VANTABLACK

      Зима сорок пятого года началась с безрадостных для Хогвартса событий. Маглорождённый пятикурсник с Рейвенкло подвергся загадочному нападению прямо в школе и был доставлен в Мунго для дальнейших разбирательств природы насланного проклятья. Ворох сплетен не утихал до середины февраля. Говорили о его злейших врагах, о банальной случайности, о неведомо кому выгодном заговоре, а также о причастности к произошедшему — или, по крайней мере, заинтересованности — некоторых слизеринцев.       Разумеется, после нового покушения эти слухи укрепились.       В начале марта в непробиваемое «окаменение» впала маглорождённая второкурсница с Хаффлпаффа, и когда из-за идиотской шутки Аспидиса чуть не случилась межфакультетская драка, практически вся школа уверовала, что это и впрямь дело рук «подлых змей».       Эстера на перешёптывания внимания обращала не больше, чем на муравьёв под ногами. Она не знала жертв и не трудилась изображать, что их судьба хоть сколько-нибудь её волновала. Если с Томом удавалось оставаться честной в этом вопросе и не сглаживать равнодушие, то во время свиданий с Эрионом она предпочитала отмалчиваться и никак не комментировать его порой прорывающиеся подозрения к определённым лицам, хорошо Эстере знакомым.       Возродившиеся из забытья предания о чудовище Салазара Слизерина пуще привлекли внимание всего факультета к Тому Реддлу, а он, в свою очередь, не спешил ни опровергать, ни подтверждать догадки любопытствующих. Со стороны казалось, что ему всё происходящее безразлично. Эстера верила в это — Том изменился. Ещё год назад, когда они возобновили общение, он словно затих, поумерил и пыл, и язвительность, и даже проявлял нечто вроде товарищеской заботы и чуткости.       С момента «примирения» они пару раз в неделю занимались в библиотеке, изучили сперва книги, привезённые Эстерой, а затем принялись за манускрипты и средневековые гримуары, найденные Томом в школьной коллекции. Вообще-то они вызывали немало вопросов. Отдельные из источников, на которые ссылались в древнейших трудах, не существовали на английском и латыни, а потому Том взялся в свободное время (неизвестно, где он его брал) изучать иврит и древнегреческий, сетуя при этом, что египетский — мёртвый язык и учить его если не невозможно, то очень сложно.       Эстере с лихвой хватило уроков латыни и французского в детстве, чтобы признаться в собственной незаинтересованности в иностранных языках, поэтому и проблемы переводов архаичных текстов её ни капли не озаботили. А вот вопрос, откуда Том в самом деле «вытащил» все эти книги, регулярно всплывал в голове. Не нужно было досконально знать списки представленной в Хогвартсе литературы, чтобы определить в разложенных перед собой трактатах что-то чужеродное. Ни дома, ни в поместье Краучей, ни в каталогах магазинов Эстера и близко не встречала рукописных текстов с обилием узнаваемых змеиных орнаментов и эмблем. Если учесть, что благородные семьи, поколениями оканчивающие Слизерин, гонялись за всем, хоть отдалённо напоминавшим достояние одного из Основателей, то факт наличия настолько потенциально желанных сокровищ у сироты был как минимум неожиданным. А если говорить честно, то даже диким.       Напрямую намекающим на очередную связь Тома с далёким предком.       Сколь много открыл своему потомку Салазар? Да и открыл ли? Или то было лишь разыгравшейся и отчасти заветной фантазией Эстеры?       Парселтанг, редкостные таланты, ощутимое превосходство в магической силе, а теперь и загадочное наследие — разве не лестно найти себя сидящей бок о бок с таким человеком? Однако спрашивать Тома Эстера не решалась. Наверное, стоило признаться хотя бы самой себе, что она боялась испортить их наладившиеся отношения.       Впрочем, назвать их дружескими не повернулся бы язык. Они не обсуждали ничего постороннего и говорили по делу: о свойствах редчайших трав, о логике в последовательности ритуалов, о мере влияния положения звёзд во время колдовства и настаивания зелий, о том, каким именно образом Магия крови усиливала волшебство, а заклинатели — удачно или не очень — приручали виверн и драконов. Дискуссии о надёжности пророчеств, о наиболее действенных способах впадения в транс с использованием различной степени запрещённости веществ, об истинной пагубности Тёмной магии и её последствиях — всё это доставляло поистине великое удовольствие. А потерять его в один миг необдуманным и наверняка лишним вопросом было бы непростительно и до жути обидно.       Тем паче, что из-за нового нападения на малютку-гриффиндорца в Хогвартсе ужесточили комендантский час, а передвигаться по замку после ужина разрешалось только в парах. Для Эстеры новые порядки означали одно — удручающую невозможность видеться с Эрионом.       Пускай это и было ожидаемо, но менее горько не становилось — за все летние каникулы они не встретились и разу. Вместе со своим любимым кузеном Блезом Эрион отправился в Индию, а потому не баловал ни частыми письмами, ни даже их объёмами. Ёмкие записки с основной информацией о поездке создавали впечатление какого-то путеводителя. Да, местами увлекательного и забавного, но чужого. Так, будто их писал не тот Эрион, которого знала Эстера, и будто писал он их не для неё.       Глупо, конечно, но избавиться от щемящего чувства в груди никак не удавалось. Вдали от него легко поверилось, что почти весь четвёртый курс был сладким сном, с реальностью не имеющим ничего общего. Но ужасно одинокое лето на удивление скрашивал Том регулярными письмами. На их длину и объёмы Эстера пожаловаться точно не могла и новый учебный год ждала с особым нетерпением.       Осень принесла череду заветных свиданий, за которую успели позабыться совсем недавно гложущие страхи и напряжение. Эрион компенсировал разлуку подробными рассказами, памятными сувенирами из поездки и трогательной обходительностью, что неизменно растапливала сердце и не позволяла подолгу таить детские обиды. Хотя они продолжали хранить общение в тайне ото всех, кроме нескольких друзей Эриона, Эстера особо по этому поводу не переживала. Конечно, засматривающиеся на весьма приметного гриффиндорского ловца глупо хихикающие девицы порой раздражали. В такие моменты терпение подтачивала сиюминутная вредность и хотелось разболтать миру правду об их отношениях. Вытянувшиеся от изумления лица отца, дяди и кузена ярко рисовались в воображении и доставляли необычайное наслаждение. Но куда сильнее самолюбие и душу грело сознание того, что Эрион на других не обращал внимания.       Во всяком случае, Эстере не удалось в подобном его уличить. А было бы намного спокойнее, окажись они на одном факультете… Присутствие на Гриффиндоре таких писаных красавиц, как Роксанна Аббот и Гелла Гэмп, совсем не радовало. Ревностный взгляд то и дело цеплялся за них в коридорах и в Большом зале. Благо учились они не на курсе Эстеры, а потому и она сама, и Эрион были лишены возможности созерцать их внешние достоинства и поддаваться соблазну.       Но после Рождественских каникул, положивших начало загадочным нападениям на маглорождённых, студентов вынудили отсиживаться в гостиных, а за закрытыми дверями могли происходить любого рода непотребства. Думать о них было совершенно невыносимо, и Эстера в который раз прыгнула в объятия книг и учебников.       Спасибо Тому — регулярные занятия с ним поставляли пищу для более здравых и адекватных размышлений.       В мирные для Хогвартса времена они обычно засиживались вплоть до закрытия библиотеки, а порой перебирались и в пустующие классы, где практиковали заклинания, пока не наступал комендантский час. Нынче же Том почти не задерживался, а пару раз всё отменял.       Эстера знала, что у него имелись и другие дела, не говоря уж про обязанности старост, львиную долю которых он охотно брал на себя. Его уступки и вежливость в повседневной жизни, терпеливость в редких моментах, когда приходилось повторно объяснять, какая констелляция созвездий наиболее влияет на проявления конкретной стихии или почему некоторые символы в Енохианской магии совершенно иначе интерпретируются в Теургианских трактатах, не оставляли ни малейших сомнений, что ему это и впрямь интересно. Эстера видела, как быстро Том погружался в тексты и сколь пристально разбирал древние сигилы и схемы. Замечала и одинаково прорезавшуюся меж тёмных бровей морщинку, когда он осмысливал прочитанное, предугадывала по обрывистому вздоху момент и сама, не нуждаясь в оклике, поднимала глаза в ожидании найденного им откровения.       Изредка к их занятиям присоединялись Аспидис или Норбан, но они предпочитали ретироваться после первого же часа и тем контрастнее подчёркивали отличие от Тома. Он зарывался в новые знания, как нюхлер в золотую нору. Эстере с ним было не сравниться. Да она и не пыталась. За его необузданной страстью нравилось наблюдать. Он вдохновлял и прибавлял сил, когда от усталости слипались веки. Том уже ушёл далеко вперёд, и нагнать его не представлялось возможным. Если на первом курсе Эстеру сей «возмутительный» факт невероятно бы задел, то ныне она могла разве что восхититься им и порадоваться его таланту всё схватывать на лету.       Год. Они занимались вместе целый год. Сварили парочку зелий уровня целителей в Мунго, отработали с дюжину заклинаний и чар, из которых особенно плохо Эстере дались только Защитные, и проштудировали не один десяток толстенных, провонявших ветхостью книг. И за весь этот год они, наверное, ни разу не обсудили хоть что-то, напрямую не относящееся к их внеклассным урокам. Дела старост, последний нововведённый закон в Министерстве, самочувствие пожилых преподавателей да редкие шутки о школьных происшествиях — вот и все их беседы.       Эстера не жаловалась. Её полностью устраивал такой «формат» работы. Вдобавок это немало льстило. Факт, что она достаточно интересный и удовлетворяющий Тома «товарищ» в нелёгком деле вечного поиска познаний. Ну разве стал бы хоть кто-то из парней тратить бесчисленные часы на конспектирование и последующие разборы «лекций», если бы искренне этим не горел? Какие ещё мотивы могли бы они отыскать для невыносимо (Аспидис и Норбан дали именно это определение) кропотливого процесса, граничащего с откровенным помешательством?       