VANTABLACK

      Бледное лицо его было расслаблено, безмятежно. Ресницы на закрытых глазах отбрасывали слабую тень, придавая излишнюю трагичность и ему, и совсем не трагичной по своей сути ситуации. Приоткрытый рот, демонстрирующий ровные белые зубы, смоляная с редкой проседью прядь, выбившаяся из идеальной причёски, нелепая поза, в которой застыл, — легко можно было подумать, что он уснул.       Увы и ах, ошибочное, в корне неверное суждение.       Впрочем, так решил бы разве что законченный болван.       Том Реддл стоял почти у самого изножья кровати и презрительно кривил губы.       Он много, очень много раз в красках и мельчайших подробностях воображал кровавую, до тошноты у слабонервных жестокую сцену. Расправу над отцом, обнаружить заметное сходство с которым было довольно досадным.       Яркие, полные насилия и чужого страдания фантазии неоднократно пьянили ум, дарили покой и даже трепетное, ни на что не похожее возбуждение. Столько вариантов, столько способов, столько возможностей…       Настоящее раздолье.       Том мог выкрасить шёлковые дорогие обои, ковры и шторы в ярко-красный. Мог разнести в щепки тяжёлую мебель из древесных массивов. Мог уничтожить изящные расписные вазы, хрустальные люстры и зеркала одним мановением руки.       Заслуженная кара. Определённо, заслуженная.       Однако…       С помпезным размахом вершить судьбы настолько жалких людей показалось Тому мелочным и даже обременительным. Да, он удивился и сам, когда, лишь переступив порог своего по праву дома, понял, что и без того уважил их незаслуженной честью.       Потратил время. Явился к червяку, которому самому впору ползти на поклон и молить о прощении; о быстрой, безболезненной смерти.       Разумеется, Том был способен добиться этого и здесь. Но он не захотел.       Не захотел слушать ни оправданий непутёвого папаши, ни видеть его лица, искажённого гримасой боли, ни, тем паче, тратить время на заносчивых стариков. Это всего лишь грязное пятно, от которого следовало отмыться, а не разглядывать в мельчайших деталях и силиться познать его ничтожную суть.       Маглы.       Скверна. Стыд. Позор.       Именно с такими словами ассоциировались родственники по отцу. Впрочем, едва ли убогая хибара, разваливающаяся неподалёку от роскошного особняка, выгодно выделяла Гонтов на фоне Реддлов.       Мир был уродлив и несправедлив. Том понял это очень давно, но с самого детства вынужденно мирился. Мирился, но не принимал. И ни за что никогда бы не простил несправедливость в свою сторону.       Он покарал родню.       И сейчас, взирая на упокоенного собственными руками отца, испытывал настоящее умиротворение. Всё прошло гладко, без задоринки.       Но, что важнее, встало на свои места.       Так, как захотел Том. Так, как посчитал правильным.       Шаг за шагом, он планомерно двигался к поставленным целям. В школьной рутине прогресс порой замедлялся, даже несмотря на усердный труд. Глупые шутки, инфантилизм окружающих, мелочные проблемы идиотов, ими же и созданные, — всё оно отвлекало. А Том, как староста, не имел права на это не реагировать. В суете собственные планы так и норовили ускользнуть и спрятаться в пустяковых и чужих делах.       Тем ценнее становились моменты, когда желаемое и необходимое осуществлялось. Однако наказание отца — ещё не всё…       Надлежало вернуть тупоголовому дядюшке волшебную палочку, так хорошо сослужившую. Но прежде…       Том Реддл поднял руку, средний палец которой украшало громоздкое кольцо. Потемневшие золотые пасти змей впивались и держали клыками чёрный острый камень. Он призывно поблёскивал ультрамарином на свету, а в самой его глубине таился герб Певереллов.       Певереллы, Слизерины, Гонты…       Где они теперь?       Бесследно канули в Лету, растворились в безжалостном течении времени, а редкие выжившие оказались на дне. Всех их ждало забвение.       Их, но не Тома.       Лучшие из качеств сосредоточились в одном единственном человеке. В единственном и по-настоящему достойном наследнике.       И Он не позволит своему имени развеяться на ветру.       Ведь отныне на Его стороне была сама Вечность.

