Собака

***

      Из деканата звонили и сказали, что не могут найти в документах Учихи какую-то бесполезную, но несомненно очень важную бюрократическую херь. Пришлось ехать в Коноху, чтобы ему снова выписали блядский листик.                      Полдня потратил, добираясь в пригород по раскалённым дорогам, заткнув уши агрессивными басами. В лёгкой чёрной толстовке с накинутым капюшоном, древних джинсах, которые видели рассвет цивилизации, и доцивилизационных кроссовках. Люди, мечтающие снять последнюю майку, смотрели на него как на блаженного. Кому ещё придёт идея кутаться с ног до головы в чёрные тряпки в такую жару? Учиха же был готов терпеть любую температуру, лишь бы отгородиться от социума хотя бы одеждой. Жаль только, что темные очки разбил.              Автобус качался как хамелеон при ходьбе.                     

***

                            Саске торчал в кабинете директора, в бухгалтерии и в архиве, безжалостно отдавая монстру-интернату девственное время в жертву. Время захлёбывалось слезами и умирало в мучениях — в когтистых лапах бетонных стен и освещённых электричеством коридоров.                      Он вышел из кабинета с чёртовой бумажкой уже в закатные часы, но направился не к выходу, а во внутренний двор. Туда, откуда доносилась рябь разношёрстных голосов.              Ему, конечно, приходилось бывать тут ради документов, однако он всегда спешил сделать ноги и не гулял по месту, приносящему лишь неприятные воспоминания и не вызывающему никакой ностальгии.                      Так что во дворе он очутился впервые за много лет.                     Тут ничего не изменилось. Только кусты стали повыше да стены ещё обшарпанней. Всё так же старшие пафосно сидят на скамейках с ногами и демонстративно курят, а младшие довольствуются замусоленным газоном и нагретым асфальтом.               Саске подошел к дереву у забора. Глубокая надпись «НАРУТО — СУКА» была теперь выше, он провел по ней пальцами.                      Солнце село. Двор пустел. Учиха Саске сидел на корточках, и, подсвечивая себе фонариком телефона, колупал в коре ореха свое имя тоже, по наитию прихваченным из дома кухонным ножом.                     