Может, первые пару месяцев Эстера и подозревала и пыталась различить за идеальным фасадом подлый обман, однако сейчас недоверие растворилось, как зыбкий утренний туман.       Поэтому, когда Том в разгар ужесточившихся правил начал пропадать из поля зрения, она не озаботилась. Не нашла повода переживать, что ему всё резко надоело или наскучило. И, само собой, не задала ни единого вопроса о причинах отсутствия.       В воскресенье перед завтраком Том сообщил, что не сможет присоединиться к Эстере. И даже не явился на обед, хотя трапеза и без него была крайне занимательной.       За столом Рейвенкло случился переполох. Сперва раздались ничем не примечательные смешки, вскоре переросшие в почти непростительно громкий хохот, затем зазвенела опрокинутая посуда, а секундной позже — чей-то пронзительный визг. Страшненькая девочка в очках вскочила со скамьи, назвала кого-то противной дурой и со всех ног понеслась из Большого зала прочь.       «Это Плакса Миртл, — тихо хихикнула Кэсси, обратившись к Эстере и Тее. — Оливия постоянно её дразнит, вот бедняжка и не выдержала. Даже жаль её».       И вправду жаль. Терпеть издевательства от занудной мыши-Хорнби представлялось хуже и унизительнее, чем от любого другого человека. Незавидное у Миртл положение, раз она не могла дать зарвавшейся курице отпор. Какое вообще удовольствие задирать неприметное и убогое создание вроде этой маглокровки? Будь она эффектной или умной красавицей, недоумения из-за неприязни или соперничества бы не возникло. Поэтому презрение Эстеры к Хорнби было вполне обосновано. После позорного побега Миртл бо́льшая часть студентов зашепталась меж собой. Даже преподавателей сей случай не обошёл стороной, и к их столу с присущей всем безмозглым зубрилкам угодливостью подошла Оливия Хорнби.       «Надеюсь, её хорошенько отчитают», — злорадно подумала Эстера, покидая трапезную. Безусловно, пожелание расплаты диктовало не повышенное чувство справедливости или беспокойство за несчастную жертву. Кому была небезразлична судьба какой-то там Плаксы Миртл? Зато сбить спесь с ворчливой старосты Рейвенкло совсем не лишнее, а даже социально полезное дело.       Эстера улыбнулась, когда вышла из предбанника в Зал приёма: именно часы Слизерина значительнее прочих были заполнены драгоценными камнями. Благородное мерцание изумрудов при свете факелов вызывало не только эстетическое наслаждение, но и гордость за свой факультет. В пекло Оливию Хорнби, Геллу Гэмп и Роксанну Аббот — в сладостные мгновения расцветающего в душе самолюбия ощущалось собственное если не всесилие, то очевидное превосходство над окружающими.       А оно и придавало и без того недюжую мотивацию работать усерднее. Эстера заняла любимое место в дальнем углу библиотеки. Спрятанный лучше всех прочих просторный и удобный стол ограждали высокие стеллажи, а благодаря тому, что студенты забредали сюда редко, отвлекающие факторы в виде постороннего шума и суеты сводились к маловероятным. Приободрённая успехами Слизерина в школьном состязании Эстера с увлечением принялась за эссе для профессора Слагхорна.       Вопреки частому заблуждению, магические свойства бавенита не ограничивались одним очищением крови, но и помогали в задержке первичных проявлений симптомов ликантропии. Информации о подобном подходе было крайне мало. Целители предпочитали работать с зельями на основе аконита, но напрочь игнорировали возможность экспериментировать с добавлением настойки на минерале. Вообще-то и сама Эстера ни за что бы не догадалась о такой особенности бавенита, не встреться ей в найденном Томом гримуаре перечень всех качеств известных миру камней, кристаллов и минералов. Так что поиски других надёжных источников заняли пару недель, и лишь сейчас можно было приступать к работе над эссе, которое, как рассчитывала Эстера, принесёт высший итоговый балл по зельеварению.       Страусиное перо тихо поскрипывало о пергамент, буквы складывались в слова, а слова — в длинные, но точные в формулировке и последовательные в мыслях предложения. Изредка на периферии мелькали силуэты студентов, решивших позаниматься в библиотеке, но даже их шёпот не отвлекал от задания.       Это сделал неожиданно подсевший к ней Том, взявшийся из ниоткуда.       Эстера недоумевающе посмотрела на однокурсника, но немого вопроса он явно не уловил. Более того, не заметил. Обычно его строгое и серьёзное лицо теперь омрачала тень беспокойства, а когда он в намерении подвинуть к себе чернильницу случайно коснулся руки Эстеры, волоски на её теле встали дыбом. От пальцев Тома — нет, от него всего — сквозило мертвенным холодом. Удержавшись от резкого порыва отстраниться, она изобразила, что перепроверяет последнее написанное, а сама украдкой ещё раз посмотрела на Тома. Извечно бледная, а ныне вовсе прозрачная кожа делала его похожим на инфернала — даже губы отдавали синюшным оттенком. Смоляные кудри были чуть небрежно уложены, а обычно бесшумное и всегда ровное дыхание напоминало хрипы.       — Тебе нездоровится?.. — тихо спросила Эстера, когда он, гипнотизируя затуманенными глазами чистый пергамент перед собой, тяжело вздохнул.       Том не шевельнулся.       Слышал ли он её вообще?       Вид его пробуждал всё больше тревоги с каждой секундой, и Эстера, опасаясь, что он вот-вот схватится за грудь от боли или упадёт в обморок, коснулась ладонью его покрытого испариной и ужасно горячего лба. Еле заметно, но Том содрогнулся. Будто понял, что находится не в одиночестве, только сейчас.       — У тебя жар, — не самым уверенным голосом констатировала Эстера, осторожно смахнув его прилипшие пряди с серого лица. — Давай пойдём к мадам Одли?       Том вскинул на Эстеру подёрнутый масляной нездоровой поволокой и бесконечно усталый взор и, безжизненно приподняв уголки губ, ответил:       — Я в порядке.       Больше в тот вечер он не произнёс ни слова.       А наутро занятия отменили.       За завтраком над столом Рейвенкло висела гнетущая тишина, что не могло не привлекать внимание остальных факультетов. Однако и они, включая Слизерин, позволяли себе разве что короткие перешёптывания. Обычно незаметное бряцанье ножей и вилок казалось оглушающим на фоне молчания, а запоздалое появление Эйвери воспринялось как удар грома средь ясного дня.       — Что происходит? — позёвывая в кулак, осведомился он и лениво плюхнулся на скамью между Норбаном и Аспидисом. — Морды у всех непонятные. Можно подумать, кого-то убили.       Норбан едва не поперхнулся чаем; Том, сидевший справа от него, и бровью не повёл — спокойно читал книгу и пил молоко.       — Какое тонкое замечание, Наутиус, старина, — сквозь рвущиеся смешки выдавил Норбан и промокнул губы салфеткой.       — Нашёл время веселиться, — процедила Тея, так и не притронувшись к еде.       — Кто-нибудь объяснит мне, в чём дело, или нет?! — совершенно не считывая обстановку, громко возмутился Эйвери, за что схлопотал грозный взгляд Эстеры.       — Ешь молча, — сухо бросила она.       — Это всё? — Он иронично ухмыльнулся. — Всё твоё объяснение, уважаемая староста? Или вы сговорились против меня?       — Да, сговорились, когда попросили родить тебя тупым, — хихикнул Норбан и ловко поймал полетевшее в него яблоко, которое следом с сочным хрустом откусил. — Merci beaucoup!       — Ты можешь вести себя нормально?! — по слогам произнесла Эстера, мысленно моля Мерлина ниспослать ей капельку терпения. — Ещё одна такая выходка, и я спишу десять баллов с факультета по твоей вине.       Эйвери глянул на Эстеру, не стесняясь и не утаивая своего к ней и её угрозам пренебрежения.       — Что за фаворитизм, Роули? Лестрейнджа ты, значит, не ругаешь, даже замечаний не делаешь, а стоит мне открыть рот…       — Какая умница, — проворковал, сощурившись, Норбан. — Всё-то ты знаешь, оказывается. Всё понимаешь. Так не пора ли сделать соответствующие выводы?       — Довольно, Норбан, — добавил Аспидис, когда дожевал свой тост с вишнёвым джемом. — Мы ведь не хотим устраивать похороны и для тебя. Два ужасающих убийства за неделю это уж слишком.       — Крауч! — осуждающе охнула Тея.       — А что я такого сказал? — Он невинно пожал плечами, а затем уже не так невинно обменялся заговорщицкими улыбками с Норбаном.       — Вы серьёзно?! — снова встрял Эйвери, вдруг прекратив наваливать на тарелку сочащиеся жиром сосиски и бекон. — Кто-то в самом деле умер?       — Не перестаю дивиться твоей наблюдательности, — скучающе протянул Юлиан и перелистнул страницу свежего «Пророка». Он сидел по левую руку от Эстеры, поэтому она могла видеть заголовки о прогнозах грядущих матчей по квиддичу и мелкие колдографии с такими же мелкими по должности чиновниками на очередной деловой конференции о противодействии неким вредным для общества идеям.       — Дай посмотреть!       Юлиан медленно перевёл взгляд на протянутую к нему руку Эйвери, а затем на него самого и выразительно вскинул светлые брови.       — Что дать?       — Газету, Мордред тебя подери, — выругался Эйвери и нагло проигнорировал замечание Теи касательно неподобающих за столом слов. — Я хочу узнать, кто умер.       — Полагаю, — настроение Норбана становилось всё лучше и лучше, — что этот некролог ещё не успели напечатать, мой дорогой друг.       — Тогда откуда вы знаете?       — Святые небеса… — Эстера демонстративно отодвинула от себя тарелку с недоеденным сконом. — Усядься, наконец, на место и не позорь факультет. Весь зал смотрит.       — Пускай смотрит, — беспечно отмахнулся Эйвери, оставив, однако, попытки отобрать у Юлиана «Пророк». — Какое мне дело? Вроде за нашим столом все целы и невредимы, а я, что, должен носить траур? Тем более я понятия не имею, по ком скорбят.       — Не обязательно лично знать человека, чтобы вести себя подобающе, Наутиус, — в типичной для неё воспитательской манере парировала Тея.       — Он необучаемый, — поморщилась Эстера, не без удовольствия отметив, что тот разозлился.       Появление Кассандры остановило уже было открывшего рот Эйвери от ответного хамства. Она юрко втиснулась между Теей и Эстерой и, придвинувшись к столу, взбудораженно зашептала. Так, что услышать последние сплетни могла лишь их маленькая компания.       — Это кошмар! — выдохнула Кэсси. — Оказывается, её нашла Оливия! Оливия Хорнби, вы её не знаете? Ну та, староста Рейвенкло. Помните вчерашний ужин? Оливию тогда вызвали к преподавательскому столу. Не знаю уж, что ей сказали, но она затем пошла её искать! И где, вы думаете, это случилось?.. Уборная для девочек на втором этаже! Я чуть не упала в обморок, когда узнала. Вы представляете?       — Более чем, — покачала головой Тея, всё это время — ровно как и прочие, кроме разве что Тома, — безотрывно ловящая каждое слово подруги. — Я и сама пару раз обнаруживала её там всю в слезах. Интересно, о чём думала Хорнби?       — Без понятия. Она мне никогда не нравилась, — горячо призналась Кэсси, заправив золотистые локоны за уши. — Надеюсь, ей хотя бы стыдно! Бессовестно дразнила бедняжку…       — Да о ком, смилуйся Салазар, вы говорите?! — громыхнул Эйвери так, что половина зала обернулась в его сторону. — Что я пропустил?!       — Уроки этикета, — процедила Эстера и коснулась палочкой значка на груди. — Минус пять баллов Слизерину.       — Ты обещала списать десять, — весело пожурил Норбан.       — Она сегодня в хорошем настроении, — столь же весело добавил Аспидис. — Очень мило с её стороны.       — Зато с вашей стороны вообще не мило игнорировать мой вопрос вот уж который раз, — пропыхтел Эйвери, метнув свирепый взгляд на Эстеру. — Ты всех подговорила, да, Роули?       Она испытующе вскинула брови.       — Мне, по-твоему, совсем нечем заняться?       — Ну, не знаю, — съязвил он. — На ненависть ко мне у нашей-вечно-деловой-старосты ведь находится время.       — Успокойся, Наутиус, — впервые за время завтрака подал голос Том. — Сейчас тебе всё объяснят.       Стоило ему это сказать, как массивные двери Большого зала отворились с тихим, но протяжным скрипом.       Все студенты напряжённо наблюдали за мрачной процессией из директора и похожих на работников Министерства людей в чёрных одеждах. Старый Армандо Диппет казался постаревшим на лишних двадцать лет — до того напоминал призрак и еле держался на ногах. Эстера полагала, что в подобном состоянии он не сумеет вымолвить и звука и вот-вот упадёт без чувств, но директор таки совладал с собой и объявил о внезапной кончине Миртл Элизабет Уоррен, студентки с Рейвенкло. Скучные соболезнования, просьба почтить память несчастной минутой молчания, а также сообщить любую предполагаемо полезную информацию об этом или прошлых — благо неудачных — нападениях, а в конце настойчивая рекомендация оставаться в покоях своих факультетов, пока проводятся все необходимые проверки. Слово дали и сотруднику отдела Аврората, но его речь почти в точности повторяла директорский призыв поделиться имеющимися сведениями и подозрениями, а также напоминанием передвигаться лишь в компаниях от трёх человек и соблюдать предельную осторожность.       Было странно осознать, что девочка, за которой Эстера наблюдала вчера за ужином, мертва. Найдена бездыханной в туалете.       До чего унизительная смерть.       — Мне дела нет до маглокровок, но нехорошо получится, если Хогвартс из-за этого закроют до нашего выпуска, — с ленцой протянул Норбан, когда они всем факультетом уже спустились в гостиную, а их компания заняла лучшие кресла у самого большого камина.       — А ведь забавно, — с мрачным выражением лица изрёк Аспидис. — Не учись тут грязнокровки, не было бы и риска закрытия школы, потому что ни на кого бы и не нападали.       — Я давно говорил, что им здесь не место, — Юлиан пожал плечами и деловито закинул ногу на ногу. — Все беды от них.       — Хватит вам, — на лбу Кэсси прорезалась тонкая морщинка. — Это так жутко… А вдруг нападения не прекратятся? И вдруг пострадают и другие?.. Ну, мы, например.       — Если это и впрямь мстящий призрак Слизерина, то его детям ничего не грозит, — успокоил её Юлиан и даже покровительственно улыбнулся.       — Ну да, разве что закрытие школы, — вопреки своей манере отмалчиваться, съехидничал Отан, появление которого Эстера не заметила.       — Уф, — Юлиан скривился. — Может, для нас тогда организуют новое учреждение? Нормальное…       — Или мы попросим оставить нас здесь? — с надеждой добавил Эйвери. — Ну, раз это воля Салазара, мы в безопасности. Попечительский совет на нашей стороне, правда? У меня там отец. Да и у Аспидиса, а ещё Норбана, Абраксаса, Юлиана, Отана, Эс… Роули тоже, да. Кто ещё?       — Возможно, приличные люди с других факультетов последуют нашему примеру и захотят остаться… — задумчиво потёр подбородок Юлиан. — А ты что думаешь, Том?       Все как один проследили за его взглядом.       В развёрнутом полубоком к прочим высоком кресле расположился витавший в своих мыслях и несколько напряжённый Том. Он бесцельно вглядывался в камин, где потрескивали дрова и то и дело вспыхивали искры.       О чём он размышлял?.. Эстера и прежде не могла утверждать, что знала его достаточно хорошо, но за последние месяцы в ней периодически просыпались сомнения. Она глушила их и подавляла. Какая разница, что было у него внутри? Они не друзья. Никогда ими не являлись, пускай в детстве Эстера считала иначе. Том имел право хранить свои тайны. Ей, в общем-то, и не шибко хотелось совать в них нос. Захочет — расскажет, а выпытывать что-либо представлялось крайне жалким занятием.       Однако и враньё самой себе давалось плохо. Вчера Том был очень странным. А сегодня… пугающе молчаливым и отрешённым. Он и прежде не пустословил и не дурачился — напротив, частенько пресекал порывы неугомонного Эйвери учинить очередную глупость, а также извечные перепалки Норбана и Юлиана. Но за завтраком всё прошло мимо него. И это беспокоило.       Вот и сейчас он никак не отреагировал на заданный ему вопрос: продолжил сидеть, блуждая глазами по всполохам пламени, а спустя минут пять просто поднялся и покинул гостиную.       — Что это с ним?.. — удивилась Тея, когда серебряная большая змея «проглотила» проход в коридор и исчезла под мраморным полом.       — Нашим скудным умишкам не дано постичь чужой гений, — Эйвери хрипло рассмеялся и, пользуясь отсутствием Тома, закинул ноги на журнальный столик.       — Говори за себя, — Тея насупилась от его не-джентльменского поведения и встала с дивана. — Пойдёмте лучше в спальню? — сказала она подругам.       Обе они кивнули, и когда Кэсси и Тея прошли чуть вперёд, Эстера коснулась остриём палочки значка старосты и свысока посмотрела на Эйвери.       — Минус пять баллов Слизерину.       — Таки сдержала слово, — хихикнул Норбан.       — Ну-ну, — Эйвери посмотрел на Эстеру не менее красноречиво и скривил губы в ухмылке. — Похоже, ты плохо знаешь свою сестру, Аспидис. Когда это у Роули наблюдалось хорошее расположение духа?       — Довольно часто, когда по счастливой случайности тебя не оказывалось рядом, — весело ответил тот.       «Да уж, — подумала Эстера, направляясь в спальню с тихо посмеивающимися подругами. — Это вас с Эйвери объединяет».       Впрочем, нельзя не признать, что с более плотным «сотрудничеством» с Томом в жизни Эстеры становилось всё меньше Аспидиса. Или он попросту повзрослел и уже не казался таким раздражающим, как прежде? Или то очередная заслуга Эриона, мысли о котором затмевали другие беспокойства и терзания?       Пожалуй, да. И тем сложнее было сносить введённые директором ограничения. Раньше после комендантского часа в коридорах периодически совершал обход смотритель или Пивз. Делали они это в разных целях и с разным успехом — у полтергейста куда лучше получалось отлавливать и на свой вкус карать нарушителей, чем всем вместе взятым преподавателям. Даже в спокойные дни Эстера не единожды стояла в шаге от неприятностей, а теперь и мечтать нельзя было незаметно проскользнуть мимо усилившегося надзора. Ведь и портретам, и прочим привидениям Диппет наказал изменить распорядок отдыха и прибавил часы дежурств.       Да и сам Эрион в коротких и редких письмах признавал, что шанса увидеться, скорее всего, не объявится, пока Хогвартс не разберётся с угрозой в виде неизвестного и ужасного чудища.       Эстера морально готовилась к тому, что встречи с Эрионом отложатся до летних каникул. Да и тогда она не сможет себе это позволить больше раза. Хоть отец имел обыкновение отсутствовать, рисковать было нельзя. Мало ли их заметят вместе… Мучаясь из-за факта зависимости от воли и власти родителя, Эстера погрузилась в тоску и уныние на целых три дня.       Пока не прокатился ошеломительный слух, что виновника нападений — третьекурсника с Гриффиндора — исключили из школы. Монстр сбежал, а Хогвартс чудесным и таинственным образом был спасён.       Меру наказания многие сочли вопиюще снисходительной, но за мальчишку (едва ли это определение подходило для великана) решительно вступился профессор Дамблдор, в который раз вызвав всеобщее недоумение.       Разномастные толки, противоречащие друг другу сплетни, возмущения и ропот студентов или их родителей Эстеру не волновали. Приближались летние каникулы. Они неизбежно разлучили бы её и Эриона на лишние и кошмарно длинные два с половиной месяца, поэтому скорое известие об отмене строгих правил до того обрадовало и взбудоражило, что загадочное убийство, неведомое чудище и степень наказания преступника забылись моментально.       Эстера почти не спала от предвкушения назначенной встречи четыре ночи подряд, была сама не своя и страшно извелась от пожиравшего её изнутри ликования и, наверное, оттого озабоченный и даже опечаленный Эрион совершенно сбил с толку.       Целых полгода они не имели возможности поговорить с глазу на глаз, но он встретил Эстеру коротким — почти дружеским — объятием и пусть и совсем не дружеским, но таким же коротким поцелуем.       Эрион вёл себя странно. Мог надолго замолчать, до скрипа сжимая бутылку сливочного пива, то и дело хмурился, смотря куда-то сквозь предметы или Эстеру, шутил отрывисто, не смешно, а улыбался так, словно его заставляли.       Прежде Эстере не приходилось примерять ведущую роль и пытаться кого-либо развеселить или расслабить. Как выяснилось, это было сложно. Бесплодные, нелепые попытки, за которые она тут же расплачивалась стыдом, но не прекращала. Боялась поверить, что всё и вправду прошло.       