All That Remains — Все, что осталось.

Лука Куффен мастерски управляет лицом. И никто, глядя на него в такие моменты, ни за что бы не понял, что он растроен. Только один человек в мире видит его насквозь, но и она сейчас не обращает на него внимания. Она в ужасе смотрит на их маленький телевизор, прикрыв рот одной рукой, другой же убирая назад длиную челку с фиолетовым отливом, словно если смотреть на это двумя глазами, то проще будет поверить в то, что все показанное — просто пугающая иллюзия. Происходящее тем не менее реально, хотя они смотрят словно на специально замедленную съемку того, как Ледибаг врезается спиной в стену, и его взгляд замирает на кровавом следе, который она оставляет, сползая вниз по стене в бесполезную массу. Выражение его лица не меняется, но рукой он накрывает запястье — голое запястье. Ледибаг не позвала его на эту битву. Его не было там, чтобы спасти ее. Он достаточно быстро понял, что не в силах защитить ее, ибо как бы он не использовал возможности своего камня чудес, Змей не предназначен для сражений на передовой. Он намного полезнее, когда наблюдает, ожидает, анализирует. Его сила заключалась в терпении и проницательности, вступая в бой только в самых крайних случаях. Вайперион был единственным, кто являлся самым незаменимым в бою, важнее даже самой Ледибаг. Поэтому окажись он там, он не смог бы остановить врага. Но он мог бы предотвратить все это. Вайперион являлся самым незаменимым в бою, важнее даже самой Ледибаг, потому что он был единственным, кто мог спасти ее, когда неудачу потерпели не только остальные герои, но и она сама. Выражение лица Луки не меняется, пока он наблюдает за ходом сражения. Он наблюдает, как Кот уводит Ледибаг и возвращается уже один. Кулак Луки сжимается чуть сильнее, потому что он знает, Кот Нуар мыслит не как Ледибаг, а когда последняя ранена, так Кот Нуар вообще перестает думать. Вайперион уже не раз ругал его за это. — Ты только делаешь ее мишенью лишний раз. Все знают, что стоит вывести из боя Ледибаг, как Кот Нуар теряет разум. Либо они нападают на нее, чтобы достать тебя, потому что вечно прыгаешь сломя голову, чтобы закрыть ее, либо они просто убирают ее, и ты выходишь из строя, потому что не можешь сражаться спокойно. Ты должен научиться держать себя в руках. — Легко тебе говорить, — прошипел ему тогда Кот. И разговор ушел в очередную перебранку. Однако в этот раз Кот Нуар необычно сосредоточен. Возможно, хоть что-то из того разговора дошло до него. Может он просто осознает, что Чудесное исцеление является единственным шансом для Ледибаг. Чудом ему дается сломать акуманизированный предмет, после чего он убегает и возвращается с покачивающейся Ледибаг, залитой кровью. Он помогает ей очистить акуму и, что самое главное, запустить Чудесное исцеление. И через мгновение она стоит уже без помощи и крови, ободряюще машет рукой прохожим, и оба героя исчезают в небе. — Я выйду, — тихо говорит Лука, отворачиваясь до того, как Джулека повернется к нему. — Скорее всего, не успею вернуться к ужину. Не позволь маме забыть поесть, ладно? Джулека мычит что-то в ответ, не отрываясь от телевизора, и Лука выходит из комнаты, спускается с лодки и направляется прямиком в пекарню Дюпен-Чен. Когда он встречается взглядом с Сабиной Чен, выражение его лица становится более мягким, он улыбается ей и с надеждой говорит: — Я тут просто проходил мимо, вот и подумал, вдруг Маринетт окажется дома. — Ох, да, она дома. Думаю, сидит и слушает громкую музыку, потому что она не ответила мне, когда я звала ее ранее. Поднимешься сам, дорогой, а то Том вышел, а я не могу оставить пекарню. Только не удивляйся, если придется стучать несколько раз, чтобы привлечь ее внимание. Лука готов стоять под дверью ее комнаты всю ночь, если потребуется, но его лицо не отражает ни одной лишней мысли. — Спасибо вам, мадам. Он чувствует себя нарушителем в этой тихой квартире, расположенной над пекарней, но даже так он спешит в комнату Маринетт и стучит в