***

                            Было два часа ночи тех же суток. Хорошо, что сегодня пятница, можно хоть вообще всю ночь не спать. Включив воду на полную мощность и упёршись мокрым затылком в холодный кафель, Учиха дрочил. Он клал руку себе на грудь так, как это делал Наруто, и представлял, что это его рука. Он облизывал и кусал губы, вспоминая их поцелуй. Ему несло крышу. Учиха не для того всю жизнь сторонился людей, чтобы так вляпаться. Рука до боли сжимала член, быстро двигаясь по стволу органа. Как бы это было, если бы Наруто мастурбировал ему?.. Он застонал, надеясь, что разбивающаяся о поддон кабинки вода скроет звук. Узумаки там, через стенку, пьет своё пиво (целый пакет притащил) и закусывает заварным раменом. Как он только…        — Ннннххх...        ... Как он только ест эту дрянь. Идиот. Как же Саске его ненавидит. Всем сердцем. За то, что целовал. За то, что обнимал всю ночь, лёжа в его постели. За то, что притащил это чёртово пиво и сидит там, совсем рядом, разложившись на сияюще чистом полу. Саске сам вчера вымыл. Он выгнул спину серпом и прикусил ребро ладони. Ужасно не хватало сейчас той грязной майки. Хотелось почувствовать запах придурка. Но мозг воссоздавал его достоверно и так. Оргазм не принёс удовлетворения — только облегчение. Саске сполз на дно кабинки, и теперь струя воды била по животу. Убить бы его и прикопать под кустиком.                      Наруто, облокотившись на кровать спиной и сложив по-турецки ноги, восседал на полу. Держал при этом банку пива, словно царский символ власти, и смотрел по ноуту «Семь психопатов». Он отмечал более-менее удачную сдачу и начало выходных.                      Саске из душа вышел весь мокрый, будто полотенца еще не придумали, и, подойдя поближе, потрусил над сидящим головой, обрызгивая холодными каплями. Наруто подпрыгнул от неожиданности и, поймав влажную лодыжку, дёрнул на себя, заставляя под ехидный смех и колкое «Спустись с небес на землю, Учиха» упасть на пол, выставляя вперёд ладони, чтоб не встретить противника (пол) лицом. Саске отплёвывал попавшие в рот волосы, шипел, и пытался запинать Наруто до смерти. Учитывая силу удара учиховских ног, он имел все шансы преуспеть.               В конце концов, Узумаки поймал его колени в охапку, придавливая своим весом. Игриво укусил за бедро и пополз выше.        — Иди сюда, гад, — прорычал Наруто, забираясь на выгибающегося и вырывающегося парня.        — Отцепись, твою мать, я чистый. — Валяться, пусть и по вымытому полу влажным телом ему не улыбалось.               Наруто, не обращая никакого внимания на сопротивление, продолжал подползать всё выше и выше, захватывая чужие руки в подобие объятий, ради своей безопасности. Он чувствовал необыкновенную восторженную взволнованность. Прижимать собой Саске к дереву пола было ошеломляюще. Он повёл носом у бледной шеи.        — Узумаки, иди нахер. — И попытался поймать губы в поцелуй. Саске отвернулся. — Ты охуел? Отвали от меня, ублюдок!        Несмотря на все слова Саске, Наруто понимал, что тот сопротивляется не в полную силу.        Позволяет.               Сердце Узумаки защемило необъяснимой нежностью к этому человеку. Хотелось поделиться с ним теплом. Казалось, что если отдать ему достаточно, то лёд можно отогреть. Сейчас это было очень важно.        — Ты мне нравишься, — прошептал у самого уха, затем целуя в шею. — Давай встречаться.        — Какого хера?! — вот тут он по-серьезному вложил все силы в отпор, со всей дури ударив коленом в пах и вырывая руки. Наруто, не ожидавший такой подлости, согнул спину, пережидая приступ острой боли. Учиха отпихнул его от себя ногами. — Может, хочешь ещё завести собаку и жить как парочка пидоров, вывешивая радужный флаг с балкона? — он скривил губы в искреннем отвращении. — Меня от тебя тошнит.               Наруто разогнулся, выдохнул, удерживая себя в спокойном состоянии. К горлу подступала злоба. Поделился, блядь, теплом.        — Хватит с меня твоих истерик. Ты сам говорил, что хочешь «заполнить пустоту». И отпираться теперь поздно. Ты никого не подпускаешь так же близко, как меня. Я прекрасно вижу, как ты хочешь быть рядом со мной.               Саске смотрел с ужасом и ненавистью. Ему было страшно, как никогда в жизни. Нужно было оттолкнуть Наруто. Вырвать из своей груди вместе с лёгкими и желудком это тёплое, нежное чувство к нему. Разорвать эту связь. Лучше тысячу раз чувствовать боль, чем вот это. У него уже была семья в детстве. Ему пришлось расплачиваться своей душой, отрывая по частям всю жизнь, за те короткие годы счастья.        — Ты мне никто! — он дрожал всем телом, а голос сочился отравой. — И если б я не выкромсал тебе усы на роже в детстве, я б на тебя и не посмотрел! Что ты из себя возомнил?! Забыл свое собачье место? Так я напомню!               