как минимум должно быть указано пять пунктов обращения, высказывающих почтение. Сенку же ограничился лишь титулом. Ноль из пяти. Ишигами бьют рекорды по несоответствевующему поведению.       Но если император замешен?       Они прекрасно должны осознавать, что бросили вызов. Надеются ли они на действительно слепую верность или хотят развести гражданскую войну, после того, как острова только-только воссоединились? Или Модзу хочет обернуть влияние Гена на Сенку в свою пользу? Тогда его фракция точно окажется в выигрыше.       Сенку не понял. Ему не интересно. Это только на половину Гена затрагивает, значит ему интересны только те части, где тот фигурирует. Остальное в утиль.       Он ему обещал.       Самый мерзкий поступок, это когда перед конкурсом на цветочной ярмарке сосед крадёт у садовника его фаворитную выигрышную лилию. Она выращена им, его трудом, потом и кровью. Он оберегал её от морозов и ветров, подвязывал, накрывал стеклянным колпаком и поливал. Но, украв и схитрив, выиграл всё-таки сосед.       Это отвратительно. На душе пусто, ведь буквально из сердца, с корнями у садовника выкрали его детище. А самое ужасное, что соседу плевать. На бедного работягу, на этот несчастный цветок со всей его непростой историей. Ему важна только победа, возможно, приз или внимание к своей персоне. Но на способ достижения всего этого он плевал с высокой колокольни.       После ярмарки лилия окажется кинутой где-нибудь на мостовой или на площади, близь праздничных шатров и огней, а позже её затопчут люди и лошади, колёса повозок и карет ничего не оставят от бутона, а стебель сравняют и вкатают между мощёными камнями. Спустя пару дней о ней все забудут.       Все кроме того, кто её действительно растил. Ему было наплевать на выигрыш, на внимание и призы. Он вложил душу в появление лилии на свет и её произрастание. Он хотел лишь дальше любоваться ей и оберегать. Но не смог. Хотел, так сильно хотел, но не сберёг.       И в конце концов этот несчастный повесится у себя за сараем с дровами, оставив лишь небольшое послание. Он не станет никого винить, проклинать или грозить приходить в кошмарах, но он попросит, чтоб его похоронили в собственном саду, чтоб прямо над ним разбили клумбу полностью засаженную лилиями.       И его родственники будут долго скорбеть и плакать вокруг покрывающегося трупными пятнами хлáдного тела. Они, конечно же ,выполнят его последнюю просьбу, последнюю волю. Они станут проливать по нему горькие слёзы, но он будет лить их только по одному самому прекрасному цветку в своей жизни.       Он умрёт за него и не пожалеет.       Он умер за него и по-прежнему жалеть не стал.       Сенку вырвался из размышлений.       Если замешан император, то нужно определённо что-то по масштабное.       И Сенку правда попытается договориться. Переговоры всегда были одной из его сильных сторон. Однако, семья монарха довольно упёрты. Это люди власти, и они не готовы, если им откажут или слово их попадёт под сомнение.       Словами решать конфликт всегда сложнее, но безопаснее.       Ген бы точно не хотел, чтоб проливалась кровь невинных.       Ишигами встал, поправил синевшие рукава, отряхнул локти, пачканные в чернилах, будто это должно улучшить ситуацию, и они станут чище.       Он пойдёт к отцу. Обязательно предложит делегацию во дворец и будет просить об аудиенции со Второй Звездой империи. Дальше сам разберётся. Если нужно будет, кого-нибудь убьёт, это неизбежно.       Он уже идёт к нему. И он сейчас прямо здесь.       Слуги по обе стороны от дверей тянутся к ручкам, чтоб отворить кабинет главы, но Сенку взмахом руки их останавливает.       Своими руками он берёт винтовые золоченные ручки, напирая. Двери, жалобно скрипнув, поддаются.       На лице появляется хищный оскал, животный.       Он знает что делать. И теперь абсолютно всё Сенку будет делать сам. Один раз он уже ошибся, осёкся. Если бы слушали его, Ген бы сидел сейчас в саду поместья, любовался цветами, потягивая Эрл Грей, и легко смеялся бы, когда бабочка приземлилась бы ему на кончик носа. Но все решили, что ещё рано. И Гена, вероятно, он больше не увидит.       Он сделает всё сам. Ведь только себе может безоговорочно верить и только на себя может всецело положиться.       — Отец,..!

