Сквозь тернии веков

      Полицейский участок с порога не внушал Адаму должного доверия, но за громадной тяжёлой дверью кипела жизнь: шумели людские голоса вперемешку с глухой телефонной трелью. Железная табличка с гордым, но стёртым номером один валялась под ногами, как половой коврик. Голубой козырёк висел низко, и Адам по неосторожности умудрился въехать в него носом.              В помещении замечательно работало отопление, вплоть до того, что чёрная футболка липла к вспотевшему телу. Были предложены и ароматный горький кофе из кофемашины, занимающей половину стола одной из сотрудниц, и круглое рассыпчатое печенье в декоративной стеклянной вазе.              На глаза опустился дымчатый туман. Взгляд перестал фокусироваться на большом зелёном фикусе в углу, и Адам стал медленно забывать, чего это он всполошился, придя туда полчаса назад. Он опаздывал на встречу с другом, поэтому торопился изо всех сил пересечь центральную улицу. Гудели проезжающие машины, нос щипало от сигаретного дыма. Рядом стоявшая на переходе женщина, опершись на светофорный столб, курила. Тонкая нить сизого дымка вилась вверх. А когда она отошла, с колыхающегося на ветру объявления на него смотрели знакомые лица. Объявления о пропаже двух человек.              Его бывшей девушки и её лучшего друга.              «Последний раз были замечены около шестнадцати тридцати в районе Метро-Дженерал».              Адам не мог поверить. Первоапрельский розыгрыш далеко не в апреле смотрелся правдоподобнее, чем это.              С губ слетел глухой смешок.              Адам стоял в растерянности, когда за ним захлопнулась дверь полицейского участка, подстегнув прошагать вперёд до ближайшего пешеходного перехода. Машин почему-то не было, а светофор печально мигал кроваво-красным. Ремонт в этой части улицы затянулся.              Выведать у местных участковых подробности не составило особого труда, стоило только упомянуть пару значимых имён. В Розалене негласная охота на наркотики шла уже около года в связи с участившимися случаями смертей от передозировок героина. В последнее время процент пошёл на спад. Мелких дилеров — пешек на шахматной доске, переполненной ферзями, арестовывали, вменяя серьёзные статьи. Правда, были и те, на кого полиция принципиально не обращала внимание, но прекрасно знала об их деятельности.              Участковый был одним из тех, кто за плотно набитый конверт благодарностей был готов в нужный момент закрыть глаза. И Адам прекрасно об этом знал. Даже вспоминать не хотелось, откуда и почему.              И теперь он, ведомый внезапно возникшим чувством справедливости, что появлялось у него не так часто, брёл сквозь слипшийся равномерный поток людей.              Среди которых не было ни намёка на неё.              Здания невзрачней Адаму не попадалось очень давно. Если припомнить, он не раз проходил мимо, но будто не помнил, не обращал внимания, не знал о существовании на этой улице библиотеки. Вывеска нелепо прилеплена на фасаде: буквы тёмные, сливающиеся с цветом камня.              Последней прочитанной им книгой, кажется, был какой-то сборник рассказов о гениальном сыщике, что курил трубку и жил вместе со своим коллегой-врачом в съёмной квартире. Вспомнить бы подробности, но ничего на ум не приходило. Неплохо было бы перечитать как-нибудь на досуге.              Над головой закачались длинные колокольчики, звонко оповещая о новом посетителе.              В библиотеке отчётливо пахло старыми книгами и слабым цветочным ароматом. В пузатом горшке медленно умирала жухлая астра. Лишь на одном лепестке застыл алеющий отпечаток.        — Доброго времени суток, юноша.              Его поприветствовал пожилой мужчина с длинной бородой, сильно тронутой сединой. Впалые глаза искрились вежливостью и радостью от того, что хоть кто-то посетил это Королём забытое место.        — Добрый.              В горле предательски запершило: ни слова больше не выдавить. Адам сощурился. На секунду представил, как Тереза непринуждённо бродит вдоль разнопёрых книжных стендов. Думала ли она, что вот-вот исчезнет бесследно? Да кто о таком думает!        — Книгу выбрать решили? — библиотекарь радушно обвёл помещение костлявой рукой, исполосованной синими венами. — Что душе угодно, на любой вкус. В наличии есть всякие: любовные и комедийные… Вы только скажите, я подберу.        — Нет… Точнее, наверное, не сейчас, — сконфузился парень, мазнув взглядом по прибитой табличке: «Не шуметь». Кто он такой, чтобы уделять этому делу столько внимания? — Да. Детектив… как же там… про сыщика, в общем.              Библиотекарь одарил его снисходительной улыбкой и Адам понял собственную глупость. Неловкость скреблась в груди, но виду он не подал.        — Дык, детективы-то и есть про сыщиков, — морщины в уголках губ собрались в одну, послышалось глухое хихиканье. — Понял-понял. Не расстраивайтесь, бывает! Я уж тоже, знаете, помню-помню, а потом раз, и как ластиком стёрли. Идёмте к столу, поищем что-нибудь для вас.              В галерее телефона машинально открылось последнее сделанное им фото. Чёрно-белые краски вызывали недоумение. Будто всё уже предрешили. Неправильно сложенные слова над весёлой непринуждённой парой друзей. Роковое: «Пропали».        — Скажите, Вы знаете, эту девушку?              Библиотекарь оторвался от мигающего монитора компьютера, даже не взглянул в его сторону, а уже принялся тяжело вздыхать. Ажурный платочек, выуженный из кармана брюк, прошёлся по влажному от пота лбу. Знает, без сомнения.        — Вот оно как… и Вы туда же, — по-старчески вздохнул библиотекарь, хватаясь за облысевшую макушку. Экран компьютера тут же был погашен, в чёрном отражении виднелась белёсая борода. — Полиции всё сказал ещё две недели назад. Повадились, значит, ходить, работать мешать. Чего старика попросту тревожите, никак не пойму.        — Работать, говорите? Не много тут клиентов, — скептически переспросил Адам, оглядываясь. Действительно, ни души: только в дальнем углу слышится тихое шуршание. Может, это всего лишь мыши в деревянных полах. — Но и Вы извините, что беспокою с расспросами. Эту девушку я очень хорошо знаю, и только пару часов назад увидел объявление о её пропаже. Расскажите, что знаете, пожалуйста.              Адама нельзя было назвать человек неучтивым, но он твёрдо решил, что не уйдёт отсюда, пока не узнает правду. В противном случае вежливость его оставит.              Однако библиотекарь и не пытался долго уходить от ответа.        — Была один раз тут. Хотела взять книгу, долго ходила, выбирала, а от помощи отказывалась. Конкретное что-то искала, наверное. Но так ничего не взяла и вышла. Мы даже парой слов не перекинулись, и имя я её узнал от полиции, — библиотекарь шумно сглотнул, отяжелевшее тело опустилось на обитое изумрудным плюшем кресло. — Вот и весь рассказ.        — Полиция сказала: пропала бесследно. Из библиотеки не выходила, на камерах не отображено.        — Камеры на то время отключились из-за перепада электричества. Она вышла именно тогда. Мы уже обсудили этот вопрос со следователем, и он признал мою правоту.              Половицы под ногами скрипнули.        — Удивительное совпадение, не находите?        — Не смотрите на меня, как на подозреваемого, юноша. Какой из меня похититель, в восемьдесят-то лет!              В мире было много удивительных совпадений, хороших и трагичных, но именно сейчас Адам не допускал ни единой мысли, что виной всему стал сумбур. Было похоже, что похищение тщательно спланировано, но кем? Возможно, её подкараулили на выходе, и, захотев ограбить или поиздеваться, убили?              Исключено. Об убийстве и речи быть не может. Тереза однозначно была жива. Без долгих доказательств или объяснений никто и никогда не должен так считать, пока правда не всплывёт наружу.        — У меня есть ещё некоторые вопросы, — захотел продолжить Адам, сунув руки в карманы джинс, набитые невесть чем, даже замёрзшие пальцы не пролезли внутрь. Давно нужно заняться внешним видом.        — Вон, — библиотекарь обречённо кивнул в сторону книжных стеллажей и схватил утреннюю газету, шумно перелистнув тонкую страницу. — Что надо обсуждайте, а я уж тут лишним буду.              Опершись о книжный шкаф, стояла девочка, не старше шестнадцати. Рыжеволосая с бледными фиолетовыми прядями у лица. Кудрявая удивлённо таращилась на мужчину с открытым ртом.              Адам сначала не понял, в чём дело, но счёл нужным подойти. В её больших глазах напрямую читалось искреннее недоумение. Чем мог зацепить такую девчонку их разговор? Разве что удивилась тому, что в этом Королём забытом месте мог кто-то пропасть.        — Здрасьте, — она запрокинула голову вверх, и копна рыжих кудряшек пружинками отскочила от её плеч. Длинные выгоревшие ресницы дрогнули. — Я Эбби.

