All That Remains — Все, что осталось.

Все вышло так же легко и естественно, как человек дышит. Они находятся на палубе Либерти, любуясь звездами: он полулежит, откинувшись на спинку шезлонга, а Маринетт располагается у него на коленях. Она опирается на его грудь, пока они обмениваются ленивыми успокаивающими поцелуями, остужая пыл друг друга, когда все это и случается. Потому что когда, после всего произошедшего, она мягко бормочет «Ты уже подарил мне свою музыку и сердце, что еще я могу у тебя попросить?», ответ очевиден. — Мою жизнь. Ты выйдешь за меня, Маринетт? — он на удивление спокоен, когда она приподнимается у него на коленях и смотрит на него сверху вниз. — Я не планировал этого, у меня нет с собой ни кольца, ни чего-то другого подходящего. Но все ощущается так правильно. Я хочу жениться на тебе. Он с трудом сдерживает желание уточнить, что конечно подождет, пока она будет готова. Это правда, он готов жениться на ней как завтра, так и через неделю, или через год, или через три года, или пять лет. Но в этот раз он не скрывает своего желания. Он говорит так, словно им уже за тридцать. Конечно, если нужно, он подождет, но правда в том, что он хочется жениться на ней сейчас, а не когда они повзрослеют, когда все уляжется, или когда придет время. Она все еще не отвечает ему. Он дотрагивается до ее лица, мягко проводит ладонью по ее щеке. — О чем бы ты не думала, просто скажи это, — просит он ее. — Все будет хорошо. — Да, — выдыхает она. — Я выйду за тебя. Целоваться неудобно, когда на твоем лице расплывается широкая улыбка. — Ты дрожишь, — замечает он, обнимая ее. — Прости. — Тебе страшно? — Нет… не совсем. Я не понимала, как сильно я этого хочу, пока ты не сказал эти слова, и меня испугала интенсивность моих чувств. Но я не боюсь ни тебя, ни свадьбы с тобой, ни жизни с тобой, — она скорчила гримаску. — Хотя признаюсь, мне немного страшно говорить об этом родителям. Они могут быть в восторге, а могут заявить, что мы слишком молоды. А может и все вместе. Что насчет твоей мамы? Он слегка улыбнулся тому, что она уже так далеко зашла в своих планах. — Сложно сказать. Она не будет пытаться остановить нас, но она довольно категорично относится к любви и свадьбе в молодости. — Ну, им всем придется смириться с этим, — пренебрежительно парирует она, и он усмехается. Они еще немного спорят о кольце. Маринетт уверяет, что оно ей не нужно и он не должен тратить на это деньги, которые могут потребоваться им позже, но Лука хочет купить его ей. Не из-за традиций, он не любит их и никогда не любил, но Маринетт уважает их, и он хочет исполнить все ее мечты маленькой девочки, которые он только в силах исполнить. Он не Адриан Агрест, и он знает, что им придется многим пожертвовать в будущем, что их жизнь во многом будет ограниченной, сложной и противоречивой, но по крайней мере он может принести ей по истине девчачье удовольствие от того, что о ней заботятся ее друзья и семья. — Погоди, — внезапно посреди спора он вскакивает. — У меня сумасшедшая идея. — Более сумасшедшая, чем пожениться? — скептично интересуется Маринетт. — Эй, это была самая здравая мысль за всю мою жизнь, — смеется он, спускаясь с палубы и возвращаясь с кусачками, плоскогубцами и гитарой. — Лука! — протестует она, а он садится рядом и начинает снимать струны с гитары. — У меня есть еще, — копирует он ее пренебрежительный тон. — Тогда почему не использовать их? — спрашивает она в отчаянии, беря протянутую им первую струну. — На тех я еще не играл тебе песен о любви. К тому времени, как она приходит в себя и может нормально разговаривать, он уже заканчивает снимать струны и откладывает гитару в сторону. Им обоим требуется изобретательность, несколько пробных попыток и много смеха, но вместе они наконец скручивают две струны в круг, который идеально подходит на маленький безымянный палец Маринетт. Маринетт заливается смехом, когда Лука встает на одно колено и надевает кольцо ей на палец. — Так ты можешь сказать своим друзьям, что я все сделал правильно, — дразнит он ее. Лука смеется, когда Маринетт настаивает на еще одном кольце из струн и проделывает тоже самое с ним. — Так ты можешь сказать своей матери, что я не рабыня патриархии, — дразнит она его в ответ, и разговор утопает в их смехе и поцелуях. Прежде чем Маринетт возвращается домой, она еще смотрит, как он ставит блестящие новые струны на гитару, и первая песня, которую он играет на них, — это конечно же песня о любви.