***

      Гена трясёт. Он думает только о том, как бы поскорее пережить эту ночь.       Своя комната уже не кажется таким спасением, когда Ширасе получил ключи от всех комнат поместья от отца. Он вообще теперь может достать мальчика везде. Если найдёт.       Ген поплотнее прикрывает рот и нос рукой, стараясь не дышать вовсе. Грудь туго вздымается, требуя кислорода. Но он не смеет сделать вдоха. Если найдёт, ему конец.       Половица скрепит под грузными шагами брата по ту сторону дверцы шкафа. Он его ищет. Уже четвёртый час двое братьев ведут догонялки. Только вот для старшего эта игра с приятным концом, однако второй боится предстоящей участи больше смерти. Такое повторяется не впервые, но обычно у Ширасе нет ключей, а Ген мог бы заперется у себя в классах, комнате или на худой конец в библиотеке.       — Крысёныш мелкий, выходи. Ты не ведёшь наш счёт? Кажется из тринадцати раз, ты спасся только дважды.       Неприятные воспоминания больно отозвались в пояснице, а сердце сковал тихий ужас, от чего то забилось ещё сильнее, заставляя вздохнуть. И у Гена вырвался писк.       Паника мгновенно охватила всё тело и сознание, и пока Ширасе примерялся как удобнее открыть двери шкафа, чтоб перехватить брата, Ген выскочил, ударяя того при открытии, и бросился по красным коврам в коридоры, как можно дальше от приследователя.       — Сучёнок! Если не я, так за это дело примется второй принц! Неужели не хочешь устроить хорошие проводы и ублажить старшего брата? — в голосе было столько презрения и непонимания, как-будто закономерный ответ «это мерзко и бесчестно» не был бы услышан вообще.       А Ген только скорее нёсся по пролётами, этажам и коридорам. В конце концов мальчик забежал на главную кухню, где спрятался в большом казане в шкафчике в кухонном островке. Там и заснул, постоянно дёргался, а царство Морфея никак не хотелось его принимать, то и дело приподнося странные шорохи, от которых разыгрывалось сознание.       В районе четырёх часов утра проснувшийся повар, вышел на работу и застал ребёнка спящим с венчиком в руках в огромном казане. Вернее сказать, что посудина была обыкновенной, но сам мальчик в свои двенадцать был настолько крохотным, что поместился туда практически целиком. Мужчина разбудил подмастерье, и вместе с юношей передал ещё спящего Гена Рури.       Девушка, наутро потерявшая своего подопечного, дико испуганная, носилась по всему зданию, полностью игнорируя вопросы хозяев. Потому что им она не принадлежала. У неё был один господин, и она хранила ему верность, что бы ни происходило. А приоритетом стала защита мальчика. Когда ей принесли на руки Гена, всего в ссадинах и синяках, мальчика, что плотно сжимал в обеих руках венчик, девушка расплакалась, стискивая его в объятиях прямо так, на полу холла. Ей стало так легко и так больно одновременно. Она знала, что делает Ширасе с переодичностью в месяц, и она  всегда старалась упрятать где-нибудь ребёнка, но в этот раз, кто-то закрыл её в курятнике до самого рассвета.       Их так и погрузили в карету вместе со всей поклажей. Даже не прощаясь, второго сына дома и его личную служанку отправили в пристройку Дворца Второй Звезды, которая и являлась подобием Императорского гарема, но только для принца.