***

             Мальчика, с которым Терезе предстояло заниматься, звали Колдред. Ему было одиннадцать, но на первый взгляд Тереза дала бы ему все пятнадцать. Достаточно высокий для столь юного возраста, худощавый и очень бледный, как и его мать, с кучерявыми пшеничными волосами. На нём были до смеха широкие коричневые шорты до колен и высокие белые гольфы.              Вопреки ожиданиям, при первом разговоре в присутствии Клариссы, мальчик был очень закрытым и молчаливым. Если Тереза правильно помнила, тогда он только своё имя назвал, а остальное за него тараторила мать. Про уважительное отношение, про его высокое положение и ещё много чего, что Терезе воспрещалось делать и говорить наследнику крупной соледобывающей компании.              Колдред, наверное, стеснялся матери, потому что постоянно отводил большие глаза, когда та смотрела на него. Найти с ним общий язык не должно было составить труда, так как он не перечил и не капризничал, а только кивал в знак согласия.              Ошибка миллион первая — считать, что в прошлом хоть что-то может быть лёгким.              Что поделать, но Колдред отказывался заниматься. Хмурился, закатывал глаза, неся подмышкой учебные книги, одна из которых была по арифметике, и по-детски отнекивался.        — Ты же понимаешь, что тебе нужны эти занятия? Давай попрактикуемся хоть полчаса, идёт? — Мне не хочется, — прозрачно тихо отзывался мальчик, не поднимая кристально голубых глаз. — На «Вы» в следующий раз, иначе придётся пожаловаться.        — Знае… те, — Тереза фыркнула, не веря, что ведётся на детские прихоти. Был у неё один подобный знакомый, до сих пор плеваться хочется. Средневековая вежливость утомляла. — Ваша мать платит мне за занятия, так что не растрачивайте время впустую.        — У нас много денег, времени тоже.              Отговорка, конечно, железная, поспорить тяжело. Только вот настолько явно бездельничать было как-то странно. Учитывая, что никто не контролировал ход занятия, и Тереза оставалась наедине в пустом светлом зале с кичащимся мальчишкой.        — Зачем вы меня тогда нанимали?        — Не знаю, спроси у мамы.              И всё-таки капризный мальчишка.              Вчера Тереза не выдержала и, спустя полчаса непрекращающихся упрашиваний, круто развернулась на пятках, что начищенный до блеска пол противно скрипнул, и, пыхтя, потопала к Клариссе.              В самом деле, она лишь время теряла, словно пыталась сломать неприступную каменную крепость. Ей же должны платить жалование, а как ей будут платить, если работу она не выполняет? Но ничего сказать «золотому мальчику» Тереза не имела право, что, надо сказать, её слегка раздражало. Не привыкла она, чтобы кто-то ставил себя выше других только из-за благородной крови.              Так делали хизуру, но с теми в далёком будущем Тереза дел не имела и лишь слышала рассказы других.        —… и Вы могли, не знаю, как-нибудь повлиять на него? Может, поговорите с Колдредом и объясните, что ему необходимо заниматься, — предложила Тереза, стоя в дверях небольшой комнаты у лестницы, служившей, по всей видимости, кабинетом.              На стенах висели красочные пейзажи, чаще с изображением цветочных полей и лугов, в углу стоял книжный шкаф, пестрящий разнообразными толстыми и тонкими корешками. За письменным деревянным столом у распахнутого настежь окна сидела Кларисса, нацепив очки с золотистой цепочкой на нос.              Вздохнув, госпожа Браухич устало подняла голову, со стуком положив перьевую ручку на стол.        — Тереза, я понимаю, что Вы у нас недавно и ещё не до конца поняли свои обязанности в этом доме, — дежурная улыбка съехала, как только строгий голос коснулся слуха девушки. Тереза напряглась, последнее раз чувствуя подобное, когда сбежала с уроков вместе с Брайаном на концерт приезжавшей группы, а после их вызвали к директору, — но я ожидала от Вас большего, считая более сообразительной девушкой, что так уверенно заявила о себе на собеседовании.              Тереза выпучила глаза, не находя слов. Кларисса, словно того и ожидая, демонстративно приложила ладони к глазам и потёрла большими пальцами виски. И Этвуд вдруг стало… стыдно? Да, Святая Мария, за что? Если ребёнок напрочь отказывался от занятий, а ему слово не скажи, ведь он голубых кровей!        — До Вас с Колдредом занимался не один учитель, но, как видите, на их месте сейчас Вы. Догадаетесь, почему?              О, возможно, проблема не в учителях?              Тереза вовремя прикусила язык.              Взгляд опустился в пол, прожигая дыру в узорчатом бардовом ковре. Но негодование никуда не ушло, и, если бы Тереза себя не одёрнула, высказала бы возмущение без зазрения совести. Но вместо этого, поджав губы, кивнула.        — Вот и хорошо. В конце недели я проверю, каковы Ваши успехи. Не разочаруйте меня, Тереза, — Тонкие пальцы сомкнулись на белом ажурном воротничке, поправляя жемчужную пуговку. — Первый и последний раз предупреждаю: не врывайтесь в мой кабинет без спроса. За подобные проступки Вас следует наказать.        — Знаете, что?              Тереза не могла унять бушующую неистовство внутри. Набрала побольше воздуха, преисполненная уверенности, собралась уже «душевно» поболтать.        — Что? — с вызовом переспросила Кларисса, лукаво ухмыляясь, но при этом не теряя в лице отстранённости. Откинулась на спинку обитого красным бархатом стула, скрещивая худые руки на груди.              Воздух между ними накалился до того, что заблестел вспыхнувшими искорками. Или это у Терезы галлюцинации от недоедания.              Сколько не пыхти, а Этвуд, не хотя, нутром ощущала превосходство этой женщины над собой. Её статус был чуть ли не написан на её высоком лбу.        — А ничего! — бойко сказала девушка, вздёрнув нос повыше, и с оставшейся гордостью попятилась к выходу. — Прошу прощения за беспокойство!        — Хорошо, что Вы не пересекли хрупкую черту между нами, — надменно заметила Кларисса, будто специально подливала масло в огонь. — Не забывайте, что Вы не более чем прислуга в этом доме.              Вместо ответа Тереза захлопнула за собой деревянную дверь, что та чуть не слетела с петель. Она будет твердить себе, что всему виной сквозняк, а не её бессилие перед высокомерной аристократкой.              Взгляд скосился на винтовую лестницу, ведущую на второй этаж. Ни разу она не видела, чтобы кто-нибудь, кроме старого слуги и госпожи Браухич, поднимался по ней. У добродушной кухарки, которая, к слову, читать умела кое-как, а писать и вовсе нет, хотя Этвуд заверяли в обратном, девушка ещё в первый день выяснила, что хозяин дома проводит дни именно на втором этаже в своей спальне. Говорили, что он сильно болел и поэтому не спускался даже на обед в столовую.              К разочарованию Терезы, это всё, что ей удалось выяснить. «Леви это не понравится» — думала она, после очередной неудачной попытки прошмыгнуть наверх. Каждый раз старый слуга, как персональный «лестничный охранник», оказывался в самое неподходящее время.       

Леви-Разведкорпус-Эрвин-проблемы.