Это была незажившая, воспалённая тема. Саске знал, где резать больнее всего. Сознание Наруто застелилось чернотой, закрывая все органы восприятия. Он схватил Учиху за волосы и с силой впечатал в лицо костяшки второй руки. И ещё разок. Ещё. Ещё.               Саске протянул пальцы к его горлу и лицу, и, вцепившись, раздирал кожу, над бровью, на шее, на ключицах. Горло и лицо Наруто заливала собственная кровь. Вообще плевать. Убить. Раздавить. Разжать руку и выронить красно-чёрную голову. Сжать пальцами ребра до хруста, до болезненного вскрика. Вдавить колено в живот — услышать низкий стон. Кулаком опять по лицу. Бить до тех пор, пока бледные руки не обмякли, безвольно падая.              Узумаки занес руку для очередного удара, но затормозил, немного приходя в себя, потому что Саске с трудом уже дышал. Отполз, силясь мыслить как человек, и прокручивая в голове произошедшее — не навредил ли он серьезно, чтоб вызывать скорую? — покосился на валяющееся сбоку, откашливающееся кровью тело. Вроде живой.              Саске кривился от боли, облизывая в очередной раз разбитые губы. Синяки и ссадины расцветали рубиновой инкрустацией по телу. Следы от пальцев до сих пор ощущались стальными тисками.                      Лёжа на полу, он приподнялся, но не пытался встать. Наруто сидел рядом, подпирая затылком холодильник (это когда-то уже было). Кровь из рассечённой брови залила половину лица.                     Красиво.                      Так красиво, что хочется блевать себе под ноги и вскрывать вены тупой стороной ножа.                      Саске тошнило. Тело било крупной дрожью. Сознание ломалось. Его вело на каком-то животном наитии. Он на четвереньках подполз к Узумаки, заглядывая в глаза, наваливаясь сверху. Обхватывал бедрами и терся. Пачкал лицо в чужой крови. Учиха сам хотел близости, но лишь окрашенная болью она не пугала его.        — Выеби меня. — Почти скулил.               Наруто раздражённо отцепил его от себя, сбрасывая в сторону.        — Учиха, свали.               Наруто нуждался в любви. Настоящей. Той, которой ему так и не дали в детстве. Саске этого дать не мог. Просто не способен был. Только удовлетворял свои мазохистские потребности через Узумаки.        — Найди себе, блядь, садиста. В черной латексной маске. И бейся об него.               Он не понимает. Не понимает, что это может быть только он. Только тот, у кого эти шрамы через все лицо. Больше никто не имеет права. Ни у кого, кроме Наруто, нет этой силы — заставить Саске подчиниться, насладится своей подконтрольностью. Учиха их всех ломал через колено. Они не могли заставить его и пальцем пошевелить. Наруто сам добился этой власти. Шаг за шагом, всё сильнее затягивая железные жгуты на его душе. А теперь хочет просто отказаться? Саске не собака, которую можно выбросить, если надоест.        — Что, наигрался в Христа Спасителя? — Саске так и остался лежать на полу, глядя снизу-вверх. — Нечего было притворяться. Я же говорил, что никто никому не может быть нужен.               Вот как он умудряется так всё вывернуть? Как он вообще выживает с таким воспалённым мозгом? Спорить и что-то доказывать не было моральных сил.        — У тебя есть аптечка? Выглядишь, как сырая отбивная.        — Не хочешь меня такого? А я такой и есть.               Наруто, не дождавшись ответа на свой вопрос, встал, и пошел сам копаться в вещах Учихи. Он точно знал, что у самого из антисептика только зелёнка. Облить рожу Саске несмывающейся зеленью было, конечно, заманчивой идеей. Он усмехнулся, представив себе это.        — Это я настоящий, Наруто! Другого не будет! Или ты хочешь вывернуть меня наизнанку, разломать на части и сшить заново? Я не сломаюсь. Даже тебе это не по силам. Выдержу что угодно.               Аптечку он действительно нашел на одной из полок, нарушив при этом божественный порядок в той части шкафа, что принадлежала Учихе. Тут была и вата, и перекись, и какая-то заживляющая мазь.              Предусмотрительный.        — И как ты собирался со мной встречаться, если не можешь даже прикоснуться?               Наруто старался не слушать этот лихорадочный поток сознания. Сорвав злость, он был почти спокоен. По крайней мере, разговорчивость Саске значила, что он не умирает. Хоть и лежал он относительно неподвижно.              Синеглазый сел над ним на корточки, пытаясь визуально оценить нанесенный ущерб. Открутил крышку с банки с перекисью. Взял Саске за шею, приподнимая.        — Закрой глаза.               Учиха подчинился. Наруто налил антисептика на содранную и разбитую кожу на лице. Белая пена пузырилась и шипела. Саске хмурил брови и старался не дёргаться. Потом была мазь. Наруто не особо церемонился, но старался лишний раз не причинять боль. Надо будет и со своей шеей потом сделать то же самое.