* * *

      Когда пришла пора покидать Литтл-Хэнглтон, Том еле держался на ногах.       При аппарации его чуть не расщепило; он чудом сумел взять себя руки в последний момент и потому отделался лишь лёгкой царапиной.       Проблема заключалась далеко не в ней.       Овладевший телом озноб усиливался с каждой секундой. От приливов жара, сменяемых диким холодом, раскалывалась голова и ломило кости.       Стоило Тому очутиться в своём временном пристанище — магловской захолустной гостинице, — как он обессиленно рухнул на продавленную обветшалую кровать. С губ невольно сорвался стон, когда от спружинившего скрипучего матраца затряслись мозги в черепной коробке. Казалось, в районе груди зияла и росла, безжалостно пожирая плоть и оголённые нервы, чёрная дыра.       В детстве на Тома порой накатывали кошмары. Ему снилась собственная смерть в агонии. То его поглощало адское пламя, то лёгкие заполняла застоявшаяся вода из озёр и болот, то он падал в самую бездну, а иногда и убивал себя сам. Том просыпался в поту. И затем ещё долго чувствовал ту физическую боль, которая терзала его во снах.       Однако создание крестража оказалось в тысячи раз мучительнее всех кошмаров вместе взятых. Разве что страх почти не одолевал. Почти — потому что «дыра» в груди пульсировала, пылала, зудела и чертовски — до спазмов во всём теле — болела. А оттого на периферии сознания мелькали мысли о скорой кончине.       Том отгонял их, ведь знал и верил, что Тёмная магия не терпит обмана и никогда — если волшебник достаточно силён — не предаёт. После заключения контракта и уплаты цены путь назад закрывался.       Однако Том рассчитывал, что с каждым разом создание крестража будет проходить легче, но муки лишь усиливались. В момент совершения ритуала он явственно ощущал, как его разрывало на куски. И чем меньше оставалось в нём души, тем «неохотнее» и сложнее она делилась.       Вероятно, именно по этой причине в известной миру истории ещё никто не пытался создать больше одного крестража. Слабаки и наивные трусы. Том не мог позволить себе подобную беспечность и воспринял терзания как боль в мышцах после хорошей тренировки — необходимое условие, чтобы стать сильнее.       Но он не просто становился сильнее, а всё дальше уходил от самой Смерти.       Что это, если не могущество?..       Тяжело дыша, Том перевернулся на спину и раскинул руки в стороны. Перед глазами снова поплыло, и он, дабы не вывернуть скудное содержимое желудка из-за двоившихся и скачущих предметов, вынужденно зажмурился. До белых пятен, что постепенно начали складываться во вполне яркие и чёткие образы. Возможно, это лишь бред и галлюцинации из-за температуры, но они укрепили чувство собственной правоты.       И, наверное, оттого рот сам собой расплылся в улыбке…       Дорога после школы расходилась на множество троп, и все они были открыты перед Томом — бессмертным, сильным, непобедимым. Вольный в выборе, не ограниченный во времени, он, впрочем, всё для себя давно решил.       Планы исполнялись не сразу, но исполнялись, да и терпеливостью Том похвастаться мог. Иначе как объяснить эти полтора года, когда он вынужденно играл роль заботливой няньки?!       Разумеется, поиски Тайной Комнаты занимали его голову куда больше, чем Эстера и попытки поставить её на место. Том умело отвлекался от порой кажущегося непреодолимым желания взяться за дело основательно и проучить и наглую девицу, и её неотёсанного лохматого «льва».       От мыслей о Фоули скрутило кишки, и Том презрительно поморщился. Хотя идиота можно было поблагодарить, а заодно и дубину-Хагрида: они сэкономили уйму времени. Даже не пришлось ссорить голубков окольными путями: Фоули весьма кстати отправил Эстеру прямо Тому в руки.       Но, конечно, ситуация была рисковая.       Тайная Комната, найденная на рождественских каникулах, требовала слишком много внимания, как и её поиски с первого сентября. Затем смерть грязнокровки, которая ну никак не входила в планы, чуть не привела к закрытию Хогвартса, а допустить это означало добровольно себя подвести. Если прибавить сюда учёбу и обязанности старосты, то на Эстеру почти не оставалось ни времени, ни сил. А меж тем она могла запросто ускользнуть прямо из-под носа — гриффиндорское слабоумие, похоже, было заразительным.       