             Цепочка складывалась по велению высшей силы, не оставляя никакого желания искать лишних встреч. Но раз уж Антуану с его шайкой невесть кого нужен был Эрен, она с превеликим удовольствием отправит того в легион смертников. В некоторых газетных сводках Разведку окрестили именно так.              И вот, снова, когда она проходила мимо лестницы к хореографическому залу, где оставила читающего мальчика, старый слуга вырос, словно из-под земли.        — Слышал-с ваш разговор с госпожой. Негоже разговаривать в таком тоне с ней, девушка!              Перспектива высказываться этому странному седовласому мужчине ей не нравилась. Но и других у неё не было, а в тяжёлые времена и чурбан станет хорошим слушателем.        — Да что она от меня хочет, не понимаю! — возмутилась Тереза, но уже с меньшим энтузиазмом. — Как только я начинаю разговаривать с её сыном, он затыкает меня и не реагирует. Не насильно же мне его заставлять.        — Ну-с, насильно не положено. С господами-то, — он задумался, почёсывая седые усы под носом.        — Вот и я говорю, что не положено. А она с ним даже поговорить не может!        — Госпожа очень занята своими делами, — он вздохнул и нервно посмотрел в сторону плотно затворенной двери. Боялся, что его услышат, поэтому перешёл практически на шёпот: — Из-за болезни господина на её хрупкие плечи легли все дела компании. Она много работает, дай ей сил Великая Сина!              Может, Сина и Терезе чуток поможет? Всё-таки она пару месяцев строила из себя примерную монашку, молясь о её крепости. Где благодарности в виде четырёхлистного клевера, который пульнёт её обратно в двадцать первый век? Ах-да, в таком случае, ей следовало бы молиться мрачным библиотекаршам.        — Работает, может быть, и много, но загружать непонятной работой меня ей зачем? Поиздеваться?        — Маленький господин, — слуга вдруг растаял на глазах, произнеся эти слова с небывалой нежностью, — хороший человек, хоть и не разговорчивый. По правде говоря, раньше он был совсем другим… — мужчина неожиданно хлопнул себя по лбу, что Тереза слегка вздрогнула. — Много же я болтаю с тобой.        — Дай угадаю: не положено?        — Конечно, не положено! У меня дел невпроворот, чтобы время с наглыми девушками разбазаривать.              Слуга продолжал причитать, махая карманными старыми часами перед её носом, а потом и вовсе запрыгал по ступенькам, как игрушка-попрыгунчик, на второй этаж, куда ей путь отрезан.              Тереза, нехотя, поплелась в сторону хореографического зала. К её разочарованию, Колдред остался сидеть ровно на том же месте, что и полчаса назад: на подоконнике с самым серьёзным видом читал что-то, облокотившись на окно и свесив правую ногу.        — Не скучно тебе было без меня? — Тереза смягчилась, подходя ближе, усаживаясь на кругленькую табуретку у закрытого фортепиано. Колдред оторвался от книги всего на пару мгновений, чтобы многозначительно взглянуть на неё с нескрываемым укором. — «Вам». Не скучно ли было Вам, совсем из головы вылетело.              Хотелось докинуть едкое «Ваше высочество», но она вовремя себя одёрнула. За собой стала замечать, что это происходило всё чаще. В самом деле, перед ней ребёнок.        — Что, твой план провалился? — мальчик тихонько хмыкнул, слишком похоже на мать, на что Тереза закатила глаза, зарываясь пальцами в тёмные волосы.        — Она сказала, что в конце недели посмотрит, чему Вы научились. Поэтому, прошу, давайте хоть что-то сделаем.              Колдред снова поднял голову, внимательно разглядывая её раздосадованное выражение лица, и Терезе даже показалось, что в нём проснулась совесть. Или страх перед матерью. Хоть что-то, что заставило бы его её слушать.        — Не хочу, — скривился, будто целый лимон вместе с кожурой разжевал. Все надежды разбились морской пеной о неприступные скалы. — Лучше почитаю, а ты бы не тратила время — мама всё равно тебя скоро выгонит.              Терезу пробило на нервный тик. Аристократов не учат уважению к старшим? Видимо, преподаватели этикета у него чаи гоняли вместо учёбы.        — С чего бы?        — Потому что я не хочу танцевать. Может, после тебя она это наконец осознает.       Тереза недовольно цыкнула, уперев руки в бока. Тугая шнуровка давила на рёбра. Вот оно что: Колдред хотел таким образом сказать матери о своих желаниях. Дерьмовый способ, на сто процентов. Будь на её месте кто-то другой — пожалуйста, но вот собственное увольнение в её планы явно не входило.              Поэтому Терезе нужно будет непременно найти подход к Колдреду за эти три дня и научить чему-нибудь, чтобы не опозориться перед Клариссой. В конце концов, Тереза ненавидела, когда её недооценивают. Она костьми ляжет, чтобы доказать, что это ваше средневековье — ничто перед ней.              За окном желтели высокие клёны, доносились негромкие голоса, ржание лошадей и лай собак. Завтра ей предстояло вновь встретиться с Леви, а она совершенно не знала, для чего. Он ждал от неё новостей, чего-то важного, но ожидания с треском не оправдаются, потому что даже в рядовых вещах жизнь Терезы не могла течь спокойно.              Тереза уже не знала, на что разорваться, чтобы перестать быть бесполезной тушкой. Ради этой работы вечерами она разучивала по старым книгам те танцы, что не знала ранее — гавот и ряд других, не менее красивых — только толку то, когда заниматься отказываются.              Танцуя почти ночью с одной лишь крохотной восковой свечой, чтобы её никто не видел и не принял на сумасшедшую, Тереза находила своё успокоение. Это помогало не терять ориентира в хаосе прошлого.              «Семейка была престранной, кого ни возьми. Тараканов у них полно», — твёрдо решила она, осторожно проходя по белым клавишам фортепиано.              К ней ни с того, ни с сего пришла ещё одна мысль. А правильно ли она поступала? Если брать всё в целом, то Эрен, может, должен остаться у Военной Полиции? А Тереза сейчас искривит ход истории и убьёт целое человечество? Усмехнулась. С трудом верилось, что ей приходится мыслить в таких масштабах.              Как же там называется? Эффект бабочки, точно. И сколько таких бабочек успело передохнуть рядом с ней?              Тереза ещё раз взглянула на шумно перелистывающего сразу по несколько страниц Колдреда. Правильно или нет, но с этим мальчишкой она разберётся. Это уже дело принципа. Кого-то он ей напоминал. Кого-то слегка раздражающего, но до того знакомого, что сердце больно сжималось в груди.       