Полгода не-общения запросто бы стёрли у любого парня чувства, разве нет?..       Под конец их встречи, когда в Выручай-комнате уже догорали огарки свечей, атмосфера сделалась совсем невыносимой. Эстера ковыряла ногтями заусенцы, и чем дольше продолжалось очередное неловкое молчание, тем сильнее ей становилось не по себе.       — В чём дело?.. — не выдержала она. Старалась звучать невозмутимо и уверенно, но вышло неважно.       Эрион, до сего момента сидевший рядом, вскочил с дивана и в крайнем раздражении — таким она его ещё не видела — отшвырнул опустевшую бутылку на пол. Эстера поморщилась от звука битого стекла, обеспокоенно воззрилась на Эриона и с удивлением обнаружила, что он пьян.       — Я иногда думаю, что кругом живут одни идиоты! Как можно верить всему, что болтают другие? Они даже не пытаются сопоставить факты, представляешь?       — Я слышала, ты с кем-то подрался…       — Что? — Он почесал переносицу, поперёк которой красовался красноватый и пока не сошедший шрам. — А, это… пустяки. Говорю же, люди идиоты. Злости не хватает. Повздорил немного с вашим этим упырём, Крэббом. У него ведь мозги с грецкий орех, а он смеет зарываться и утверждать всякую хрень. Урод-Макнейр ему поддакивал, а Хаксли или как там его…       — Яксли…       Эстера вздохнула, отставила на стол недопитую бутылку сливочного пива и разгладила складки на выходной юбке.       — Да вообще наплевать. Этот Яксли там чуть не помер от смеха. Нашли забаву, а? Человеку жизнь сломали, а эти мрази гогочут. Как же бесит!       — Что конкретно?.. Ты про того гиг… мальчика?       Эрион кивнул и презрительно скривил губы.       — Выбрали козла отпущения! Рубеус не мог никого убить! Это и флоббер-червю понятно. Ладно бы только твои гиены потешались…       — Они не мои и никак ко мне не относятся, — возмущённо перебила Эстера.       Эрион словно не слышал.       — От них и не ждёшь многого. Я бы стерпел, будь они единственными кретинами. Но за пределами Гриффиндора никто не понимает, что их надули. Им важно, чтобы на бумаге было красиво. Ноль здравого смысла. Проклятые бюрократы! Как им самим не тошно?!       — Я тоже не думаю, что этот ваш… Хагрид Наследник Слизерина, — Эстера пыталась говорить как можно мягче, а Эрион впервые за весь вечер посмотрел на неё с интересом, надеждой и даже требовательным ожиданием. — Странно, что они вообще допустили подобную мысль. Тем более едва ли настоящее чудовище столь легко бы сбежало. Но всё же… непредвзятость ещё никому не мешала. Держать в школе опасное существо уже неприемлемо. И исключение в такой ситуации является довольно снисходительным наказанием, Эри. Хагриду сильно повезло, что за него вступился профессор Дамблдор.       — Что ты только что сказала? — глухо спросил Эрион, сжав кулаки.       — Ну сам подумай, к какому исходу могло привести его странное увлечение? Даже до меня долетали слухи, что Хагрид регулярно нарывался на скандалы. Он не единожды и не дважды Салазар знает почему и зачем протаскивал в школу запрещённых и опасных существ и сбегал в Запретный лес бороться с троллями, выращивал детёнышей вурдалаков под кроватью, — с негодованием напомнила Эстера. — Ваш Хагрид — проблемный ученик, который подвергал риску и остальных. Кого он в итоге держал в качестве домашнего питомца? Акромантула? Смертельное, не поддающееся приручению существо ХХХХХ-класса. Бесспорно, твой… друг не заслужил наказание за убийство, которого не совершал, но вот исключения — вполне себе. Даже легко отделался. Мало того, профессор Дамблдор устроил его помощником лесничего, и это после тяжких обвинений и угрозы пожизненного срока в Азкабане. Не стоит так переживать. История Хагрида не завершилась — с ним всё будет в порядке. Да и пострадавший тут однозначно не он, поэтому… Если кому и сочувствовать, то родителям этой девочки. На их месте я была бы в ярости, ведь им не…       — Заткнись! — вдруг рявкнул Эрион, сделав шаг вперёд.       Эстера вздрогнула от испуга. Он посмотрел на неё сверху вниз до того презрительно, что она невольно съёжилась. Его побледневшая кожа, вздувшиеся вены на кулаках и шее, напряжённая, резко ставшей грузной поза — всё в нём пугало. Вынудило застыть и беспомощно наблюдать за тем, как зловеще темнели когда-то добрые глаза.       — Просто закрой свой рот! — Его лицо исказилось от гнева, а уголки искривлённых от отвращения губ подрагивали, будто он из последних сил сдерживал страшные ругательства. — Кто ты вообще такая, чтобы мнить себя вправе судить о том, чего не знаешь? Ты думаешь, что королева? Иначе какого обвислого Мерлина с несносным высокомерием глядишь на всех вокруг? Не завершилась история Хагрида, ха, серьёзно? Полагаешь, пределом его мечтаний было место лесничего? Куда он пойдёт, не закончив даже третий курс? А что ты там ляпнула про родителей Миртл? Якобы тебе есть до них дело! Тебе и до неё нет дела! Удобно считать себя милосердной и «непредвзятой», когда стоишь где-то там, на пьедестале, и наблюдаешь за вознёй бедняков и маглорождённых? Упиваешься собственной мудростью, раздаёшь тут советы с абсолютной уверенностью, что знаёшь всё лучше других. Но ты и мало-мальского представления не имеешь о жизни обычных людей. Ты никогда и не хотела этого знать, Эстера, потому что тебе и так комфортно. Избалованная и изнеженная, ты ничего и никого не замечала за пределами тёплого серпентария, пока не появился я.       Участившийся пульс болезненно застучал в висках, а липкий озноб овладевал телом. Воздух был заряжен агрессией. Отравляющая горечь, точно миазмы, проникла в лёгкие и не позволяла выдавить из себя ни единого звука, однако Эстера кое-как просипела:       — Эрион, хватит…       — Нет, почему же? Ты вылила на меня поток своего грязного бреда, а мне нельзя? Или страшно услышать, наконец, правду о себе? Мне ведь так и не удалось вытащить тебя из скорлупы, в которой ты продолжаешь мирно существовать, не забывая при этом осуждать и поучать каждого, кто не лебезит перед тобой. Сколько возможностей у тебя было по-настоящему увидеть мир? Пообщаться хоть с кем-то другим? Много. Очень много. Но ты не хотела знакомиться с моими друзьями. Должно быть, с трудом терпела Фила, Лаэрта и Клейта? Куда там жалкие маглорождённые и прочая «рвань» — вы же их зовёте рванью, отбросами, чернью, верно? Да, именно вы. Ведь ты такая же, как они все — бесчувственная… змея. Я теперь убедился, что все твои суждения и мысли — результат чужой и кропотливой работы. Я по глупости решил, ты отличаешься от них. Что, возможно, у тебя есть шанс измениться. Но нет. Ты не имеешь своего мнения. Никогда не имела. Лишь повторяла то, что говорили другие. Твоя семья, твой мерзкий братец и чёртов Реддл, за которым такие, как ты, бегают с высунутым языком. Я знаю, что вы общаетесь. Не раз замечал вас в библиотеке, зале и коридорах, вполне себе мило находите общий язык. Ты. И этот урод. С ним невозможно и рядом стоять, если не разделять его извращённое мировоззрение. А ты определённо разделяешь. Не можешь не разделять, ведь ты… ты инструмент, пустой сосуд, в который каждый вливает то, что посчитает нужным или желанным. Ты разменная монета. Такой тебя воспитывали и такой тебя воспринимают. И пока ты играешь по их правилам, то продолжаешь ею быть. Открываешь рот и, сама этого не понимая, говоришь чужими словами о том, чего не знаешь и знать не можешь. А самое ужасное — не хочешь. Но всё, что ты сказала, — мерзко, цинично и так… по-слизерински. Я и не думал, что они настолько на тебя повлияют… Вернее, заставил себя поверить, что ты способна сопротивляться их мерзости и гнили. Но ты оказалась… бесхребетной, ведомой и жалкой.       Голова пошла кругом. Сердце, с каждым его новым словом сжимавшееся сильнее и сильнее, вдруг неистово загрохотало. Будто намеревалось в труху разбить рёбра и разорвать вздымающуюся грудную клетку.       Любые оскорбления. Эстера стерпела бы любые оскорбления. Могла списать горячность и несдержанность на эмоциональное потрясение, опьянение, страх за друга. А друга ли?! Хагрид учился двумя курсами младше и точно не мог посостязаться с Ферклом, Макмилланом и Уорплом в близости с Эрионом. Значит, это происшествие попросту послужило вполне веской причиной вывалить всё, что о ней думали.       Эстера медленно, прилагая чудовищные усилия для того, чтобы не заплакать, в молчании встала с дивана и в последний раз взглянула на Эриона.       Что же, судя по тому, как сузились его зрачки, он и сам удивился сказанному вслух. Может, ему хотя бы полегчало? Тяжко, наверное, больше года носить в себе презрение к той, кого считал убогой и пустой. Было ли ему противно прикасаться к ней и целовать? Похоже. А как давно? С самого начала? Или он понял всё из-за долгой разлуки?       Ну, тогда ей стоило поблагодарить и Хагрида, и Миртл, и чудовище-убийцу за то, что открыли глаза.       Шаг, второй, третий, четвёртый… Эстера прошла мимо Эриона. Заметила затуманенным от подкравшейся пелены взором еле уловимое движение пальцев его руки. Хотел ли он остановить её? Если да, то следовало поторопиться. Она не выдержит ни новых оскорблений, ни оправданий. Ох. Инфантильная дура. Кто в трезвом уме после всего услышанного понадеялся бы на извинения? Неприглядная правда — единственный искренний подарок, полученный от него.       Эстера тихо и глубоко вздохнула, толкнула трясущимися руками дверь и спешно покинула Выручай-комнату. А когда секундой позже за спиной раздался щелчок замка, известивший о том, что между ними с Эрионом воздвиглась каменная стена, дала волю слезам и ринулась к лестницам.       Ярость, ненависть, гнев и обида. Но пуще всего терзал душу страх. Всё кончено раз и навсегда, а второго шанса не будет. И хорошо. Эрион не заслуживал второго шанса. Совершенно не заслуживал. Но почему было так страшно?..       