Мерзость.       Спеться с ним… Воистину, у женщин никакого самоуважения.       Лишнее доказательство, что оставлять свои вещи без присмотра совершенно недопустимо. Особенно, когда у вещей имелся характер и склонность нарушать правила.       Фоули самостоятельно слил себя в канализацию и оттолкнул Эстеру. Она не вернётся к нему, не посмеет. Следовательно, и Том уже не беспокоился из-за её сумасбродства. Она осталась один на один с мыслями, которые он ей внушил, и более никогда от них не избавится. Ведь и с жалобами пойти не к кому. Потешная гордость не позволит рассказать отцу или даже Аспидису, не говоря о прочих родственниках. И если существовал крохотный шанс того, что Эстера побежит обратно в липкие объятия Фоули, то теперь, когда Том сделал её своей, напрочь лишил права выбора.       Кто примет использованный товар?       Никаких дополнительных действий или усилий. Вышло славно, очень удобно. Совместить приятное с полезным не каждому дано, но Том и тут продемонстрировал незаурядное мастерство. Он не отрицал своих желаний, не занимался самообманом и планировал — уже взял за привычку — брать от жизни всё. Ещё в приюте присваивал приглянувшееся, а как могла не приглянуться она? Красива, чиста кровью, богата, вполне себе способна и умна для женщины. Да, наивна, легкомысленна, дерзка, капризна, нетерпелива, а порой и откровенно раздражающая, но всё это было поправимо.       Том умел видеть потенциал даже в несовершенных вещах, ведь только такие его и окружали. Не дело, уподобляясь безвольной черни, роптать на судьбу и кривить нос на всё подряд. Том искал возможности, а не оправдания. А потому, не раз убедившись в своих талантах, не сомневался: он вылепит, выточит из каждого то, что было нужно лично ему.       Да, всему своё время.       Бессмысленное давление лишь оттолкнуло бы и вынудило её сопротивляться. На это, бесспорно, нравилось смотреть. Чужая строптивость, бессилие и ярость в глазах заводили и будоражили. Так было с Билли Стаббсом, Эми Бёнсон и другими пугливыми детишками. Так было и с Эстерой. От воспоминаний о той ночи всегда пересыхало в горле, а порой и становилось тесно в штанах, но как бы Том ни жаждал снова почувствовать в своих руках нежное девичье тело, он держался.       Дал ей возможность насытиться одиночеством. Подарил очередную иллюзию выбора. Пускай считает, что решение не говорить с Томом — её собственное. Он не навязывался. Даже позволил игнорировать его существование и не попрощался перед отъездом на летние каникулы.       Хороший охотник умел ждать, а ещё прекрасно знал повадки своей дичи.       Уголок рта дрогнул в полуулыбке. Боль начала стихать, и Том стремительно проваливался в глубокий крепкий сон.

* * *

      Это было первое лето, наступления конца которого Эстера не хотела и даже страшилась. Бессонные ночи, подавленность и апатия не дали прожить нормально и один день. Домовики надрывались угодить и порадовать хозяйку усерднее прежнего, Тея и Кэсси неоднократно приглашали увидеться, а Аспидис активно зазывал во Францию.       Их усилия были тщетными.       Подобной строптивости удивился даже отец. Благо за каникулы он пожил дома суммарно недели полторы, за которые Эстера старалась или не попадаться ему на глаза или вести себя как обычно, чтобы максимально отгородиться от лишних вопросов.       «Мне трудно дался один раздел в Нумерологии, я должна хорошо подготовиться к новому семестру», — сказала она, когда отец в очередной раз напомнил, что Цецилия и Аспидис прекрасно проводят время на побережье и приглашают присоединиться и Эстеру. Выкручиваться изощрённее не пришлось — отказ приняли, и всё лето она провела в своей комнате, лишь изредка отправляясь на конную прогулку по окрестностям фамильной усадьбы Бун-Холл.       Впрочем, Эстера не страдала. Не лила слёз и даже не сгорала от стыда. Спать, правда, стала хуже, беспокойнее и меньше, оттого быстрее уставала днём и впадала в прострацию. Умственная активность и движения тела как будто сошли на нет, притупились эмоции и чувства. Но, к сожалению, не мысли.       Они подло выжидали глубокой ночи, когда Эстера ложилась в постель, и не давали сомкнуть глаз до самого рассвета. Зелье Сна без сновидений хранилось у домовиков, а просить их об одолжении больше одного раза она не решилась. Ведь, стоило маленьким пронырам заподозрить неладное, как они тотчас же доложили бы отцу.       