***

             Погода в пятницу была приятной. Долгая прогулка к работе, обычно ненавистная, сегодня вызывала необыкновенную лёгкость в теле. Запах утренней свежести приятно охлаждал лёгкие. Обычно бессвязное чириканье редких воробьёв, кружащих у дорог в поисках завалявшихся между каменной кладкой крошек, теперь складывалось в незамысловатую мелодию.              В общем, бывали такие дни, когда человек нутром чувствовал, что проведёт этот день в отличном расположении духа.              Зайдя в дом, Тереза по привычке поздоровалась с поджидавшим её слугой, бывшего, как ей показалось, мрачнее обычного, и прошла в хореографический зал. Ещё пустой и не тронутый чужим присутствием, он будет в её распоряжении целый час до того, как тут очутится Колдред.              Большие зеркала были обрамлены золотыми рамами с искусной отделкой, позади висели интересные витиеватые подсвечники, блестели ещё больше с ласкающими их несмелыми солнечными лучами.              Как бы тяжело ей не приходилось, это место её до невозможности привлекало. Тереза не понимала, как в таком светлом месте можно не любить танцевать? Оно же буквально создано, чтобы вдохновлять его обитателей на нежные и чувственные вальсы. Выступать в этом зале, пропитанным другой, лишённой пластикового привкуса эпохой, раньше было несбыточной детской мечтой.              В отражении особенно большого зеркала плавно отрабатывала балетные позиции совсем другая Тереза Этвуд, с которой за пару месяцев произошло столько, сколько не происходило за всю её жизнь. Розовые губы почему-то растянулись в улыбке. Знал бы кто, что она очутилась в прошлом, наверняка бы почерпнул пару идей для фантастического фильма. И уж точно в начальных титрах бы не мелькнуло «основано на реальных событиях».              Вчера вечером она допоздна практиковала злосчастный гавот, а теперь, стоя в центре сияющего роскошью зала в огромном особняке аристократической семьи, ей не терпелось повторить от начала и до конца череду маленьких прыжков и поворотов, пусть и лишь под счёт.              Прикрыла глаза. Тело слегка покалывало, готовясь к моменту, как оно покажет всю свою лёгкость и мастерство. Приглушённый треск горевших дров в печке слился с ровным глубоким дыханием. Корпус чуть в сторону, рука держалась в воздухе, будто ища поддержки в невидимом партнёре.              Первая очередь коротких подскоков сопроводился глубоким облегчённым вздохом. Спина, безупречно прямая, пульсировала напряжением в лопатки.        — Прошу прощения.              От неожиданности Тереза подпрыгнула сильнее нужного, едва удержавшись, чтобы не вскрикнуть. Растерянный взгляд метнулся к дверям, где, облокотившись на побеленную стену, стоял старый слуга. Он держал в руках влажный нагрудный платок с вышитой буквой «Б», который неизменно носил в кармане пиджака.        — Красиво танцуете.              Тереза всё так же растерянно кивнула, выдавливая из себя слабую улыбку. Неожиданное появление зрителя вызвало смешанные чувства. Хорошо, что она не решилась на брейк-данс, иначе кто-то бы точно вызвал психушку.        — Спасибо.        — Гавот — не очень сложный танец. Но чтобы станцевать его с чувством-с, нужно потрудиться.        — Я выучила его вчера, — Тереза поправила не очень туго затянутый на груди чёрный корсет. Слуга удивлённо выпучил маленькие глаза-прогоревшие угли, и та поспешила добавить, прижимая указательный палец к губам. — Но это будет нашим секретом. А если кто спросит, буду всё отрицать.              Слуга гулко рассмеялся, потирая серую щётку усов.        — Вам нравится танцевать?              Тереза пожала плечами. Сколько раз она слышала этот вопрос от самых разных людей, и всегда отвечала одно и то же, не сомневаясь ни разу:        — Да.        — Почему?        — Это не передать словами… — она слегка нахмурилась, глядя на своё отражение в зеркале. Появился неясный трепет, — просто нравится. Помогает расслабиться и забыть о проблемах. Не представляю себе другой жизни, без танцев.        — По Вам видно, — слуга задумчиво смотрел в окно, и его профиль ясно выделялся на фоне едких белых стен. — Когда-то занятия проходили совсем по-другому. И музыка играла во всю, кажется, не один час. До болезни господина танцевали здесь чаще.              Всего какой-то час понадобился, чтобы небо затянулось серыми тучами, сделалось пасмурным и холодным, не пропуская ни слабенького лучика. Болезнь Талониуса Браухича отразилась на этом доме и его жителях печальным образом. По лицу, покрытому глубокими старческими морщинами, можно было судить, насколько он жалел своих господ. Ударившись в воспоминания, слуга, кажется, вовсе забыл, что в зале есть ещё кто-то.              Он даже не успел что-либо возразить, как Тереза ухватила его за рукав недавно заштопанного серого пиджака, прямо за заплатку, и потянула за собой, усаживая за громоздкое, отливающее тёмно-синим блеском, фортепиано.        — Сыграйте что-нибудь, — с губ слетела беззаботная просьба. Внезапное, но очень-очень сильное желание. — Вы же уже делали это на собеседовании.              Слуга подскочил на месте, упрямо замахав головой, подняв руки, словно не желая касаться музыкального инструмента. Терезе вдруг отчаянно захотелось услышать мягкий перебор клавиш и увидеть, как при этом поменяется сам слуга. Как после этого преобразится хореографический зал? А может, она увидит что-то иное в целом доме.        — Да что Вы! Да как же-ж можно! А ежели увидят? Нет-нет, у меня и дел много!        — Всего пара минут, — Тереза тактично надавила на ссутулившиеся плечи, не давая старому слуге встать. — Вам же хочется.        — Госпожа же услышит! Не положено-с!        — Да забудьте Вы, что там не положено-с! — беззлобно передразнила. — Это будет ещё один наш маленький секрет! Я же вижу, что Вы сами этого хотите, так почему нет?!              Несмелый искушённый взгляд упал на закрытую крышку инструмента, а сухая жилистая рука, покрытая пигментными пятнами, бережно прошлась вдоль неё, смахивая осевшие пылинки. Кончики пальцев едва заметно дрожали.        — Гавот… хотите? — слуга громко сглотнул и открыл крышку инструмента. В комнате стало ещё светлее от вида белоснежных длинных клавиш.        — Отложим гавот до лучших времён, — Тереза демонстративно махнула рукой, уперев другую в бок. — Сыграйте что-нибудь своё.        — Как так «своё»?        — А вот так. Не гавот и не пассакалию. Я уверена, что есть такая мелодия, которая Вам просто нравится, но она не относится ни к одному известному танцу.        — Да разве ж… можно?        — Со мной, почему нет? — Тереза ободряюще зааплодировала, от чего старый слуга смутился, прижимая тыльную сторону ладони к вспыхнувшей румянцем щеке. — А я что-нибудь станцую под неё.              Тереза встала в центр зала в первую балетную позицию. Свела ноги так, чтобы пятки соприкасались, а развёрнутые стопы встали перпендикулярно туловищу. Для неё было настоящей загадкой, какая музыка зазвучит под началом старого слуги, но ей нравилось подобное чувство неизвестности. Немного таинственное и очаровательное, заставляло придумывать в голове, как быстрые комбинации, так и медленные лирические.              Мелодия вышла средней по скорости. Зазвучала без особых звучных акцентов, подобно журчащему ручейку, заставляло тело млеть с каждым аккордом.              Изначально, Тереза не думала, что станет отходить от принятого здесь стиля, но почему, собственно, не отбросить из головы кучи сковывающих правил? Они оба нарушали общепринятый порядок одной этой музыкой, куда уж больше, наверняка думалось слуге.              Тереза выбрала направление контемп. Главная задача исполнителей данного танца — показать определенную эмоцию, передать её зрителям, заставить их задуматься о замысле, об идее, которая крылась за чередой движений. Конечно, не стоило уж совсем выходить за рамки, чтобы не шокировать слугу.              Входная дверь глухо хлопнула, оповещая о гостях, но никто из них не обратил на это особого внимания.              Тереза изящно повернулась, выкинув правую ногу вперёд. Руки мягко поплыли за спину, распускаясь лебедиными крыльями, переместились выше, резко упали вниз. Затем выпад — сладостное предчувствие чиркнуло спичку — череда из трёх поворотов, от которых перехватило дыхание.              Хвост ударил в лицо, отрезвляя разум.              Колено согнулось, прижалось к груди. Спина выгнулась назад, и туловище пушинкой подпрыгнуло, бесшумно приземляясь так, что тело плавно легло на пол, точно поломанная кукла, но почти сразу вновь поднялось с протянутыми к невидимому спасителю руками.              Играйте фальшиво или чисто, плохо или хорошо, знакомо или нет, но танец будет безупречен. Каждый, как контрольный на важных пробах. Каждый, как последний в её жизни.              Па-па-па — слышатся высокие, правые клавиши. Сбившийся ритм дыхания дополняет ноты.              Терезе слышатся в их звучании шелест голубых колокольчиков, и она так же непринуждённо изгибает полукругом спину, словно та нагретый воск, мягкая земля под ногами проминается под ногами.              Тум-м-м тум-м-м — вторят низкие, тяжёлые. Придавая музыке серьёзности, не отправляя слушателей в ванильный розовый мир.              И её движения становятся отрывистее, шаги чётче и смелее, будто сломанная кукла перестала считать себя сломанной. Голова запрокидывается назад — голубые колокольчики достают высокого небесного купола — но сама она падает на колени не в силах больше двигаться.              Последние аккорды вышли долгими, протяжными, словно музыка не хотела заканчиваться, а когда стихла, Тереза заметила на себе внимательный поражённый взгляд.        — Хорошо вышло! Вы отлично играете!              До слуги не сразу дошёл смысл сказанных слов, и он ещё некоторое время пялился на её взбудораженную фигуру, что Тереза даже подумала, что её в чём-то осуждают. Но она ошиблась.        — Никогда не видел, чтобы так двигались. Странно как-то. Но в такт. Как же Вы смогли так станцевать, если слышали мелодию впервые?        — Не знаю, — Тереза пожала плечами, поправляя задравшееся по колено бордовое платье. — Просто музыка сама вела меня, вот и получилось. Всё благодаря Вам.              Краем глаза заметила — хотя едва она повернула голову, слуга сам отвернулся — что его глаза ярко блеснули благодарностью и… нет, точно показалось.        — Вы не похожи на прежних учителей, Тереза, — она вскинула брови в удивлении, слыша впервые, как он назвал её по имени. — Может, с Вашим подходом, и маленький господин изменится…        — Вы о Колдреде?              Его имя отозвалось в слуге появлением непонятной спешки. Спохватившись, вдруг вскочил со стула, стукнув каблуками грубо сшитых туфель о лакированный пол, приобрёл отстранённый вид, будто и не было недавно прожитых минут.        — Позову маленького господина, что-то он задерживается. Не положено-с.              Тереза наклонила голову чуть в бок, не переставая улыбаться, пока слуга бережно закрывал тёмную крышку фортепиано, стараясь не допустить ни звука, готовый придавить до разящей боли пальцы, лишь бы не слышать громкого хлопка инструмента.              Пустота снова поглотила зал, добралась до высоких потолков, раскачивая лёгким сквозняком чёрную люстру с канделябрами и потушенными, поплывшими воском, свечами.              Всего через пару минут из умиротворённого состояния Терезу вывел басистый мужской рёв. Голос был не знаком, но сквозившая в нём ярость была очевидна, поэтому любопытство подтолкнуло её выглянуть в поисках разъярённого незнакомца.              Дверь в кабинет госпожи Браухич была настежь отворена, позволяя увидеть двоих спорящих между собой людей, включая саму хозяйку особняка. Второй же — мужчина средних лет с морщинистым лбом и чёрным усом над губой. На макушке сияла лысина, хоть ближе к затылку редкие жидкие волосы и закрывали короткую шею. Он был схож с разозлённой фурией, загнавшей жертву в угол.        — Ты хоть понимаешь, что творишь?! — не стесняясь, орал незнакомый мужчина так грозно, что Тереза на подсознательном уровне почувствовала, что перед ней ещё один высокопоставленный человек. — Дай мне пройти, живо! Кто ты такая, чтобы перечить?!        — Я жена своего мужа! — в ответ раздражённо воскликнула Кларисса, всеми силами стараясь держаться наравне с мужчиной. Но Тереза заметила, как она, прежде гордая и спокойная, сжалась, стоя перед ним. — И прошу немедленно удалиться Вас и не появляться более в этом поместье без приглашения!        — Я не уйду, пока не получу встречи с Браухичем! Дело государственной важности! Плевать мне, в каком он там состоянии валяется! Живо, я сказал!              Тереза изумлённо выпучила глаза, глядя на эту перепалку со стороны. Если бы стены не были из прочного камня, наверняка бы содрогнулись от этой странной ссоры. Вмешиваться в их разговор было равносильно самоубийству. А если уж увидят кого, пребывая в такой ярости, то прихлопнут на месте, как сошку.              … но.              Всего одно действие. Звонкий шлепок зазвенел в её голове, словно церковный колокол. Мужчина стоял с поднятой на уровне головы рукой. Раскрытая ладонь, Тереза была уверена, покраснела. Кларисса упала спиной на книжный шкаф, что несколько книг тут же обрушились подле неё, падая корешками вниз.              Тереза сама сообразить не успела, как очутилась перед пылающим гневом мужчиной и как встала перед Клариссой, загораживая госпожу Браухич собой.              Ах. Ох.              Не озвученные слова заполняли комнату.              Но гнева в ней было больше. — Что Вы себе позволяете?! — на одном дыхании выпалила она, не отводя глаз от чужих, налитых кровью. — Кто Вы такой, чтобы бить женщину?!              Незнакомец кипел на месте, а присутствие третьего человека в кабинете подействовало на него, как красная тряпка на быка. Ноздри широко раздувались, нервно дёргалась бровь.        — Это ты кто такая, чтобы вмешиваться в хозяйские дела! — он взревел, сжимая поднятую ладонь в кулак, что на нём проступили голубые паутины. — Отойди немедленно, мерзавка!        — Как Вы посмели её ударить?! — по телу прошлась волна дрожи, словно то билось в лихорадке. Но отступать Тереза даже не думала. — Вам сказали убираться прочь, так убирайтесь!              Преисполненная злостью фраза негласно становится приказом. Приказом из уст обычной Терезы.              О пол треснулась ещё одна книга. Показалось, что позади будто обрушилась целая крыша. Гитарная струна между ними неумолимо натягивалась до предела.        — Тереза, перестаньте и уходите быстро, — вкрадчиво прошептали сзади, но голос надломился на полуслове, заставив ноги врасти в твёрдый пол.              Незнакомец всё больше напоминал разъярённого зверя.        — Как ты смеешь?! Ты хоть знаешь, кто я?!              Он стоял спиной к дверному проёму, в котором тотчас показались до смерти напуганные головы кухарок, оставивших свои дела. Вместе с ними подоспел и старый слуга, выглядевший не лучше.        — Сэр, прошу Вас удалиться из этого дома! — стуча зубами, не слишком уверенно проговорил последний, сминая рукав длинного пиджака.        — Вы ещё кто?! — закричал на них мужчина, становясь вполоборота. Тереза мельком взглянула на Клариссу, безуспешно старавшуюся подняться с пола. Из её носа брызнула алая струйка крови. Ну всё. Срать ей, кто этот мужлан такой. — С каких пор в доме командует прислуга?! Чего вы здесь столпились?! А ну — вон!              Громко топнул ногой. Пряжка ремня коротко звякнула, разнося этот звук по всему кабинету, и угрожающе сделал шаг вперёд, остановившись у самого её носа. Тереза стиснула челюсть, не шелохнувшись. Из коридора донеслись испуганные вздохи и перешёптывания, а слуга побледнел до мертвецкого состояния, уйдя в зеленоватый оттенок нагрудного платка.              Незнакомец неожиданно замахнулся широкой ладонью на неё, и тогда с Терезы будто сбросили тяжёлые оковы. Рефлексы, инстинкты, требующие от тела сопротивления.              Она резко толкнула мужчину в грудь, на что тот от неожиданности шагнул обратно. Руки на мгновенье парализовала почти физическая боль, но момент не должен быть упущен.              Затем ещё и ещё. Не обращая внимания на готовую в любой момент ударить «лапищу», Тереза силой вытолкала разъярённого мужчину из кабинета в просторный коридор, наполненный переполошёнными слугами.              Незнакомец замялся. Жадно хватая ртом воздух, крутил головой в поисках хоть какой поддержки.        — Хочешь пожалеть об этом? — ядовито прошептал он, сузив блестящие гневом глаза. — Ты пожалеешь! Обязательно пожалеешь! У тебя нет права прикасаться ко мне, ясно?!        — Не Вы меня нанимали и командовать мной тоже не Вы будете! — кричала так, что голос почти срывался на хрип. — А теперь уходите, сейчас же!              Мысли метались, ускользали. Тереза не могла закончить ни одну из них, теряя на полпути.              Мгновенья, в которые незнакомец молчал, оказались наиболее тревожными. Багровое лицо не отворачивалось, продолжая испепелять её взглядом.              Мужчина ничего не сказал — дверь оглушительно хлопнула. Картина на стене в позолоченной раме рухнула вслед за книгами. Острый угол пробил ковровый ворс. Он с грохотом сбежал с крыльца, и звуки стихли.              Наступила тишина.              Никто не мог до конца осознать всё, что произошло в последние несколько минут, и только молча стоял, таращась за содрогнувшуюся дверь.              Женский слабый стон разнёсся по кабинету.              Тереза подскочила к ослабевшей женщине и помогла той подняться. Усадив её в мягкое кресло, нащупала первую попавшуюся тряпку в кармане, кажется, служившей некогда лоскутом старой наволочки, что раздавали в бараках, осторожно приложила её к набухающему носу Клариссы, дрожащей точно от дикого холода.        — Принесите аптечку, быстро! И валерьянку. Или травы, — перепуганные слуги не шелохнулись на её просьбу, тогда Тереза нахмурилась, выругавшись про себя всеми известными словами, прикрикнула: — Не стойте столбом! В конце концов сделайте успокаивающий чай!              Призывный голос оживил кухарок, и те помчались на кухню со всех ног, наступая друг другу на волочившиеся подолы платьев. Слуга же, схватившись за голову, убежал за аптечкой, если она вообще была дома.        — Не стоило Вам вмешиваться в это… — застонав, пролепетала Кларисса, затуманенными глазами пытаясь сфокусироваться на лице девушки.        — Уж извините, но он поднял на вас руку. Скажите спасибо, что мы не сцепились прямо в Вашем кабинете, — Тереза уже была готова и к такому варианту событий, правда, не знала, чем это могло кончиться. Колотившееся в груди сердце вот-вот порвёт шнуровку корсета. Запредельная доза адреналина ударила в голову и подбивала говорить особенно резво. — Кто это был?        — Лобов, — выплюнула Кларисса, поджав губы. — Николай. Один из членов парламента, работающий с моим мужем. Пренеприятный человек.        — Мудак он, — поддакнула Тереза, но под меняющимся взглядом Браухич, буркнула: — Извините.        — Тереза, вот скажите, — женщина еле слышно застонала и попыталась подняться, но Тереза тут же усадила её обратно. Кларисса стала причитать и тем самым сбивать и так плохо соображающую Терезу от дела. Пальцы крутились у шеи женщины в попытке расстегнуть верхнюю пуговицу блузки, — неужели Вам вообще не знакомы правила приличия? Какие непристойности в моём присутствии! Как только я Вас работу приняла…        — Хотите сказать, что я должна была спокойно смотреть на то, что он сделал? Будь он хоть королём, поднимать руку на женщину — бесстыдство!        — Ну, уж про короля лишнего сболтнули, — тихо усмехнулась Кларисса. —Меня-то защитит положение, а Вас…              Тереза с долей равнодушия махнула рукой. А то она раньше не сталкивалась вот с подобными «Лобовыми».        — Не убьёт же он меня.        — Я бы его не недооценивала, — по спине сам собою прошёлся могильный холодок. Холст, обрамлённый золотом, разорвался почти пополам с треском. —Лобов не отягощён совестью.              То есть Тереза нажила ещё одну проблему, сама того не подозревая? Хоть особого страха перед напыщенным крикливым мужчиной она не испытывала в силу своего незнания, обретать новых врагов в данных обстоятельствах совсем не желательно.        — Чего он хотел? — осторожно поинтересовалась Тереза, как бы между прочим, предчувствуя, каким будет ответ.              Миссис Браухич было напряглась, приосанилась, но в следующую секунду окончательно обмякла, оттягивая высокий ворот белой рубашки.        — Чтобы мой муж согласовал приговор об этом… как его, мальчике-титане.        — Да, я что-то слышала про него, — Тереза старательно делала вид, что пребывает в глубоких раздумьях, вспоминая про некоего, совершенно не знакомого лично ей, титана. Шок Браухич был ей на руку — она стала более разговорчивой. — А он, в смысле, Ваш муж, не может подписать?        — Он болен. Я всё сказала этим коршунам ещё месяц назад, а они ведут себя неподобающе по отношению к нашей семье!              Хрупкий кулачок опустился на деревянный стол, от чего чернильница скакнула вверх, разливая мелкие тёмные капельки по кипе разложенных желтоватых бумаг рядом. Взгляд чисто случайно зацепился за один из них. Привлекала внимание изогнутая витиеватая красная печать с изображением оленя. В голове всё ещё творилась каша, но она отчётливо выцепила слово, подчёркнутое несколько раз. «Завещание».              Кларисса заметно оживилась, накрывая мягкой ладонью дальнейший текст, смахнула листок под груду остальных, под самый низ. Секунды хватило Терезе глаза в глаза, чтобы заметить новую волну волнения в женщине. Потому Этвуд поспешила притвориться, что её обеспокоили разлитые чернила, и она принялась утирать их скомканным листом, без дела лежавшим на столе.              Старый слуга, ещё не отошедший от потрясения, чуть растрёпанный и взвинченный, ворвался в кабинет с маленьким жёлтым пузырьком в руках. Откупорив крышку, воздух наполнился едким запахом одеколона, который он поспешил поднести к носу Браухич.        — Думаю, поздновато для потери сознания, — Тереза вздохнула, мягко похлопав его по плечу. — Но на затылке есть небольшая ссадина, поэтому одеколоном лучше обработать её, чтобы не допустить заражения.              Слуга несмело кивнул, смачивая кусочек ватки, окрашивая ту в бледно-жёлтый. Теперь Тереза почувствовала небывалую усталость в ногах, руках и рёбрах, саднивших, точно в них били солдатскими башмаками.        — Мама?! Ма-а-ам!              Детский мальчишеский голос эхом разнёсся по особняку, подействовавший на Клариссу лучше всякого нашатыря. Она до ноющей боли вцепилась Терезе в плечо и яростно зашептала:        — Уведите Колдреда сейчас же! Он не должен видеть меня в таком состоянии! — её тело затряслось с новой силой, что слуга тотчас принялся размахивать перед ней носовым платком, заставляя выбившиеся из причёски светлые пряди колыхаться, точно поспевшая рожь в поле. — И этот беспорядок… кошмар! Какой кошмар! Нельзя-нельзя!        — Хорошо-хорошо, только успокойтесь, — поспешила заверить Тереза и обратилась к слуге, шепнув у самого уха. — Ей нужно прилечь и отдохнуть.              Колдред стоял в непонимании около винтовой лестницы и выглядел потерявшимся ребёнком средь холодного каменного лабиринта особняка. Тереза улыбнулась ему так, что скулы свело моментально, отвела его в хореографический зал, пока мальчик не до конца понял, в чём дело.        — Я слышал крики, — пытаясь высмотреть за её фигурой хоть что-то, пролепетал Колдред и чуть было не выронил из рук очередную книгу в тёмно-зелёном переплёте с надписью: «Как Сина считать училась». Странноватое название для детской сказки, хотя не Терезе судить о странностях. — Что там произошло?        — Крысы, — отозвалась Тереза. — Целое полчище голодных, страшных крыс в кабинете Вашей матери. Вот она и испугалась.        — Не ври, — обиженно надул бледные губы мальчик. — Я слышал, как кричал мужчина.        — Так это слуга. Они с мамой поспорили, мол, откуда крысы взялись в доме, — тут же нашлась она и легонько подтолкнула его прочь от тяжёлой двери. — Не о чем волноваться.              Неясно было, устроила ли такая легенда Колдреда, но тот поуспокоился.        — Приступим к занятию?        — Не-а. Я лучше почитаю.        — Как и вчера, и позавчера. Не надоело?              Время шло, проблемы с места не двигались.        — Так не пойдёт, — Тереза, легко подпрыгнув, оказалась на свободном краю подоконника. Колдред по-детски открыл рот, желая возразить, но она только громко цыкнула. — Рассказывай уже, почему не хочешь заниматься?              Мальчик только недовольно фыркнул, всем своим видом показывая своё пренебрежение. Дети зачастую закрываются в себе, когда не получают внимания со стороны близких. Что-ж, Тереза не годится ни в сёстры, ни в матери, но по крайней мере хочет понять причину столь резких и уверенных отнекиваний.        — Просто не хочу.        — Передо мной великий нехочуха, значит. Хорошо, — Тереза крепко прищурилась, наклоняясь к мальчику. Работа есть работа, и её надо выполнять. — Разве в твоих книгах не пишут о том, что просто так ничего не бывает?        — Пишут. Там ещё много что интересного пишут, — неожиданно согласился, поднеся указательный палец ко рту, затем шумно перелистнул страницу, пытаясь скопировать манеры взрослого. Тереза не смогла сдержать смешок, и вся его напыщенность в миг улетучилась. — Эй, чего смеёшься?!        — Да так, — туманный ответ привлёк ещё больше детского внимания. Каким бы аристократом он не был, перед ней ребёнок. Это было ей на руку. — Может, Вы просто не умеете танцевать, м? Всё-таки в вашем возрасте не каждый способен хорошо двигаться.              Как ни старалась, а Тереза не могла рассмотреть в Колдреде того аристократа, образ которого витал в этом доме. Он был одиннадцатилетним мальчиком и не больше. Сословные разделения ей были до того чужды, что видя, лилейное отношение слуги к госпоже, её передёргивало. Может, о том и речь. И мальчику нужно, наоборот, напомнить, что он его детство должно быть беззаботным и счастливым. — Что?! Вообще-то я танцую очень хорошо!        — Да-а-а-а? — с наслаждением протянула гласную, прикрыв рот рукой. — И кто же такое сказал?        — Папа! — выпалил Колдред и пугливо смолк, будто слово случайно слетело с языка.              Детские глаза вмиг приобрели все оттенки серости. Он отвёл взгляд к окну, через мутное запотевшее стекло которого открывался вид на разноцветные треугольные крыши. Густой дым валил из нескольких дымоходов, пачкая чистое незапятнанное небо.              Это было оно. Неосторожно сказанное на эмоциях, тревожащее, не дающее покоя. Всё же дело было в отце.        — Что-ж, тогда я не могу не верить. Твой папа должен хорошо разбираться в танцах.        — Он часто со мной занимался.        — Сам? Он ведь занимает довольно высокое положение.        — Я знаю, кто мой отец, — детский пальчик заскользил по запотевшему стеклу, выводя спирали. — Но у него всегда было время. Мы даже играли во дворе в…        —… во что?        — Неважно.              Колдреду было тяжело говорить. Самое интересное, он ведь сам хотел с кем-то поделиться радостными воспоминаниями, просто не решался, останавливая себя на полуслове. Мальчик лучезарно улыбался, хоть и прятал улыбку в локоть, но скрыть тот трепет, который вызывал в нём отец, не выходило.        — Знаешь, во что мы играли с моим отцом? —              Пшеничные волосы блестели гелем, были уложены с прямым пробором. Колдред одной рукой взъерошил их, оставляя на рукаве влажный след. Некоторые пряди встали торчком. Ему и правда было интересно послушать. В глубине души Тереза надеялась, что ей не придётся вспоминать об отце снова. Горьковатый привкус у таких счастливых моментов. Но в подобных ситуациях нельзя оставлять человека одного в своих мыслях.        — Мы любили играть в прятки. Я была никудышным игроком и всегда пряталась под кроватью, но меня никогда не находили. — Кровать — это же так просто, — фыркнул Колдред, как настоящий профи. — Он точно поддавался.        — Ага, и даже не скрывал этого, — согласилась Тереза, прикусив нижнюю губу. От её улыбки, кажется, улыбнулся и Колдред. — Но было весело. Когда ты видишь перед собой его пятки и находишься в шаге от провала и… он разворачивается и уходит искать дальше.              Тереза запрокинула голову. Идиотские прятки, будь они не ладны. Всей семьёй играли. Вместе. Столько смеха раньше приносили до боли банальные вещи. А теперь…        — Да-да! Когда тебя не находят, и ты победил… ух! — Колдред сжал кулачки и восхищённо приподнял брови. Рассказы об обычных прятках взбодрил его, чему Тереза мысленно обрадовалась. Всё-таки ребёнок. — Как его звали? Твоего папу? Моего Талониус.        — Моего…       