Морщась от раздирающей изнутри боли, Эстера слетела вниз по лестницам. Ничего перед собой не видела, разве что размытые силуэты статуй, тени от рам картин да отблески факелов на стенах. Громыхание сердца затмевало её громкие шаги и протяжные судорожные всхлипы. Ни Заглушающих чар, ни попыток прибегнуть к любой другой маскировке. Хоть смотритель, хоть Пивз, хоть сам директор — она была бы рада чему или кому угодно, если бы это позволило ей забыться. На долю мгновения перестать испытывать всепоглощающий ужас и стремительно расползающуюся дыру в груди.       Не зная, куда и зачем неслась, Эстера не останавливалась. Сбившееся дыхание и острая резь в боку только подначивали бежать ещё быстрее. Один лестничный пролёт за другим, вездесущие ступеньки-ловушки, коридор за коридором — всё мелькало на фоне, как смазанный калейдоскоп, пока чьи-то сильные руки вдруг грубо не перехватили её поперёк туловища.       Сквозь толщу воды доносился отдалённый, но настойчивый голос, раз за разом зовущий Эстеру по имени. Но она лишь смутно представляла, кто и главное зачем это делал. И всё-таки густой морок медленно рассеивался. Цепкая хватка на плечах, тот же знакомый и требовательный голос, а затем и отнюдь не нежная встряска заставили вернуться в реальность.       — Что случилось?.. Эстера, ты слышишь меня?!       Даже во тьме угадывалась синева его глаз. Кажется, в них мелькнуло и беспокойство? Или это обман? Игра лунного света, с трудом дотягивающегося до этой части коридора?       — На тебя напали? В чём дело, Эстера? — неотступно повторял Том, пытаясь отыскать на её заплаканном и наверняка уродливом лице ответы на свои вопросы. — Скажи что-нибудь!       — Я… — Из груди вырвался жалкий всхлип, и Эстера расплакалась пуще прежнего. — Я… я… — продолжала заикаться она, тщетно силясь взять себя в руки.       — Мерлин…       Ни о чём более не спрашивая и, верно, опасаясь, что непрекращающийся плач разбудит всю школу, Том потянул Эстеру за собой в пустующий кабинет. Усадил, словно она была неразумным ребёнком, на первую попавшуюся парту, а затем закрыл дверь и наложил какие-то чары.       Тишину класса нарушала только Эстера. Окончательно раскисшая, едва ли не воющая от тоски и боли. Том молчал. Наблюдал за ней, сцепив руки за спиной, и терпеливо чего-то ждал. Она не знала, о чём он думал. Не видела его лица — он стоял чуть поодаль, в углу, почти полностью сокрытый тенью. Но, как ни странно, чужое присутствие постепенно успокаивало. Помогло снова начать дышать. Рвано и жалко, да, но на большее нечего было и рассчитывать.       — Ты расскажешь, что произошло? — осведомился Том, когда поток её слёз прекратился.       Эстера посмотрела на него с неприличной в их ситуации неуверенностью. Он, конечно же, это заметил. Тяжело вздохнул, подошёл ближе и протянул накрахмаленный платок.       — Я дура, — глухо выдавила она, приняв платок со смущением и крайней признательностью. Как она посмела усомниться в Томе после того, что он сделал?.. Беспокоился за неё, а затем укрыл в надёжном месте, дал вволю нарыдаться, но в награду получил недоверие? Эстера всхлипнула напоследок и утёрла грубой, но пахнущей свежестью и хвоей тканью мокрое лицо. — Дура. Мне тошно, Том. Я себя ненавижу. И его ненавижу.       — О ком ты говоришь?       Его невозмутимый и спокойный голос придал уверенности. Эстера ни за что бы не поверила в сочувствующие оханья и притворный, горячий интерес. Это противоречило характеру Тома. Пускай они и не общались слишком близко, но она знала его чуть лучше остальных. И, наверное, поэтому смогла открыться ему?..       — Я встречалась с Эр… Фоули, — Эстера поморщилась — до того странно было произносить эту фамилию с ядом и агрессией.       — Неужели?       Она не ожидала бурной реакции, но Том будто вообще не удивился и еле заметно приподнял брови.       — И как давно?       — Ну… больше года, — нехотя призналась Эстера; к телу прилил жар и от стыда, и от злости. — Больше года, — в неверии повторила она, стискивая несчастный платок в кулаке. — Какой ужас.       — Полагаю, ваши… отношения закончились десять минут назад? — столь же бесстрастно поинтересовался Том.       Эстера решительно кивнула, а затем, совсем рассвирепев, стукнула рукой по парте, на которой сидела.       — Больше года прошло! Он был добрым и ненавязчивым. Ни слова плохого мне не сказал, никак не намекнул, что его что-то не устраивало! Мерлин правый, да он… он предлагал свою помощь по любому делу. Я призналась ему, предупредила, что помолвлена. Думала, это уж точно его отпугнёт, но нет. Он заверил, что всё решит, что он… что мы со всем справимся, а я, тупица, повелась. Всё было хорошо. До момента, пока не начались нападения. Хотя нет. Я ещё летом почувствовала неладное — он прислал мне пару жалких писем. Только ты и спасал меня, Том. Клянусь магией, иначе бы я сошла с ума. Но наступила осень, всё наладилось. Я верила, что наладилось.       — Что же случилось? — тихо спросил он, ни на секунду не сводя с Эстеры глаз.       — Из-за рождественских каникул, а затем и новых строгих правил в школе мы с… Фоули не виделись. И потом… это был первый раз. Он пришёл сам не свой. Странный, озадаченный. Я так беспокоилась. Понимала, что он переживал из-за товарища. Я сказала ему, что тоже не верю в слухи о том, что этот Хагрид — Наследник Слизерина. Кто вообще может поверить в такую небылицу, правда? Но ведь он виновен, Том. Он содержал в стенах школы отвратительную тварь, которая в любой момент могла навредить другим. Я сказала это. Не так резко, но сказала. Разве я была не права?       — Ну, разумеется, ты права, Эстера, — медленно кивнул Том и улыбнулся одним лишь краешком губ. В сущности, и этого хватило, чтобы приободрить её. — Хагрид — не Наследник Слизерина, но он виноват.       — Да, виноват. Более того, ему повезло! Я это тоже сказала. Как и то, что если кого и жалеть, то эту маглокровку и её родителей. А он… он как с цепи сорвался. Я никогда его таким не видела. Он меня презирает. Я не знаю, зачем всё это было. Зачем он сблизился со мной? Бесхребетная, ведомая, разменная монета, пустая, без своего мнения, просто повторяю то, что говорит мне семья, Аспидис и ты.       — Даже так? — Том усмехнулся.       — Да. Он всех нас ненавидит. Я наивно верила, что для меня сделал исключение, но я, бесспорно, сумасшедшая. И уже не знаю… — Эстера разгладила на коленях влажный от слёз платок и досадливо поджала губы. — Чувствую себя полоумной и униженной. Я такая и есть. Раз позволила одурачить себя, а затем ещё и смиренно выслушала его…       — Теперь ты понимаешь, что наша с ними разница заключается не в цветах и гербах факультетов? — после недолгого молчания презрительно начал Том. — Это что-то глубже. Что-то на уровне отсутствия или наличия благоразумия, адекватности и трезвого взгляда на вещи. Ты испытала это на себе. Горько, да, но я рад, что ты узнала их настоящие лица. Они все такие, Эстера. Храбрящиеся гордецы, не способные видеть дальше собственного носа. Этот кретин Хагрид, который из жалости спасал тварь, пренебрегая безопасностью учеников, — тоже жертва своей однобокой морали. А Фоули и прочие его дружки ничем не лучше.       Эстера опустила глаза на белоснежный платок, аккуратно сложила его и опять стиснула в руках. Слова Тома звучали разумно и, что куда значимее, справедливо.       Но признать ошибкой всё то светлое и прекрасное было слишком трудно. Тем более сейчас, когда злость понемногу стала отступать, а в голове то и дело всплывал образ Эриона: непослушные локоны, заливистый смех, тёплые объятия и множество важных для неё бесед.       Неужели счастью, совсем недавно реальному и почти привычному, настал конец? Придётся оставить его в прошлом и забыть? Или убедить себя, что оно было приторной иллюзией? Ничего из этого делать не хотелось.       Страх перед неизвестностью, тошнотворным незнанием, как дальше жить без записок-сюрпризов и конфет в карманах, адресованных лишь ей одной улыбок и предвкушений грядущих встреч, вновь спровоцировал непрошенные слёзы.       Том, неожиданно оказавшись прямо напротив, коснулся подушечкой большого пальца щеки Эстеры и стёр мокрую дорожку.       — Знаешь, я даже чувствую себя виноватым…       Эстера вскинула на него недоумевающий взгляд.       — Виноватым за что?       — За то, что не оградил тебя от этого раньше. Признаюсь, я подозревал, что ты общаешься с ним. Видел вас вместе, хоть и не был уверен. Но если бы я задал вопрос, ты бы мне не ответила, не так ли? Впрочем, этот увалень себя затем неоднократно выдавал, когда пялился в твою сторону. Но я предпочёл молчать. Решил, что ты сама должна убедиться. Понять, как устроен мир, сделать выводы. Но теперь, наблюдая за тем, как ты плачешь, я думаю, что оно того не стоило. Я зря пренебрегал тобой, Эстера. Мне жаль.       Он в самом деле сожалел?.. Вкрадчивый спокойный тон и осторожность, с которой он убрал её выбившиеся пряди за уши, не оставили места для сомнений. А всё же это было так на него не похоже…       Словно уловив её мысли, Том грустно улыбнулся. От подступившего стыда у Эстеры вспыхнули щёки.       — Прости… — тихо вымолвила она, терзая пальцами платок. — Это я виновата. Ты ведь имел право злиться. А я… я должна была хоть что-то написать тебе после отъезда.       Том посмотрел на неё со странным выражением… одобрения? Его довольный и в то же время снисходительный вид неожиданно принёс Эстере заветный покой и умиротворение. Она прикрыла веки, когда он приблизился и мягко притянул к краю парты. Не шелохнулась и не воспротивилась его объятиям.       Мог бы этот незамысловатый дружеский жест спасти их отношения четыре года назад? И если да, сумело бы оно уберечь Эстеру от знакомства, которое, невзирая на сладостные ожидания, принесло столько горя и разочарования?       — Больше мы не расстанемся, — Том уткнулся подбородком ей в макушку. — И впредь ты не должна якшаться с такими. Они не твоего уровня, Эстера. Ты поняла?       Она вяло кивнула и сморгнула слёзы. Представила, что они смывали сентиментальные суждения: и её веру в истинную любовь, способную преодолеть все преграды, и мечты о совместном будущем вопреки судьбе, и уверенность в собственных силах и, что тяжелее, в чужие к ней чувства. Лучше выплакать всё до капли, а затем похоронить и притворно радостные воспоминания.       