— А теперь открой. — Синее было прямо напротив черного. — Смотри на меня. — Сдавил шею чуть крепче. — Я знаю, какой ты. Ты мне нравишься. Я. Тебя. Хочу. Но это не значит, что я позволю вытирать об себя ноги и буду выполнять каждое твоё требование. Я от своих слов не отказываюсь и не собираюсь отступать от тебя. Но если ещё раз скажешь, что я тебе никто, или что-то про моё собачье место, то ты об этом очень пожалеешь.                      Наруто ладонью чувствовал, как вздрогнул кадык, сглатывая слюну. Саске смотрел гипнотизирующе. Без тени страха.        — Ты меня понял?        — Я тебя понял.                     

***

                            С Учихой было тяжело. Но были и хорошие моменты. Моменты, заставляющие чувствовать всю глубину душевной привязанности. Они ходили вместе на учёбу и с учебы в общагу. Сакура по очереди ужасалась их внешним видом, и просила разъехаться по разным комнатам, раз они так ненавидят друг друга. Учиха только хмыкал. Наруто утверждал, что уже всё хорошо.                      Они могли гулять по вечерам дворами и гаражами. Без предложений «давай погуляем», просто один выходил, и второй шёл следом. И им было хорошо в такие моменты.                      Жара наконец была изгнана холодными порывами ветра и тяжелыми осенними тучами. Тучи принесли с собой дожди. Дожди принесли сырость и лужи. Они могли целоваться. Дома: под жужжание холодильника и под жёлтым светом верхней лампы. Или на улице: в вечерней полутьме, прижимая другого лопатками к грязной кирпичной стене, скрытой от пустынных тропинок ветвями давно отцветшей сирени.              Тогда им тоже было хорошо.              Они могли говорить ночами, сидя на кухне, наклонившись друг к другу над стареньким испещренным трещинами столом, который видел не одно поколение студентов и слышал больше тайн, чем следователь со стажем длинной в жизнь; почти касаясь лбами, могли обсуждать темы, которые невозможно поднимать днём в силу своей откровенности.              Но были и срывы. Саске сознательно и жестоко потрошил сознание Наруто, доводя до состояния животной невменяемости. В такие моменты Учиху хотелось только убить. Тогда были и сбитые костяшки в кровь тоже. И порой эта чаша перевешивала настолько, что грозила сломать весы.              Проявлять к Саске нежность было делом неблагодарным, а также опасным для нервной системы. Теплое отношение ранило его сильнее любой грубости и боли. Наруто в такие моменты думал, что нахер не нужны ему такие отношения. Но и бросить Саске в одиночестве с самим собой он не мог. Он ощущал его себе родным. Душевно близким. Узумаки понимал Саске. Видел в нём отражение собственной тоски и одиночества. Разница была лишь в том, что Наруто залепливал дыры друзьями, а Учиха заливал их злобой. Наруто учился вести себя с ним. И надеялся, что сможет тоже научить. Пусть не отдавать любовь, но хотя бы принимать.                      Иногда, когда дьявольский ублюдок вытягивал из него все силы, Наруто с грустью думал о Хинате. О её ласковых глазах и податливом нраве. С одной стороны, Учиха почти доверился, открылся. Но когда человек тебе открывается, ты остаёшься один на один с его дерьмом.                      Изолированный, закрывшийся в себе Саске казался куда нормальней откровенного Саске. Наруто утешался мыслью о том, что чтобы вылечить воспалившуюся рану, нужно сперва выпустить гной. Однако по силам ли себе он взял пациента? Возможно ли вообще изменить взрослого человека? Не обманывался ли Узумаки комплексом Красавицы, которая ждала, что от ее поцелуя Чудовище станет прекрасным принцем?              Качели от «всё хорошо» до «полный пиздец» конкретно били по психике.                      Узумаки не понимал, как первобытным людям удалось приручить волков, а потому проникся к ним уважением по этому поводу. Приручить дикого Саске было слишком сложной задачей.              Но сдаваться он намерен не был.