      …

      

      …

… а как его звали?

      Улыбка медленно стала сползать. Брови сдвинулись к переносице. Имя. Короткое, длинное. Его имя. Какое его имя?!              Тереза не может вспомнить. Оно же… вот тут, на языке вертится, совсем рядом. Джек, Феликс, Самюэль… нет, не то! Не он.              Забыла имя собственного отца? Отца, которого любила? Его лицо, глаза, голос — всё тут, смутными пятнами, но оно есть где-то в голове, а имени нет! Но это невозможно.        — А мы ещё в секретики играли!        — Что?              До неё с трудом доходил смысл сказанного. Сотни имён перебирались в голове, но ни одно из них не подходило. — Игра такая! Мы прятали всякие безделушки под клёном у забора! — Колдред поспешил взять её за руку и подвести к окну, тыкая на голый ствол одиноко стоящего дерева. — Его сажал мой папа, когда был младше меня!              

«Как же так…

Папа… нельзя, чтобы я о тебе забыла».

       — Эй! Тереза!              Тереза ладонями хлопнула по щекам, оставляя на них розовые следы. Вдохнула-выдохнула. Без паники. Всему должно быть объяснение. Но сейчас она не одна. Ей нужно во что бы то ни стало собраться с мыслями.        — Это замечательно, — голос лишь слегка дрогнул, но широкая улыбка скрыла секундную слабость. — Тогда я совсем не понимаю, почему ты не хочешь удивить его красивым танцем?              

Имя, имя, имя…

      

Как же тебя зовут?

       — Какая разница, — буркнул под нос Колдред, мрачнея грозовой тучей. — Он всё равно не увидит. Папа болеет, а мама очень занята компанией, и ей всё равно, что я делаю.        — Но у тебя ведь наверняка есть друзья?        — Есть, — безрадостно согласился Колдред. — Правда мы виделись только на приёмах, а сейчас там не появляемся.        — Я могу стать твоим другом.        — Ты? — недоверчиво рассмотрев её с ног до головы, проговорил он.        — Или ты можешь стать моим другом. Как тебе нравится.        — Вот ещё. Знаешь, сколько таких, как ты, хотят с нами дружить? — Да, но в отличие от них, меня не волнует ваш кошелёк. Так? — Ну… у тебя наверняка нет друзей-аристократов, поэтому… если мы будем считать это покровительством, — важничал Колдред, но уже с большим энтузиазмом поддерживал беседу.        — Далеко ты зашёл. Нет — так нет.        — Стой! Хорошо, будем друзьями! Так честно! — вскликнул мальчик и, немного погодя, брякнул: —А танцевать просто так всё равно скучно.              Что бы Колдред не говорил, а на Терезе такой номер не пройдёт. Подумаешь, что ляпнул? Да за такое и в тюрьму посадить можно! За оскорбление чувств танцующих!        — Что я только услышала?! Танцы — это скучно! Как можно считать скучным то, что никогда не бывает одинаковым? Танцы — это искусство! Это, скорее, как лекарство от скуки, а не наоборот!        — Ага, только вот на балах все одно и то же танцуют и выглядит это… скучно. Вот! Повороты и повороты, шаги и шаги — ничего сложного!        — Ну, кого-то именно ригодон веселит. Что поделать, если несколько важных дядек решили, что это эталон.        — И всё-таки танцами не удивишь, в отличие от развитой экрадиции, — Колдред выпятил грудь, задрав нос повыше.              Даже расстраивать жалко. А, нет, жалко только у пчёлки в заднице.        — Эрудиции, маленький учёный, — Тереза с наслаждением подметила, что наконец-таки сбросила с него львиную долю спеси. — А давай проверим, смогу ли я тебя удивить, м?        — Не сможешь.        — Тогда проверяем, — Тереза бодро хлопнула в ладоши, вскакивая с прогнувшегося под их весом подоконника. — Я смогу показать такие движения, которых ты раньше никогда не видел.        — Это какие?              Действительно, что можно было такого показать, чтобы поразить того, кто изначально не хочет удивляться. Её преимуществом было родное время.              Выставила одну ногу вперед, прямо перед другой, заднюю поставила на носок. Проскользнула левой ногой назад по полу, имитируя ходьбу вперёд. Лакированный пол протяжно затрещал. Такого и ожидал Колдред, однако Тереза двинулась назад. Так она прошлась спиной вдоль целого зала.        — У тебя пол скользит, я тебя раскусил!        — Хочешь проверить?              Мальчик быстро подбежал на то же место и попробовал повторить движение. Не вышло — он безуспешно топтался, едва удерживая равновесие.        — А как…        — Это называется «лунная походка». Интересное движение, правда?              Колдред насупился. Притопнул каблучком.        — Нет! Фу, странное и точно не для танцев! Ни один танцор не станет добавлять такое в свой танец!              Азарт растёкся по телу, приятно журчал в венах. Ей наконец-то удалось зацепить Колдреда. Она низко наклонилась над ним, растягивая губы в чеширской улыбке и держа руки за спиной.        — Почему бы танцору не решать, какие движения будут в его танце?        — Его… это как?        — У меня возникла идея, — сказала она. — Давай я помогу придумать тебе свой танец, который бы нравился именно тебе. Но взамен мы будем заниматься ровно половину нужного времени остальными общеобязательными танцами.              Колдред не сказал «да», не кивнул головой. Но он так же и не поправил её ни разу, когда та обращалась к нему на «ты».              

***

             Темнело на улице рано. В силу полноправно вступила осень, отрезав от светлого дня весомую часть, передав её в распоряжение густых сумерек. В домах слабо плясали пламени зажжённых свечей и керосинок, казалось, что осенняя тьма выдавит оконные стёкла, вольется в комнату и утопит в ней свечные переливы, как в чернилах.              Больше темноты, Терезу напрягал холод. Денег у неё почти не было — только те, что остались с подачки Антуана, а жалование выдадут не раньше, чем Колдред покажет то, чему она его так и не научила. Но оставшихся сбережений едва ли хватало на скромный обед, потому что в бараках бесплатно раздавали пайки лишь на завтрак. Впервые она столкнулась с понятием голод лично, и эта встреча не сулила ничего хорошего.              Неприятное потрясение не шло из головы. Пугало больше титанов. Она стала забывать. Что ещё она забыла, но уже не вспомнит? Блять.              Вместе с адски-ледяным дуновением ветра тело съёжилось и покрылось колющей стаей мурашек. У неё ни одной тёплой вещи, ни даже тоненькой курточки. Не у кого спросить.              Краем уха услышала за собой приглушённое тяжёлое шарканье. В паре метров шли двое мужчин. Такие же бедолаги, спешащие спрятаться в уютном домике от скверного настроения вечерней осени.              Тереза замедлила шаг, останавливаясь подле того места, где в светлое время суток маячат «местные предприниматели», втюхивая портретики короля всем нуждающимся. Её заинтересовал король, потому что его лицо видела впервые. Ещё одно подтверждение, насколько разняться представления о прошлом в… нормальном будущем.              Её снова посетили мысли о холоде, как только тот не щадя полоснул по голым щиколоткам.              А Тереза сейчас прётся поболтать с капитаном-проницательностью вместо того, чтобы… стыдно признаться, но у неё не было альтернативных занятий. Смоляные волосы мелькнули в памяти чёрным вороном, вызвали бурю из эмоций. Найти общий язык с кем-то вроде Леви было тяжко. Весомую причину тут играло то, что он даже не скрывал, что перемывает ей косточки с Эрвином, как только Тереза открывала рот.              С Леви категорически не стоило искать встреч. С Эрвином — подавно. Оба — одна беда, не до конца ясная, но всё же не менее опасная. Тереза не знала, почему не отказалась от канители с Браухичем и мальчиком-титаном. Есть работа, скоро будет зарплата, а что ей ещё было нужно?              Ответ пришёл в голову сразу же, расплылся по коже инеевой коркой. Терезе не нужна была такая жизнь. Нужна прежняя, выстроенная годами. Её.              Тереза завернула за угол, резко крутанувшись вполоборота. Мимо, кряхтя, прошёл один из торопившихся прохожих. В руках у того была детская игрушка. Тряпичная кукла, в темноте не разглядеть деталей, но одета она была в лоскутное платье. Должно быть, его дочка обрадуется сегодня.              Тоскливая улыбка легла на губы.              За спиной громко затопали ботинки, стремительно приближаясь. Стая ворон неподалёку взметнулась вверх чёрным ураганом. Нехорошее предчувствие заставило сердце болезненно сжаться.              Тереза не успела обернуться, как её схватили за шиворот, затаскивая в узкий тёмный переулок. Рот зажала грубая шершавая лапища, поэтому вместо крика из груди вырвалось сдавленное мычание. Нос уткнулся в сальную, влажную от пота рубашку, волосы спутались между собой, попали меж чужих крупных пуговиц, и когда её грубо припёрли к бетонной стене, маленький их клок, как показалось, вырвался с корнем.              Первая мысль — Леви. Решил поиздеваться, может, или дело приобрело новый оборот, и в тот дом нельзя. Но Леви не возвышался над ней пугающей тенью, не вонял перегаром и уж точно предпочёл бы рубашку почище.              Тереза беспомощно задёргалась, как маленькая мышка, пойманная котом. Ещё теплилась надежда, что всё обойдётся. Глаза не привыкли к темноте настолько, чтобы разглядеть нападавшего, но перед ней тотчас блеснуло длинное остриё ножа. Это подействовало как укол адреналина, заставив тело извиваться в тщетных попытках ослабить хватку. Дело принимало не шуточный оборот. Растерянность сменилась дикой паникой. Кулаки напрасно били в железную грудь, ни капли не действуя на нападавшего.              Ощущения разом пропали — тело перестало посылать сигналы о боли, сконцентрировавшись лишь на одной цели.              Бежать, бежать, всеми силами бежать.        — Привет от Лобова, красотуля. Уже не такая смелая?              Глаза округлились. Дыхание становилось более рваным, слабым от того, что тяжёлая ладонь упиралась в нос. Неужели так быстро? Мужской голос был низким, походил на загробный, просипел над самым ухом, обдавая то горячим дыханием. Правая мочка горела огнём. Секундное оцепенение сковало тело, появилось желание молить о пощаде, но был ли смысл?              