***

      Карета подъехала к скромному сараю, где и остановилась, а из сторожки вышел пожилой мужчина в христианских одеждах.       — Господа? Куда направляетесь? — хилого вида дедушка поклонился пред каретой, снял шляпу в знак уважения кучеру и подошёл к дверям, почтительно заглядывая в окошко. — Могу ли я вам помочь, госпожа?       — Ох, да. Будьте так любезны. Прошу прощения, где мы находимся, и кем вы являетесь? — Рури пожала руку, не давая её поцеловать, мягко прикрыла Гена пледом от чужих глаз. Мальчик мерно посапывал у девушки на плече.       — Мадам, вы сейчас находитесь в окрестностях Дворца Второй Звезды, однако ж, если вы направлялись туда, то поехали вы, будте уверены, абсолютно не теми тропами. А я лишь старик, егерь, присматривающий за окрестными местами. — седовласый незнакомец снова поклонился и развернулся, возвращаясь в сторожку, посчитав, что больше даме от него ничего не потребуется.       Рури неясно моргнула, кинула взгляд на подопечного и, оставляя его, вышла из кареты, обращаясь к извозчику.       — Моё почтение, господин. — она в лучших традициях исполнила реверанс. — Каким таким неведомым образом мы оказались в чаще?       Это могло быть нападение, с целью выкупа или ещё что похуже. Девушка встала так, чтобы при ударе она могла удержаться на ногах, перехватила нож, удачно спрятанный под юбкой и уже хотела прикрикнуть, но...       — Рури, дорогая, имей совесть! Кто тебя научил этому? — Кучер встал и скинул с себя накидку, обнажая блестящий блонд и нахально сверкающие глаза. — Неужели ты убьёшь учителя его же приёмом?       — Господин Рюсуй!? — девушка оторопела, заикнулась и тут же отступила, показывая пустые руки. — Да я бы никогда! Чтобы против вас, да я скорее сама себя прирежу...       Она виновато потупила взгляд, но опомнилась о спящем Гене и о ситуации в целом. Они сейчас совершенно близь врага, и это действительно похищение. Но только от такого похищения сердце начало приятно трепетать, предвкушая свободу и встречу с сестрой, а счастье за своего юного господина расплылось по телу мягким теплом.       — Это же всё, правда? Это ведь конец?! Юный господин вернётся к господину? — девушка уже срывалась на счастливую истерику, пока её дрожащие запястья не перехватил Рюсуй.       — Вот же ж, заставили герцога Востока заниматься извозом. Ха-ха-ха! Представляешь? — он заглянул ей в глаза до боли печально и виновато. Рури замолкла, попыталась отступить назад, но не смогла. Её крепок держали.       — Это непотребство, разумеется. — она постаралась оставаться невозмутимой, несмотря на панику во взгляде. — Господин Рюсуй, что не так? Миссия же почти завершена! Давайте скорее убираться отсюда! Нас уже видел тот джентельмен, когда начнуться обыски, все посчитают, что мы затерялись в лесу и сгинули. А позже господин Ген вернётся в свет, как с чудом. Разве нет?       — Милая Рури, не думаю, что мои извинения тебе нужны, но я пришёл только за тобой, прямым указом от этого несносного Сенку.       — От господина? А Асагири? Как же юный господин Ген? Мы должны забрать его! Унести, спасти!       — Планы поменялись. Так уж вышло, что это конец. Ишигами было всё равно на ситуацию в стране, они сами как отдельное государство. Но выходки Его Второго Высочества зашли слишком далеко.       — Это значит...       — Да. Ещё вчера вечером, почти сразу после прибытия послания, Сенку что-то долго объяснял отцу, а на утро был подписан документ о сборе войск.       — Это революция?!       — Она самая. Во всей своей красе и во всём своём ужасе кровавого действа. Мы свергнем престол. Эти челяди изжили себя ещё два поколения назад, когда стали раздаривать отдалённые острова соседям, а землям раздавать независимость без причины.       — Но, господин Рюсуй, Восточное герцогство же приисоеденино к Первой фракции. Почему вы...?       — Мой отец, не я, за Первого принца. Мне больше по душе Ишигами, особенно Сенку с его красивой историей любви. К тому-же Юкио хорошо знаком с Асагири. Сайонджи тоже в стороне не останутся.       — А марк..?       — Эти амбалы из маркизата? О, Шишио тоже присоединились к этой знатной заварушке. У дворца нет и шанса, учитывая, что с нами Шнайдеры и Райт.       — И Северный маркизат?       — Думаю, Луна влюблена в Сенку. — Рюсуй задумчиво кивнул, как бы обдумывая, является ли влюблённость единственной дочери достаточно веской причиной для вступления в альянс.       — Значит это всё же, частично, но заканчивается..       — Да! Предстоит ещё долгий путь, но начало положено.       — Но, а господин Ген?       Оба тут же стушевались, замолчали и притихли. Сердцебиение било в грудь с ужасной силой, чувствовалась непонятная вина. Они ведь просто выполнят приказ.       — Он останется в гареме на два года.       — Что?! Но так нельзя, он ещё совсем ребёнок!       — Останется дольше, если потребуется! — Рюсуй шёпотом выдавил это сквозь зубы.       — Но...       — Решение не моё! Это приказ Сенку, и в особенности твоей сестры! Будь моя воля, то я бы просто провёз вас перед воротами, чтоб стража заметила, а после бы вернулся в Ишигами. Но это план! Понимаешь? Ни ты, ни я ничего сделать не можем. Только этот маленький мальчик может следовать указам нашего свихнувшегося наследничка, что-то делать и через пару лет, в конце концов, он к нему и вернётся. Но нужно потерпеть. Часы не будут исправно ходить, если шестерёнки перепутаются местами, понимаешь?       — Вы говорите это с самого начала обучения.       — Тем более! За три года, ты должна была понять. Думаешь, я бросаю его здесь с лёгким сердцем?       — Нет, разумеется нет.       Нанами замолчал, кивнул. Он не привык разговаривать грубо с нежным полом, даже если того требовала ситуация. Парень тяжело вздохнул.       — Рури, я ровесник Сенку, напомним, сколько тебе лет?       — Двадцать пять.       — И я твой наставник, несмотря на то, что я младше?       — И вы мой наставник, несмотря на то, что вы младше. — она повторила фразу, не смея поднять головы.       — Раз ты следуешь за тем, кто младше, должна знать, что уважаешь его, его достижения и мысли.       — Так и есть.       — Значит ты прекрасно понимаешь, что я прав. И мы сейчас передадим этому ребёнку послание и доставим во дворец. Ясно?       — Предельно. — девушка подобралась, вытянулась подобно струне и, по-армейски кивнув, проследовала за Нанами к карете.       Передача письма прошла в суматохе, ибо старый егерь отправил с голубем сообщение во Дворец и сообщил, что скоро прибудут гвардейцы сопроводить потерявшихся гостей. Мужчина сделал это по доброте душевной, однако, он даже не подозревал, как сильно сократил время, которого и так хватало впритык.       Ген сумбурно поздоровался с Нанами, толком и не поняв кто этот юноша вообще такой, и кем приходится Сенку. Ему за пазуху сунули длинную , плотную записку и приказали распаковать ту только в покоях в полном одиночестве.       Мальчик уже понимал, что для связи с Ишигами, которую он и мысли не допускал терять, ему придётся очень сильно измываться, чтобы поддерживать. Конечно, новость о том, что Рури его оставит, Гена до жути напугала, но и принесла облегчение. Теперь никто кроме него не пострадает, а значит всё в порядке.       Значит, хуже не будет.       Его высадили и оставили одного у самого подножия гипсовых перил.       Его встретил какой-то старый высокий джентельмен. Даже не представившись,  тот подхватил весь багаж и попросил следовать за ним. Седина, проступившая, кажется, десятилетия назад, красиво переигрывала на солнце, даря своим зрелищем некое умиротворение.       Когда же мальчика оставили одного в комнате, что была больше его собственной, но точно меньше той, которую для него приготовили в герцогстве. Ген знал точно, эта меньше. Покои были скромно обставлены, ни уюта, ни признаков того, что за помещением ежедневно следят. Повсюду пыль и дурной запах затхлости.       Ген открыл окно настежь.       Присев на кровать, мальчик выудил вчетверо сложенный листок и принялся читать.          «Лилия моя, Сожги это послание, как только закончишь ознакомление. У меня будет к тебе просьба, она столь опасна и велика, что я не уверен могу ли просить о таком, но ты значительно облегчишь нам всем задачу. Дело в революции. Даже писать это очень рискованно. Милый мой, твоя задача заключается в поведении. С момента проживания во дворце ты должен создавать себе слухи и дурную репутацию. Чем больше человека знают, тем сложнее от него избавиться. Ты же должен стать на том месте самым громким жильцом, но помни что всё на время. Я заберу тебя, даже ценой жизни. Капризничай, ломай вещи, будь высокомерен, проси баснословные подарки и ни в коем случае не позволяй Модзу тебя касаться. Твои переполохи во дворце будут отвлекать внимание. И помни, ты будущая герцогиня Ишигами, будь горд и не преклоняйся ни перед кем. Все острова будут у твоих ног, не смей утруждать своё тело поклонами. Я верну тебя. С любовью, навеки твой. »       Пара капель упали на кривоватые иероглифы, размазывая текст и делая его нечитаемым.       Ген поднёс бумагу к огню свечи, и та, зашипев, полностью обратилась в пепел.       Мальчик встал с кровати, открыл тяжёлые двери в коридор, куда выходили спальни всех наложниц, вернулся, поднимая тяжёлую фарфоровую вазу.       Античный предмет декора полетел в стену коридора, очень громко разбиваясь и поднимая шум в соседних комнатах.       На гомон прибежали охранники-гвардейцы и тот почтенный джентельмен.       — Юный Г...!       — Я требую сюда явления Второго принца! Немедленно! — мальчишеский голос раздался по всему этажу, а Ген глубоко дыша выпрямился, улыбаясь.       И помни, ты будущая герцогиня Ишигами, будь горд и не преклоняйся не перед кем. Все острова будут у твоих ног, не смей утруждать своё тело поклонами.       Он не станет.       Его колени ни за что не коснуться пола.       А Сенку... Сенку он дождётся, даже если понадобятся десятилетия.