Эстера смирилась с бессонницей. Подумывала выйти из дому и отправиться в Лондон под предлогом посетить Косой переулок с подругами, а заодно пополнить запас зелий, но сил на это так и не нашлось. Поэтому она взяла за обыкновение читать — информация не усваивалась, даже когда девять раз повторялся один абзац — или, закутавшись в шаль, бесцельно глядеть на чёрную полосу леса со своего балкона.       Дрёма так или иначе овладевала переутомлёнными мозгом и телом. Она подкрадывалась незаметно, усыпляла бдительность, а затем подсовывала неясные, но подозрительно знакомые образы.       Пустующий Хогвартс, очертания высокой двери, каждый раз закрывающейся с оглушительным щелчком, тотальный мрак коридоров и сменяющихся аудиторий сами по себе не внушали ни опасность, ни угрозу, но, тем не менее, заставляли резко распахивать глаза и нервно ёжиться от холода.       Настоящие кошмары посещали Эстеру нечасто — уже за это можно было благодарить хоть небеса, хоть саму Вселенную. Жаль, правда, что ящик стола, в котором хранились письма, наводил куда больше страха, чем плохие сны.       Эстера раз за разом возвращалась в важные сердцу воспоминания и всё надеялась, что однажды насытится и сумеет забыть Эриона. Но забыть его значило принять сторону Тома. Значило поверить ему и навсегда отречься от тех, кто принимал лишь «удобные» качества Эстеры, а от проявления — да даже наличия — прочих воротил нос.       Она и сама не хотела так сразу отрекаться от того, во что верила — в собственную, как выразился Том, хорошесть. Боялась и впрямь стать той, кем её видел Эрион. Куда желательней было считать, что он ошибался, сам очернил её и оттолкнул, а теперь наверняка сожалел. Порой Эстера именно так и утешалась.       А потому с наступлением осени не оправилась от болезненного и слишком неожиданного расставания.       Но если зрительный контакт с Эрионом легко избегался, то не замечать существование Тома попросту не представлялось возможным. Они оказались лицом к лицу ещё в Хогвартс-Экспрессе и сделали вид, что ничего не произошло.       «Я теперь староста школы», — непринуждённо сообщил он Эстере и Аспидису в коридоре вагона, чем привлёк внимание Юлиана и Наутиуса. Шутки, поздравления, типичные после летних каникул вопросы — всё прошло мимо ушей Эстеры. Сама не отдавая себе отчёта, она, словно загипнотизированная, смотрела на Тома и не могла уловить, что же в нём изменилось.       И изменилось ли?..       Осанка, жесты, мимика — всё, за исключением уродливого кольца, появившегося на среднем пальце, было свойственным ему и обыденным, но одновременно с этим казалось искусственным и фальшивым. Сам Том казался фальшивым. Он и прежде не отличался искренностью и открытостью, но теперь… Эстера не понимала, что именно переменилось. В поезде легко было убедить себя в параноидальной подозрительности и неадекватности, но с мерным течением начавшейся учёбы сомнения лишь крепли.       Сомнения в нём или в собственной адекватности?..       Хороший вопрос. Иногда Эстере чудился красный отблеск в глазах Тома. Она и это списывала на больное воображение, но ведь и в ту ночь, в классе, его глаза загорелись алым…       «Ты всё придумала», — упрямо возражал внутренний голос, и Эстера ему верила. Хотела верить. А объяснения своим «обострившимся» чувствам находила в банальной неспособности отделаться от пережитого.       События прошлого года не успели покрыться пылью забытья и к концу осени, да и Том вечно маячил где-то неподалёку. Не стремился общаться с Эстерой, но и не стеснялся её присутствия. А что хуже всего — неоднократно «ловил» неконтролируемые взгляды в свою сторону и всякий раз улыбался так, словно доподлинно знал, о чём она думала.       Возможно, и эти навязчивые мысли являлись прямым следствием случившегося, ведь порой, сидя, например, в гостиной Слизерина, в зале или на уроках, Эстера чувствовала еле ощутимое, но длительное и настойчивое давление на голову. Как если бы кто-то играючи стискивал черепную коробку руками. По «странному» стечению обстоятельств Том в подобные моменты всегда находился неподалёку.       