Умереть вот так.

Не может быть.

      

Никогда.

       — Не волнуйся, — грубая щетина царапала щёку, казалось, до крови, оставляя глубокие раны. Тереза сжалась, зажмурив глаза. Думай, дура. — Не убью. Личико подпорчу, да под юбку загляну. Чтобы всякие шлюхи командовали боссом — ты та ещё сука. Но будешь сопротивляться… — нож снова блеснул в его руке, как красный предостерегающий знак. — Сечёшь?              Какое же дерьмо. Изнасилуют в подворотне в качестве наказания? Да этот Лобов - псих!              Мозг кипел от переизбытка проносящихся со скоростью света мыслей. Ни один вариант не подходил. Ни одного прохожего. В домах неподалёку плотно затворены окна. Не докричаться.              Пути к отступлению отрезаны, словно острыми ножницами.              Юбка зашуршала где-то внизу. Коленки задрожали от внезапного холода и от ужаса происходящего. Нападавший держал нож в той же руке, которой и поднимал полы бордового платья. Холодное лезвие уткнулось в бедро, сродни раскалённому железу.              В точности, как в Тросте. Та же беспомощность, та же неизбежность. Только вместо титана - обычный человек. Даже внутри Стен нельзя быть в безопасности.              От бессилия вцепилась пальцами в его плечи, ногтями царапала взмокшую шею, пыталась надавить на глаза, но в тот же момент остриё больно упёрлось в бок. Ещё немного, и она расхнычется от бессилия. И это будет означать его победу. А она этого не допустит.        — Что я говорил про сопротивление, м? — Тереза запищала, обречённо опуская руки. Ото рта вдруг убрали руку, переместив на грудь и больно сдавив её. — Прирежу, если пикнешь.              Другая рука крепко сдавила бедро, отодвигая ногу в сторону. С каждой секундой становилось только хуже. Если не убьют, то как после такого вообще жить?              Если сдаться сейчас - никто не вселит в тебя надежду вновь. Только ты, Тереза. В этом идиотском мире нет никого, кому бы до тебя было дело. И если ты сдохнешь прямо тут, то абсолютно всем будет насрать. Поэтому, в конце концов, придумай, блять, что-нибудь.              Тереза широко распахнула глаза, не переставая дрожать, как осиновый лист на ветру. Руки судорожно потянулись к рубашке похитителя.        — Э-э-э, ты что творишь?! — взревел нападавший над ухом так громко, что Тереза должна была оглохнуть.        — Всегда о таком мечтала! — зубы стучали, слова выходили с трудом, но Тереза насильно давила из себя истерическую улыбку. — Давай прямо здесь, сейчас. Как хочешь? Я встану задом, а ты… да, точно, а потом там, на лавочке!              Поток несвязной речи лился сам собой. Тереза рискнула сделать шаг вперёд, но на неё снова навалилась громоздкая туша, на сей раз, локоть болезненно уткнулся в бок. Невыразимый ужас обнял её за плечи и скрёбся, забираясь под кожу, лишая её рассудка.        — Ты что несёшь, сука? — слёзы стекали по её щекам, вскипали под его отвратительным дыханием. Тереза вовремя прикусила язык, чтобы не взвизгнуть. Зажмурилась. Крепко-крепко, чтобы ничего не видеть. Наивная попытка укрыться от реальности, которая ведёт тебя к необратимому. — Думаешь, я тебя развлекать буду?! Я трахну тебя, как последнюю шлюху в Подземном городе. Ты будешь валяться в луже собственной крови и молить, чтобы я прикончил тебя.        — Отлично! — Тереза уже не понимала, что помогало ей оставаться в сознании, но ей ощущалось, что она вот-вот осядет без чувств на его волосатых руках. А между тем её ладони сами приподняли подол до самого пояса, открывая вид на тёмное бельё. Мерзко, страшно — не сработает. — Как ты хочешь? Мне раздеться полностью или…              Его лицо в момент оказалось ближе прежнего. Тело буквально всасывало её в себя, не давая и возможности пошевелиться. Теперь Тереза чётко смотрела в стеклянные, припорошённые чернотой тьмы глаза: в них не было ничего, кроме слепой ярости. Оскал на лице выстроился неровным рядом зубов и прижался к подбородку. Каждая клетка испытывала отторжение, но девушка ничего не могла поделать, отчаянно крича о раздражающих прикосновениях.        — Кончай болтать, тварь! Ты ебанулась, или мне показать, что бывает с такими, как ты?!              Последняя попытка. Отчаянная, глупая, полная опасности не пережить сегодняшний вечер.              Голова дёрнулась вперёд, глаза зажмурились до цветных кругов в сознании, вытянутые губы встретились с мясистыми, обветренными, вытянутыми в маниакальной улыбке. Тереза почувствовала, как его рука отпустила бедро, затем его голова едва ощутимо отклонилась назад, что подстегнуло её давить сильнее.              Когда руки резко схватились за ремень его брюк, нападавший от неожиданности отшатнулся. Всего секунда замешательства, которую так отчаянно выбивала Тереза, стала вечностью. Колено ударило ровно в то место, где секунду назад были брюки, отчего нападавший рефлекторно согнулся.              Как Тереза пустилась бежать, она не помнила. Казалось, что тряпичные туфли и вовсе не касались пыльной дороги. Камни, впивающиеся в ступни, не приносили дискомфорта, только заставляли нестись быстрее.              К единственному спасению.              За спиной раздался отборный мат, а после животного «по кускам будут собирать», у неё открылось второе дыхание.              Поворот. Ещё. Новая улица. Дома пролетали мимо с бешеной скоростью, ветер сбивал с ног, ударяя в распалённое лицо.              Если Леви забыл о встрече, Тереза обречена. С ужасом завидев нужный дом: свет в окне не мигал, пламя свечи не трепыхалось.              Конец.              Ужасный, мучительный и жалкий.              Из последних сил дёрнула на себя ручку — та поддалась. Не глядя, она ввалилась в непроглядную пустоту. Судорожно нащупала щеколду, двигая ту в сторону. Никакого счастья не было, только звенящая в ушах тишина.              Тереза медленно сползла на пол, прислонившись спиной к запертой двери. На улице промчался гулкий топот, каждый грузный шаг которого отдавался в теле тошнотой и головокружением.              Всё стихло.              Страх прочно въелся под кожу и барабанил по нервной системе. Времени чётко осмыслить, почему нож с толстой рукояткой не полоснул по её горлу, не было.              В тишине звякнули каблуки сапог. Сердце ухнуло вниз.              Терезе чудилось, что её переиграли и дали жалкую надежду на спасение специально, чтобы отнять с новой силой, чтобы её охватило отчаяние.              Тереза не дышала — боялась. Считала шаги: два, три. Четвёртый раздался совсем рядом. Фигура присела на корточки. Тёплое дыхание ощущал заледеневший кончик носа. Спина вжалась в деревянную дверь, что под напором должна была уже не выдержать и распахнуться.        — Что за догонялки ты устроила?       Кажется, её сердце перестало биться…