люк. Сначала никто не отвечает, и спустя минуту раздумий он достает из-за спины свою вечную спутницу-гитару — он даже не удосужился убрать ее в чехол, спеша сюда — и играет, зная, что она услышит его беспокойство в нотах. Это срабатывает, люк открывается. — Лука? — Привет, — бормочет он, убирая гитару за спину и чувствует, как его маска начинает трещать от одного только ее взгляда. — Могу я войти? Просто на пару минут. — Ох, эм… Ну да. Все хорошо? — она отступает и позволяет ему подняться по лестнице наверх. — Я просто беспокоился о тебе, вот и все. Он знает, правда прозвучит для нее слишком странно, потому что она все еще не знает, что он знает. Между ними не было шедеврального раскрытия, не было случайного промаха, не было ничего, в чем она бы ошиблась, а он поступил бы правильно, чтобы раскрыть ее секрет. Просто Луке было нелегко соврать. Он не гордился этим, потому что это было не развитым им навыком, а чем-то вроде таланта, как и его музыкальный слух. Он слышал неправду так же легко, как и слышал сбитую ноту. Правда, сейчас был один из тех дней, когда он предпочел бы не уметь этого. — С тобой все хорошо? — спрашивает он, подходя к ней вплотную и рукой дотронувшись до ее затылка. Он знает, это странный жест для друга, и она удивленно смотрит на него, пока он проводит пальцами по шелковистым волосам, собранным в идеальные хвостики. К руке ничего не липнет и на пальцах не остается никаких красных следов, поэтому он кладет руку ей на плечо. От такого знакомого жеста она расслабляется, а ему становится легче дышать, хоть он и замечает еле заметную морщинку у нее на лбу. — Выглядишь так, будто у тебя голова болит. Твоя мама сказала, ты не отвечала ей, когда она звала тебя чуть раньше. — Ох, я и не слышала ее, — он слышит ложь в ее голосе. Наверняка, она просто еще не вернулась домой. — Я отдыхала, у меня в самом деле немного побаливает голова. — Я просто был неподалеку и подумал зайти проведать тебя, я знаю, у тебя много дел в последнее время, и боюсь, как бы ты не перегорела, — ложь ради лжи, за которой последует правда. Лука правда беспокоился, что она слишком переутомляется в последнее время. Только на прошлых выходных он сказал ей, что ничего страшного, если ей потребуется еще неделя на изготовление футболок для группы Kitty Section. — Может мне принести тебе что-нибудь? Таблетки? Чай? Она слабо улыбается. — Это мой дом, и я должна предлагать тебе чай. Но нет, спасибо, я уже приняла лекарство, и я не хочу чай. Но ты прав, думаю, мне не помешает перерыв. Наверное, я просто отдохну после ужина. — Обязательно, — говорит он ей, убирая руку с ее плеча. — Очень важно заботиться о себе. Я тогда пойду, не хочу… — Стой, — говорит она и как-то странно косится на него. — Стой, не хочешь остаться? Если ты будешь здесь, у меня не возникнет соблазна вскочить и заняться незаконченными делами, что так и окружают меня. Она колеблется, и он осознает, что она словно что-то ищет в его глазах. Словно он позволил чему-то ускользнуть. — Мы могли бы спуститься вниз и посмотреть фильм на диване. Данное предложение его удивляет, но он с радостью соглашается. Он заставляет ее сесть, пока сам настраивает телевизор и включает фильм. После чего, аккуратно отложив гитару в сторону, он устраивается рядом с ней. — Твоя мама говорила, что есть закуски, если ты вдруг голодна. — Нет, спасибо, я не голодна, но если ты хочешь, угощайся. — Я тоже не голоден. Думаю, я могу помочь твоей голове, — вдруг предлагает он, рукой проводя по ее волосам. — Хочешь, чтобы я попробовал? — Конечно, — отвечает она. Он пододвигается к ней, а Маринетт в свою очередь поворачивается к нему спиной. Лука осторожно распускает ее хвостики и пропускает ее волосы сквозь пальцы, пока они не падают свободно ей на плечи. После чего он мягко касается ее головы и массажирует кожу осторожными круговыми движениями. — Скажи мне, если где-то будет больно. — Ооооо, — выдыхает она, буквально тая у него в руках. — Это потрясающе, Лука, где ты такому