Упоминания Легилименции неоднократно встречались на страницах учебников, более подробно теорию Эстера изучала самостоятельно, но то была лишь теория. Толстенный волюм «Базовые законы ментальной магии: рекомендации для студентов», а также нашумевшие настольные путеводители «Взгляд внутрь: Основы практики» и «Практическое руководство по ментальным техникам» оказались бесполезны для реальной защиты собственного разума от нежелательных вторжений. Коих становилось больше и больше.       Или же Эстера сходила с ума…       Но Том не смотрел на неё первым, и даже когда она могла поклясться, что кожей ощущала тяжёлый взгляд, ни разу не «поймала» его с поличным. Напротив, он или увлечённо что-то читал и писал, или активно общался с товарищами.       Проникновение в чужой разум являлось тонкой работой, требующей максимальной концентрации. Нельзя же, в самом деле, практиковать магию такой сложности и параллельно пить молоко за завтраком?..       Эстера понимала, что ей необходимо освоить Окклюменцию. Не столько из-за Тома — в конце концов, она могла попросту выдумать это «давление», — сколько из бегло сказанных пару лет назад слов отца, что он займётся её обучением ближе к окончанию школы. А позволить отцу увидеть произошедшее…       Лучше уж добровольно уйти из жизни.       Впрочем, никаких попыток научиться защищаться Эстера не предпринимала. Ясно осознавала, что в текущем состоянии это невозможно. Она садилась за уроки с прежней и привычной для себя дисциплиной и систематическим подходом, но охота и запал остались в прошлом году. А с тех пор будто минула целая вечность.       Серые дни сменялись другими такими же и перерастали в бесцветные недели. Словно заведённая игрушка, Эстера ходила между кабинетами, Большим залом и спальней. Уже привыкшие к её манере отстраняться подруги не задавали лишних вопросов, а для всех пытающихся поговорить с ней она приберегла отталкивающие колкости.       Для всех, кроме Тома. С ним Эстера упрямо старалась не пересекаться, что, конечно, получалось из рук вон плохо. Но нежелание находиться с ним рядом заключалось не в страхе или ненависти, а…       Нет, вообще-то, именно в ненависти — если точнее, в её отсутствии — она и заключалась. Как бы Эстера ни пыталась, но проникнуться к нему отвращением и истинной яростью не сумела.       Словно ничего и впрямь не случилось.       Ох, было бы это так…       Эстера мечтала стереть, максимально и безвозвратно вычистить из памяти ту ночь, потому как не простила собственную слабость. Собственную покорность и на миг промелькнувшее удовольствие, от липкой грязи которого не отмылась и поныне.       Соблазн поддаться заверениям Тома нарастал с каждым днём. Разве не очевидно, что признание самой себя как порочной эгоистки облегчило бы ношу на сердце? Разве эгоистичные и порочные люди, вроде Тома, испытывали хоть толику стыда и вины из-за недостатков? Они даже за недостатки это наверняка не считали.       Во всяком случае, Том выглядел нисколько не озабоченным своей жестокостью. В его жизни ничего не изменилось. Безмятежное лицо, гордо расправленные плечи, но что обиднее — та же неугасающая страсть к учёбе.       Эстера часто встречала его в библиотеке на их любимом месте в дальнем углу. И беспрестанно ощущала щемящую тоску по тем временам, когда спокойно способна была разделить с ним общее увлечение. Наверное, она и сейчас могла бы с головой погрузиться в изучение трудов неизвестного происхождения, которые будто намеренно призывно раскладывал вокруг себя на столе Том. Или же Эстера всего-навсего хотела верить, что это поможет отвлечься…       Даже дома, где якобы ничего не напоминало о пережитом, навязчивые мысли не покидали ни на секунду, а в Хогвартсе…       Сдвоенные занятия с Гриффиндором, их всегда шумный стол в Большом зале, кучки студентов с красными лацканами на мантиях и вездесущие обсуждения матчей по квиддичу и игроков сборной — всё напоминало об Эрионе.       В особенно невыносимые дни Эстера загружала себя уроками и читала самую скучную книгу о тайнах ауспиции, пока не засыпала прямо с ней в обнимку. Но порой испарялась малейшая концентрация, сухие глаза не видели перед собой ни букв, ни учебников, а бессонница не оставляла ни шанса забыться во сне. Тогда Эстера тайком выбиралась из замка и бесцельно слонялась часами по его окрестностям. Поддержание Дезиллюминационных чар сжирало последние крохи силы, и по возвращении в спальню, стоило лишь голове коснуться подушки, наваливалась заветная, хоть и беспокойная дрёма.       