Том неспешно отстранился. А Эстера, пользуясь случаем, отвернула голову. По правде, ей вдруг резко захотелось остаться в одиночестве. Слишком долго она позволила наблюдать за собой, жалкой и разбитой от сердечных терзаний. Мордред. Раньше ведь презирала слезливых девиц, а теперь сама в такую превратилась. Да ещё перед Томом. Благодарность к нему никуда не исчезла, однако следовало вернуть приличный облик. Эстера убрала платок в карман мантии, спрыгнула с парты и, потупившись, неловко улыбнулась.       — Ладно, Том, пожалуй, мне пора ид…       Но он не дал договорить. Зафиксировал рукой её затылок и вынудил на него посмотреть. Насыщенно синие миндалевидные глаза казались ненастоящими; они больше походили на глаза безжизненных, но искусно сделанных фарфоровых кукол, которых Эстере дарили в детстве. И тут же, будто для усиления контраста, в сознании мелькнули другие: беззаботные, добрые и лучистые, напоминающие летнюю зелень.       Доселе сдержанное лицо Тома вдруг покраснело, а брови сошлись к тонкой переносице. Он что-то понял?.. Угадал или прочитал мысли? Пальцы на её затылке заметно напряглись и сползли к шее. Том притянул Эстеру и настойчивым, влажным поцелуем накрыл её губы своими.       А она застыла. Всё было кардинально противоположно тому, как это делал Эрион — мягко, ненавязчиво и с её однозначного одобрения. От обрывков болезненных сейчас воспоминаний и образов к горлу подкатила тошнота. Эстера уже собиралась отстраниться, но Том опередил — оттолкнул на парту, где она недавно сидела.       — Не смей меня сравнивать с ним! — Его глаза угрожающе полыхнули багрянцем.       Эстера поморщилась от боли в локтях, на которые пришёлся весь удар, и удивлённо воззрилась на Тома. Он достал свою белоснежную, похожую на кость палочку, направил на двери и безмолвно сотворил дополнительные Защитные чары.       Зачем так много?..       Медленной и вальяжной походкой хищника он приблизился к Эстере, не без насмешливой полуулыбки наблюдая, как она нервно пыталась нашарить свою палочку в карманах мантии, а затем и на столе.       — Не это ищешь? — надменно спросил Том и вынул её собственность из своего кармана. — Ты такая невнимательная, потому что зациклена только на себе и на своих проблемах. Я достал её ещё в коридоре и всё думал, когда же ты, наконец, заметишь?       — Отдай! — Эстера подалась было вперёд, чтобы выхватить палочку, но Том играючи, словно для него это забава, молниеносно спрятал руку за спину и гадливо ухмыльнулся.       — Так безалаберно относиться к своему единственному оружию значит не заслуживать его, — Том неприкрыто и охотно издевался; всё демонстрируемое им раннее сочувствие пропало без следа. — Ты и себя не заслуживаешь, Эстера.       — О чём ты говоришь?       Абсолютно беззащитная. С пустыми руками.       «Спокойно, спокойно, не бойся», — мысленно повторяла она, дабы не поддаться подступающей тревоге.       «Это Том. Он просто хочет напугать. Ничего не случится».       «Не бойся».       — Ты талантливая и способная волшебница, а тратишь силы и время на ненужных и жалких людей, — Том цокнул языком и сокрушённо покачал головой. — Я могу лишить тебя твоей палочки, пока ты не возьмёшься за ум и не докажешь, что достойна её. Но как я лишу тебя самой себя, чтобы ты научилась правильно пользоваться своими ресурсами и ценить своё время? — серьёзно справился он, словно и впрямь был готов прислушаться к её мнению.       — Ты несёшь какой-то вздор, Том.       — Неужели? — Он расплылся в сальной улыбке. — А я вот нашёл ответ на свой вопрос.       Эстера дёрнулась в сторону, но Том очутился слишком близко и одним движением преградил путь.       — Отойди! — в панике крикнула она и попыталась его оттолкнуть.       Том даже не качнулся. Зато одарил её очередным насмешливым взглядом и рывком, не стоившим ему никаких видимых усилий, развернул к себе спиной. Он был выше. Непростительно выше почти на целую голову и, вопреки внешней хрупкости, в разы сильнее.       Горгона-мать.       Не церемонясь, Том потянул вниз и сдёрнул с плеч Эстеры мантию; она с шорохом соскользнула на пол. По звуку удара дерева о пол и снопу красных искр стало понятно — её палочку нахально швырнули к стене. От волнения затряслись поджилки.       Очередная попытка отпихнуть от себя Тома не увенчалась успехом. Эстера не смогла даже повернуться к нему лицом, как и не сумела лягнуть в колено — он вплотную прижался к ней сзади.       — Что ты делаешь?! Не трогай меня! Не смей! — взвилась она, всё больше утопая в мандраже от близости его тела. Но как бы ни вырывалась, сколь отчаянно ни молила небеса позволить ей хотя бы отстраниться, Том сковывал лишь сильнее. Его руки обхватили её в области живота, и остриё древка упёрлось чуть выше лобка. — Что ты…       — Ты только полчаса назад рассталась со своим любимым, не так ли? Как думаешь, что от тебя останется, когда вскоре тобой овладеет другой? — с запалом прошептал Том, склонившись к её уху. — И, что самое главное, ты получишь от этого удовольствие?       Эстера в ужасе посмотрела на его волшебную палочку — её кончик слабо замерцал. И помимо света… она излучала тепло.       — Нет…       — Что-что? Будь добра, повтори, — глумливо протянул Том. — А то я не расслышал.       Она не верила. Ничего и близко похожего не могло произойти с ней, Эстерой. Никогда. Ни в одной из жизней. Всё казалось невероятно далёким и ненастоящим. Нет, невозможно. Это затянувшаяся, абсолютно идиотская шутка. От которой, впрочем, предательски немели конечности.       Вот бы упасть. Вот бы упасть. Вот бы ничего её не держало. Вот бы никто её не держал. Но Том не дал ей безвольно свалиться на пол. Приткнулся к ней ещё ближе. Вжал в край парты. Стиснул её живот и талию. Шумно втянул носом запах её волос, а затем ошпарил шею горячим дыханием.       А вместе с тем сдул и оцепенение Эстеры. Она с силой, вкладывая всю ярость и ненависть, вцепилась пальцами в его руки, надеялась разомкнуть их и вырваться из хватки. Но Том словно окаменел. Она не сдвинула его ни на один жалкий дюйм.       Нет.       Нет.       Нет.       Ничего не выйдет.       Эстера забилась, как пойманная в сети рыба, пыталась ударить его затылком и ногами, но Том неведомым образом не пострадал.       Палочка! У него в руках была палочка. Но стоило об этом подумать, как та тотчас же исчезла.       Когда он успел убрать её? Куда?       Мама.       Пик отчаяния побудил изворачиваться ещё пуще, скулить, выть и рычать от бессилия, и молотить кулаками по всему подряд. Но Тома ничего из этого не задевало, и когда он насытился комариной вознёй, более резким и грубым движением прижал Эстеру к парте и задрал юбку.       — Отпусти меня! — Голос сорвался на визг, а тело забилось в неконтролируемой истерике, но Тому по-прежнему вполне хватало и одной руки, чтобы удерживать её на месте. — Отвали! Не трогай меня! Не прикасайся! Умри!       Сквозь собственные крики до Эстеры донёсся шорох одежды — Том приспустил штаны. Мороз с игольчатыми покалываниями прокатился по коже. Проник в поры и кровоток, превратил мышцы в соляные столпы — и более невозможно было пошевелиться. От омерзения и страха закружилась голова.       А Том снова склонился, своим весом придавил к поверхности парты Эстеру и освободившейся рукой поднял её ногу — его не остановили ни угасающие трепыхания, ни, тем паче, жалобный скулёж.       Глаза застлала пелена. Сквозь тонкую ткань белья Эстера почувствовала, как в неё упирается что-то твёрдое и тёплое, и опять разрыдалась.       — Пожалуйста… прошу… — взмолилась она, проклиная себя и своё посекундно слабеющее тело за то, что не способно даже убрать ногу со стола.       Но Том так сильно на неё надавил, так озверело впился в мякоть бедра пальцами и ногтями, что Эстера охнула и на мгновение затихла.       — Ты и представить себе не можешь, как долго я ждал, милая, — только и произнёс Том, отодвигая ластовицу её трусов. — Слишком долго.       Головка члена упёрлась меж дрожащих ног. Том провёл им вдоль половых губ, размазывая естественную смазку, и вошёл резким жёстким толчком. Эстера выгнулась и завизжала до хрипа в глотке. Напряжённое, одеревеневшее тело насквозь прошибла судорога.       Боль.       В мире осталась одна лишь раздирающая стенки слизистой боль. А потом Эстера даже её чувствовать перестала — внутренние органы, всё там, внизу, сжирало Адское пламя. Дрожь становилась сильнее, а вместе с ней и страх сделать малейшее движение, чтобы — не дай Мерлин — не испытать этого вновь.       Ведь и Тому должно быть неприятно. Он вошёл с одного раза, почти что на сухую.       Но… Эстера кожей ощущала его распалённое дыхание. И откуда-то знала, что он улыбался, наслаждаясь её криком и страданиями.       — Продолжим? — вожделеюще промурлыкал Том.       И тут же двинул бёдрами назад. Эстера протяжно завыла, захлёбываясь в собственных слезах. Виски пульсировали, а голова раскалывалась от всего и сразу: от звуков, прикосновений, вздохов, изредка мелькавших в беспроглядном кошмаре мыслей. Хотелось провалиться в беспамятство и никогда оттуда не возвращаться.       Том вышел из неё, даровав короткую надежду, что всё кончено. Но затем столь же резко и безжалостно проник на всю длину. Низ живота прошибло острой болью, а тело сковал такой спазм, что потемнело в глазах. Жжение достигло предела, и Эстера обессиленно распласталась на парте.       Вот и всё.       Почему-то в голове всплыл образ дурнушки-Миртл. Её смерть в туалете для девочек представлялась унизительной и бесславной, но многим ли лучше ещё более унизительная и бесславная смерть в пыльном классе?..       Эстера не сомневалась, что вот-вот умрёт. Разве могло быть иначе? После такого ведь не живут…       Но ничего не менялось.       Том продолжал входить в неё раз за разом, а она продолжала почти беззвучно скулить и, наверное, плакала? Или даже этого уже не могла?       «Хочу и вправду умереть, — думала Эстера при каждом тошнотворном поскрипывании стола. — Умереть и навсегда забыть, что со мной произошло».       — Подожди немного. Обещаю, скоро тебе начнёт нравиться, — нежным, контрастирующим с грубостью собственных движений голосом прошептал Том и игриво прикусил мочку её уха. — Заклинание уже должно действовать, — добавил он слаще и приторней, словно находил сказанное чем-то чрезвычайно уморительным.       