научился? — У мамы иногда сильно болит голова, — тихо отвечает он, изо всех сил стараясь говорить низким и убаюкивающим голосом. — Она не любит врачей и таблетки, а массаж хоть немного помогает. Они молчат минуту. И Маринетт говорит: — Ты ведь знаешь, не так ли? На мгновение пальцы Луки замирают, и он не знает, как ей ответить. — Ты хочешь, чтобы я знал? — спрашивает он наконец. — Иногда мне хочется, чтобы хоть кто-то знал. Но это очень опасно, Лука. Я не думаю, что он способен читать мысли, но… — Тогда не говори мне, — мягко произносит он. — И тогда я не узнаю правды. — Не уверена, что его волнует правдоподобность отрицания. Лука вздыхает. — Мне уже не изменить этого. Я просто знаю. И я бы ничего никому не рассказал, но… — Ты видел новости. — Да. — Прости. — Ты уверена, что все хорошо? Она перехватывает руками его за запястья и приподнимает их, чтобы она могла повернуться к нему лицом. — Получать ранения никогда не весело. Меня всегда после трясет. Хоть физически я в порядке, но остается легкая фантомная боль; телу сложно поверить в магию. Но ты сам только что убедился. На голове нет никаких ран. Так что не стоит беспокоиться обо мне. — Джулека говорит точно так же постоянно, — Лука еле заметно улыбается. — Для нее это лишь пустая трата воздуха, как впрочем и для тебя. Маринетт морщит нос. — Ты такая заботливая мамочка, Лука. — Ну должен же хоть кто-то в этом доме быть ею, — язвительно парирует он и тут же жалеет о своих словах. — Кот Нуар знает? — резко меняет он тему. Маринетт тихо фыркает. — Нет. Я люблю его, но он не очень хорошо контролирует свои эмоции, да еще и слишком уж заботлив, — она поворачивается к нему снова спиной, и он продолжает массажировать ей голову. — Мне бы не хотелось, чтобы ты знал, — говорит она так тихо, что он едва слышит ее. — Но в то же время… я даже рада. — Такое сложно переносить в одиночестве. — Собираешься навещать меня каждый раз, когда я буду получать ранения? — А ты хочешь, чтобы я так делал? Она снова поворачивается к нему лицом, и он еле успевает убрать свои руки, чтобы не дернуть ее за волосы. Он вздрагивает, когда несколько волосков цепляются за шершавую кожу пальцев его левой руки, но она словно бы не замечает этого. — Если я попрошу тебя, ты ведь придешь? — Конечно. — У тебя что, мало людей, о которых стоило бы позаботиться? Лука вопросительно приподнимает брови. — А у тебя? Маринетт обиженно сжимает губы. — Справедливо. — Если ты действительно этого хочешь, я постараюсь держаться подальше, — произносит он, кладя руку ей на плечо и глядя в глаза. — Но в такие дни, как сегодня… это будет очень сложно, Маринетт. Я смотрю на тебя, прикасаюсь к тебе и вижу, что с тобой все в порядке, но даже так все равно тяжело. Так что да, время от времени я буду появляться рядом с тобой. Маринетт со вздохом подается к нему и кладет голову ему на плечо. — Приятно поболтать с другом… время от времени. Он ждет, когда она отодвинется, но она не двигается. — Мне продолжить? — спрашивает он, и она соглашается, оставаясь в той же позе. Он в третий раз запускает руки в ее волосы, стараясь приспособиться к новому положению. — Чувствуешь себя уже лучше? — спрашивает он. — Да, — выдыхает она. — Не останавливайся, пожалуйста. — Как скажешь, Маринетт. Лука продолжает поглаживать ее голову большими пальцами, плавно переходя на шею, и к концу фильма она почти засыпает на нем. Он не останавливается, даже когда по телевизору бегут титры. Но скоро он вернется домой и все услышанное сегодня будет скрываться за его спокойным выражением лица. Теперь он хранит не только свои, но и ее секреты, и он обязан запереть их так глубоко, что даже Джулека не сможет их прочитать. Он вернется домой и будет и дальше смотреть, как она сражается день за днем, а иногда будет даже сражаться плечом к плечу с ней. Но отныне, когда сражение окажется слишком тяжелым, или секреты станут совсем невыносимыми, они будут друг у друга, свободные от масок, и возможно так им будет хоть немного легче.