Эстера окончательно окаменела. Притихла, затаила дыхание, невольно прислушиваясь к тому, что творилось у неё в голове и, что важнее, — с её телом.       Нет.       Всё не могло стать ещё хуже. Она должна была умереть. Прямо сейчас.       Сейчас.       Мерлин, Моргана, Салазар, кто угодно, пожалуйста!       Но парта, к которой её прибило чужое тело, никуда не исчезала. Напротив, становилась реальнее. Всё вокруг становилось реальнее.       Неужели Том и вправду сделал это?       Эстера не знала, какое заклинание он наложил, да и не думала, что такое вообще существовало.       Однако толчки были столь же грубыми и глубокими, а вот резь и жжение угасали…       Почему она не умерла?..       — Не надо… — натужно прохрипела Эстера, когда покинувшая её чувствительность начала постепенно возвращаться. Неудобная поза, острый край парты, впивающийся в бедро, холод мужской руки, продолжающей беспощадно терзать кожу — все ощущения стали явственными и более не позволяли абстрагироваться от происходящего. — Не надо…       Вместо того, чтобы прислушаться к сиплым просьбам, Том выпрямился и притянул Эстеру к себе. Ватные ноги наверняка бы подкосились, но железная хватка не дала рухнуть на пол. Откуда в человеке могло быть столько сил? И почему этим человеком являлась не она сама?.. Ей не представилось и малейшего шанса вырваться или сбежать.       Несправедливо.       Том прервал поток самобичеваний, когда крепче сжал её бедро одной рукой, а второй залез под блузку и бюстгальтер. Осторожно коснулся длинными пальцами затвердевших сосков, чем заставил вздрогнуть.       — Тебе ведь приятно? — обманчиво мягко ворковал Том, продолжая грубо входить в неё снова и снова. — Я чувствую, какая ты влажная.       От скотского комментария скрутило желудок и к горлу подкатила желчь. Эстера зажмурилась до белых пятен и едва не взвыла от того, насколько грязной себя ощущала. Потому что поняла: это правда. Внизу живота по-особенному и непривычно тянуло, и толчки Тома уже не казались мучительными. А вскоре, когда щекочущее тепло распространилось дальше по телу, и вовсе начали приносить пусть и резкое, пусть и неправильное, но удовольствие.       Отвратительно.       — Остановись… — всхлипнула Эстера, с ужасом наблюдая за тем, как всякая боль окончательно затихает.       Вот бы он снова сделал что-то болезненное. Ударил по лицу, задушил, проткнул кинжалом, разодрал кожу в клочья или клыками оторвал кусок плоти.       — Пожалуйста, Том, не…       Эстера не смогла договорить. Прикусила губу, вонзилась ногтями во взмокшие ладони, чтобы не ахнуть от очередного толчка и того, как он сжал её грудь.       Но ни ноющая от укуса губа, ни пульсация в руках не способствовали отрезвлению. Эстеру предало собственное тело.       — Ненавижу… — сквозь зубы прошипела она, не смея открыть глаза и пуще убедиться в подлинности происходящего.       Позор. Позор. Настоящий кошмар.       Лучше бы её накрыло сотней судорог и спазмов. Лучше бы адское жжение и резь в боку не пропадали. Лучше испытывать боль всю жизнь, чем это… это…       Святые небеса.       Но… разве Том не наложил какое-то заклятие? И если Эстера ощущала что-то другое, что-то тёплое и тягучее, была ли повинна?..       На сей раз она прикусила губу до крови. Солоноватая жидкость наполнила рот, но подавить одолевшее наваждение не получилось. Приятные покалывания внизу живота никуда не девались…       Том на мгновение остановился, легко приподнял Эстеру и развернулся. Теперь он полусидел на парте, а она — прямо на нём… Ужасное положение. Вынуждающее самой унизительно льнуть спиной к мужской груди, чтобы не упасть — носки туфель едва дотягивались до пола и совсем не служили надёжной опорой. Его рука, ранее придерживающая бедро, легла на лобок. Том еле уловимо коснулся клитора, и Эстера догадалась, что он улыбнулся, когда её тело отозвалось на прикосновение срамной дрожью.       — Я полагал, родовитые и благородные леди никогда не теряют достоинства, — плутливо заметил он, — а ты растекаешься от первого попавшегося парня после столь тягостного расставания с любимым…       Прежде чем Эстера успела переварить и отреагировать на его гадкие издёвки, Том озверелым рывком полностью насадил её на себя.       Весь день… весь сегодняшний день был преисполнен гнусных уничижений. И он никак не подходил к концу.       «Хочу умереть, хочу умереть», — словно мантру, повторяла она, пока слёзы катились по щекам, заползали под расстёгнутую, измятую блузку, а порой и капали на обнажённую грудь.       Том тяжело дышал в шею, тихо постанывал и не прекращал извращённых измывательств.       Попыток высвободиться Эстера не совершала никаких. Знала, что тщетно. Знала, что ослабевшее и ставшее податливым тело ей уже не принадлежало. Знала, что он накрепко — была уверена, до синяков, — прижимал её к себе. Но решающим фактором стало то, что малейшее сопротивление и потуги вырваться завели бы его только больше. Сознательно подарить лишнее удовольствие ублюдку равнялось потере остатков гордости. Которой и так сохранилось не много. Его пальцы, несмотря на активный ритм, умело ласкали её там, внизу, и вскоре Эстера услышала, как член вошёл в неё с омерзительным и протяжным хлюпающим звуком…       — Какая ты распутница, Эсти! — по-детски восторженно засмеялся Том и в абсолютном упоении прижал сильнее к себе. Размашистым движением языка лизнул шею, а затем резко укусил, заставив вскрикнуть. — Что бы сказал твой отважный гриффиндорец, если бы увидел, как ты еле сдерживаешь стоны, пока тебя имею я? Бедняжка. Он ведь, наверное, уже жалеет, что погорячился… — сбивчиво поддразнивал Том. — Бегает по школе в поисках тебя… А ты тут течёшь как самая заурядная потаскуха.       Эстера ощутила очередной удушливый приступ тошноты. Но не от его слов, а от того, что тело отозвалось волной трепета. Ненормальное злорадство охватило её на доли секунд, подарило ложное, но желанное чувство отмщения за саму себя.       Эрион бы страдал, узнай, что с ней произошло по его вине.       Но это призрачное мгновение растворилось с очередным вернувшим в презренное настоящее толчком.       Том опять поменял положение; уложил животом на стол, а сам впился в ягодицы Эстеры ногтями и намеренно поцарапал, после чего набрал темп. Край парты давил чуть выше лобка, усиливая постыдное возбуждение. От нехватки воздуха Эстера не смогла сдерживать вроде как обязательные для дыхания, но слишком громкие и мерзкие вздохи.       Стоны. Это были стоны.       «Хочу умереть».       Но мысли выветривались из головы от ускоряющихся фрикций. Казалось, член Тома увеличился в размерах и полностью, чуть ли не на грани разрыва, заполнил её изнутри. Однако необходимая для успокоения совести боль не возвращалась. Лишь слегка саднило там, внизу, но так… приятно.       Том её сломал. Запятнал, опорочил, надругался. Испортил. Испытанные крохи удовольствия разъедали душу. А следы его «ласк», должно быть, навечно въелись в кожу, и ни один Рябиновый отвар от них уже не излечит. Синяки и царапины пройдут, а зуд от отвращения к себе никогда не исчезнет.       Жалкая.       Эрион не ошибся. Она именно такая.       Собственная бесхребетность подтолкнула в который раз довериться кому-то, для кого она являлась не более чем пустым сосудом и инструментом. Их принято заполнять и использовать по своему усмотрению, а не интересоваться их согласием и мнением.       Такова была её судьба?..       Том сжал пальцы на талии Эстеры. Скорость и амплитуда возросли, а в такт им — сиплые вздохи и скрип проклятой парты. Самые резкие, рваные и сильные толчки, наконец, принесли желанные болезненные спазмы. Выбили из груди мученический вскрик. Он, наверное, и поставил точку в этом омерзительном акте. Том с судорожным полустоном вышел из Эстеры, и она почувствовала, как что-то обожгло её расцарапанное бедро.       — Значит, досюда мерзкий Фоули не успел добраться, — с торжеством и злорадством отметил Том несколькими секундами позже.       Вцепившись в край стола, Эстера в испуге обернулась: Том разглядывал размазанную на своём члене и по внутренним сторонам её бёдер кровь.       В ушах поднялся звон. Эстеру замутило с новой силой.       — Я тебя ненавижу, — процедила сквозь зубы она, беспомощно рухнув на пол.       — Правда? А я думал, тебе понравилось, — насмешливо произнёс Том, заправляя помятую рубашку в штаны. — Я ведь на самом деле и не накладывал никаких заклятий, дурочка. Просто подразнил — только и всего. А тебе и этого хватило, чтобы снять с себя ответственность и поддаться своим истинным ощущениям.       Казалось, ещё секунда — и мир схлопнется от преисполнившего Эстеру ужаса.       Она сглотнула подобравшийся к горлу желудочный сок и едва не закашлялась от горечи.       — Ты лжёшь… — придушенным голосом пробормотала она, не чувствуя под собой опоры.       Глядя, как её начинает трясти, Том снова рассмеялся.       — Нет, просто я знаю тебя настоящую, Эстера. Ты можешь считать себя правильной и хорошей. Можешь убедить в этом какого-нибудь кучерявого идиота — и он даже временно, но поверит. Однако я вижу тебя насквозь. Мы похожи. Мы оба ставим свои интересы выше всего остального. Наша разница в том, что я чётко понял, что является моими интересами, а ты заблудилась в их поисках. Поэтому можешь поблагодарить меня, что наставил на верный путь. Ты нуждаешься в сильной руке, которая поведёт тебя. Но не беспричинно потянет за собой, как это пытается делать твой брат, просто потому, что он старше и ты ему обещана. Тебе нужен тот, кто не зависит от других. Кто знает свои цели и сам протаптывает путь. Ты думала, что этим «кем-то» станет болван Фоули? Ты ошибалась. У него плывут мозги от малейшего диссонанса в голове. Тебе нужен я, Эстера. Я приучил тебя к истинному наслаждению от знаний. Я был тем, к кому ты прислушивалась больше, чем к отцу и преподавателям, хотя знала меня всего ничего. Я был тем, кто продемонстрировал отличие твоих мнимых желаний от настоящих. Я был тем, под кем ты стонала, напрочь позабыв о своём возлюбленном. И только я могу показать тебе твоё истинное предназначение, твои истинные чувства и желания. Поэтому перестань прятаться от своей судьбы и прими её. Прими меня как своего хозяина.       Том подошёл к сотрясающейся от бессилия и злобы Эстере, присел напротив и снова, не церемонясь и не нежничая, повалил на пол и поцеловал. Его влажный язык скользнул по её губам, смочил слюной, а затем проник ей в рот.       Эстера ответила ему.       Не с жаром и настойчивостью, которые овладевали им, но с яростью и ненавистью. Том уже триумфально улыбнулся, как вдруг она до крови, до характерного звука остервенело прокусила его нижнюю губу. И пока он, шипя и морщась, пребывал в замешательстве, оттолкнула его в сторону, повалила на спину и оседлала. Обе её дрожащие руки сомкнулись на мужском горле и сжали со всей оставшейся в них силой.       Глаза Тома на мгновение округлились от лёгкого удивления, но он тут же хрипло, отрывисто и ненормально весело рассмеялся.       Эстера встрепенулась.       Хватка её рук вдруг неожиданно ослабла.       Как он мог?.. Как он мог получать удовольствие от этого?       Сумасшедший.       Безумный.       Больной.       — Чего же ты остановилась? — издевательски протянул Том и выразительно вскинул брови. — Попробуй убить меня, если хочешь. Но ты не хочешь, — он расплылся в хищной улыбке и облизнул распухшую от укуса губу.       Всё происходящее вызывало у него бурный восторг. Более того, он был абсолютно и неприкрыто счастлив.       Буквально упивался чужой болью. Хуже дементора. Хуже смеркута.       Ни страха, ни сомнений, ни попыток достать свою палочку.       Ранее казавшиеся пустыми и безжизненными глаза теперь сияли, лучились от экстаза; в них билась жизнь.       Он не боялся, не сожалел, даже не задумался.       — О чём размышляешь, Эстера? — в который раз угадав её мысли, с напускной заботой поинтересовался Том. Положил холодную ладонь на её бедро, играючи скользнул по нему вверх и по-кошачьи прищурился. — Ты меня, кстати, испачкала…       Том хозяйски приподнял подол её юбки, демонстрируя, что его рубашка теперь грязная и влажная от спермы, её крови и выделений, которые ещё не засохли на ягодицах и бёдрах.       Эстера в отвращении отпрянула. В один миг подобрала с пола свою мантию и палочку и выбежала из кабинета под его всё ещё хрипловатый и торжествующий сальный смех.       Тварь. Слабачка.       Неслась — второй раз за ночь — по пустой, тихой и безразличной к её страданиям школе. Опять коридоры. Вереница коридоров, лестницы, снова коридоры.       Отличие в том, что сейчас Эстера не плакала.       Даже не хотела.       Видимо, исчерпала годовой запас слёз за эти… а сколько прошло? Час, два, пять?.. И сколько затем она провела в бассейне в Ванной старост, скребя жёсткой мочалкой проявляющиеся синяки и сильнее раздирая множественные царапины? Понятия не имела. Прекратила истязать кожу, когда та раскраснелась и закровоточила.       Нет, от такого не отмыться.       Мочалка потонула в разноцветной и ароматной пене. Эстера помнила, что пена пахла сиренью и переливалась всевозможными красками, но ныне не различала ни единого цвета, а запах… железо. Железо и соль.       «Хочу умереть», — думала она, обнимая колени. И ничего не делала.       Вот он, наилучший шанс утопиться в покое и одиночестве. Не какой-то там заурядный туалет для девочек на втором этаже, а престижная ванная, доступ к которой выгрызался заслугами в учёбе или спорте. Миртл бы обзавидовалась.       Ха-ха.       Ну какая ирония?..       Обычно приветливая и активная русалка на витраже мирно спала.       И не знала никакого горя.       Разбить бы эти стекляшки — один чёрт Эстера не видела ярких цветов. А почему другие могли?       Потому что они не пустые.       Не ведомые.       Не бесхребетные.       Они сами несли ответственность за свою жизнь. Сами принимали решения, учились чему-то, общались, собирали свои миры, заполняли души и головы тем, что считали необходимым. Они знали цену свободе и не боялись сражаться за неё. Сражались за себя. Оберегали себя.       «Ты и себя не заслуживаешь, Эстера».       Том говорил всерьёз?..       Сдалась дважды за ночь. Не боролась, не отстаивала свою ещё не запятнанную честь и мнение перед Эрионом.       Потому что и он был прав, когда сказал, что она мыслит не своими словами?.. А кому бы хотелось защищать чуждое ценой собственной жизни?       Точно не трусихам.       Всех ли безвольных и пустых наказывали подобным образом? Всем ли преподавали жестокие уроки? Или она одна дефектная в целом мире?       — Я их ненавижу… я их ненавижу… — сотни и сотни раз повторяла Эстера, наматывая мокрые и спутанные волосы на беспокойные пальцы. — Ненавижу. Ненавижу.       Себя.       Выдранные чёрные клоки противно плавали на поверхности воды. Порой, когда из-за изливающихся мылом, пеной и пузырями кранов в бассейне менялось течение, комки прилипали к коже, но Эстера, совершенно не отдавая себе отчёта в происходящем, не прекращала их вырывать и откидывать в стороны.       Прядь за прядью. Снова и снова.       Всё тело зудело. Размашистых и глубоких красных полос-царапин становилось больше. От мыльной воды щипало кожу, и цикл повторялся с начала — чесаться, чесаться, рвать волосы, опять чесаться.       До тех пор, пока Эстера вообще не перестала чувствовать своё тело.       Руки замерли в незнании, куда себя деть. Она бросила на них безразличный взгляд и с тем же пустым выражением окунула под воду, чтобы выпутаться из оставшихся меж пальцев волос.       Как странно было не проронить по итогу ни слезинки. Горевала ли она по себе? Жалела ли? Да. И нет.       Пережитые за ночь страх, гнев, обида и боль оставили после себя выжженное поле.       Эстера не чувствовала не одно лишь тело. Она не чувствовала ничего.       Кроме отвращения.       Всё в мире происходило не просто так. Сильный пожирал слабого. Это закон природы. Имело ли смысл на неё злиться или противиться?       «Ты никогда ничему не противилась», — жёлчно напомнил внутренний голос.       И это было так.       Это её и привело сюда, сокрушённо разлагаться в бассейне и продолжать ничего не делать.       А что ещё оставалось?       «Только я могу показать тебе твоё истинное предназначение, твои истинные чувства и желания».       Бред. Он не мог. Он не знал. Он издевался и унижал ради потехи. Не из блага. Не из заботы. Не из любви.       Он ей мстил? Ненавидел?       Нет. Во всяком случае, Эстера не ощутила его ненависти. Свойственная ему жестокость — та, что он продемонстрировал ещё в детстве, да и сегодня — не равнялась ненависти. Разница присутствовала, причём немалая.       Чего же он хотел? Имел ли настоящие мотивы? Говорил, в конце концов, правду или первую пришедшую на ум околесицу?       Но он был последовательным.       Оба они были последовательны. И Том, и Эрион.       Оба сошлись во мнении, что Эстера ничего о себе не знала, что избегала истины, что лишь отражала, будто кривое зеркало, чужие желания и пыталась казаться той, кем не являлась.       Но кем же, драккл их побери, она была?       Эгоисткой. Распутницей. Лгуньей.       «Перестань прятаться от своей судьбы и прими её».       Нет.       Но ведь это правда…       Эстере были безразличны люди вокруг: и Миртл, и Хагрид, и друзья Эриона, и все обездоленные маглокровки и сами маглы. Она делала то, что обязывал статус старосты; то, что ожидал от неё отец; что жаждал увидеть Эрион. Его она разочаровала, поскольку не справилась. Мало было пообещать сбежать с ним после школы. Он хотел чего-то ещё. Активного участия в его жизни? Дружбы с теми, кого он считал хорошими людьми? Или самой стать хорошей? Ведь, как выяснилось, их миры несовместимы. Он отказался от неё из-за «пустяка», но под этим пустяком, вершиной айсберга, скрывались миллионы факторов и причин, по которым они друг другу не подходили.       К драконам Эриона.       Если не сегодня, то он отверг бы её завтра, через месяц или через год. Нашёл бы или придумал повод. Узнал бы, что, помимо равнодушия, Эстера ещё и лгунья. Хотя он уже знал. Уже понял, что она всегда недоговаривала, сглаживала углы или отмалчивалась, когда он или кто-то из его друзей чихвостил слизеринцев за то, что делала или думала она сама.       А если и это не повлияло бы, так он точно отрёкся бы из-за распутства.       Постыдно, жалко, убого, низко, но раз Эстере стало приятно с Томом даже несмотря на чувства к Эриону, она всё заслужила. Изменила ему. Изменила себе. Своей любви. Более того, порадовалась на мгновение, что причинит Эриону боль. Внушит вину за то, что оттолкнул её и подверг опасности. Хотелось верить, конечно. Но каков шанс, что ему не всё равно? Если его и уколет совесть, то не конкретно из-за Эстеры, а из-за истинно гриффиндорского идиотского благородства и жажды справедливости.       «Он не любил меня».       Пора было это признать.       А за что, собственно, любить, если даже родная мать не смогла? Да и отец растил и воспитывал Эстеру из долга да неимения выбора. И наверняка бы отрёкся, узнай, что она вздумала куда-то там сбежать с первым обратившим на неё внимание парнем, а затем ещё и была поругана нищим полукровкой. Даже Краучи большей частью ценили приданое — всё имущество, все веками накопленные богатства Роули перешли бы детям Эстеры и Аспидиса, носящим фамилию Крауч.       Поэтому осознать, что Эрион никогда не любил её, удалось без потрясений и мук.       Все видели в ней что хотели. Видел желаемое и Том, но, по крайней мере, его отличало то, что он распознал и принял её недостатки. Заглянул в самое нутро, вырвал его из тёмных глубин её исконно гнилой сущности и преподнёс на окровавленном и битом блюдце. Причинил боль, унизил, растоптал, но сказал правду. Ту, до которой сама Эстера копала бы не год и не два. А может, всю жизнь прожила бы в неведении; в наивной убеждённости в собственной хорошести, благородстве и прочей чепухе.       Так что же лучше: горькая правда или сладкая ложь?       Эстера знала ответ. Как знала и то, что для полного принятия потребуется время, и она готова была себе его дать.       Не умирать же, в конце концов, им всем на радость…