Как было известно, если раз за разом игнорировать правила, рано или поздно нарушителя обнаруживали. Эстера прекрасно отдавала себе в этом отчёт. Заранее подготовила оправдание и уважительную причину. Конечно, она бы не сработала, доведись встретить преподавателя или смотрителя вне стен Хогвартса. Но с похолоданием Эстера ограничила свои прогулки внутренними дворами школы и Астрономической башней. А заодно то ли намеренно, то ли от искреннего равнодушия стала пренебрегать всякими чарами и попытками спрятаться.       Должно быть, именно поэтому не испугалась и не отступила за угол, когда в одну из бессонных ночей, проходя по восьмому этажу, заметила, что в стене напротив вдруг образовалась маленькая дверца.       Оттуда буквально вывалилось тело, затем чудом приобрело равновесие и выпрямилось во весь рост. В тусклом лунном свете Эстера не сразу, но признала Эриона. Сердце в неконтролируемой и унизительной радости ухнуло в пятки. Сгустившаяся тьма в коридоре и где-то внутри на мгновение рассеялась от наивно и невесть откуда явившейся веры в некое чудо; от ожидания, что сейчас они поговорят — и всё наладится, станет как прежде. Не придётся принимать себя-эгоистку, себя-распутницу и себя-плохую — Эрион убедит, что это ложь, наглые происки Тома и ему подобных людей. На глаза почти выступили слёзы, как вдруг, следом за ним, из дверей показалась взлохмаченная девчонка.       Гриффиндорка, что училась курсом младше.       И тьма вернулась.       Оба нарушителя были весьма потрёпаны, с помятыми воротами рубашек и съехавшими галстуками, да ещё и пахли огневиски. И оба, очевидно не зная, куда деться и что сказать, тупо уставились на Эстеру.       Секундную радость тотчас же смела всепоглощающая злость.       Она вспыхнула так стремительно, что ничего другого, кроме ядовитой, расползающейся по телу ненависти, не оставила и в помине. По собственным затрясшимся от напряжения рукам Эстера поняла, что едва сдерживает желание накинуться и разорвать проклятую парочку в клочья. А ещё поняла, что решение поддаться этому животному порыву с каждым мгновением представлялось всё более уместным и справедливым.       — Назовите ваши имена и курс. Оба, — сухо приказала Эстера.       — Гелла Гэмп, пятый курс Гри… — покорно начала было девушка, но Эрион по-геройски выступил вперёд, и она замолкла.       — Так… погоди минутку, Эстера, — он выдавил миролюбивую идиотскую улыбку и продолжил нести чушь заплетающимся от опьянения языком. — Я хочу… э-э, поговорить. Да… Давай это, отойдём и…       Эстера до боли стиснула зубы. «Давай поговорим». Не после того, как он облил её грязью в прошлом году. Не на каникулах, когда он мог написать. Не в сентябре, трезвым и собранным. А сейчас. Когда очутился в шаге от наказания.       Как удобно.       Но пуще всего разозлило восхищённое выражение лица, с которым эта курица глядела на Эриона из-за его плеча. Нашла себе защитника…       — Итак, — едва не содрогнувшись от холода, объявшего внутренние органы, отчеканила Эстера. — Нарушение комендантского часа, распитие спиртных напитков на территории школы, непристойное поведение, — она одарила девку неоднозначным и порицающим взглядом, коим в совершенстве владела Вальбурга. — Я доложу обо всём директору и вашему декану. Уверена, подобной степени распутство не останется безнаказанным. А может, приведёт и к заслуженному исключению.       — Ха… не неси чепухи, ладно? Ты ведь и сама любила так коротать время, — беспардонно напомнил Эрион, а сука за его спиной противно захихикала.       — Закрой рот, — задыхаясь от презрения и ненависти, процедила Эстера, — и угомони эту идиотку.       Более не утруждая себя демонстрацией напускного спокойствия, Эстера вынула из кармана мантии волшебную палочку и нацелилась прямо на их пьяные, не внушающие ничего, кроме отвращения, рожи.       — Та-ак, а вот грубить уж точно не стоит… — понизил голос Эрион.       — От кого я это слышу, — она насмешливо склонила голову набок. — От исключительно вежливого и галантного джентльмена, не так ли? Может, мне взять у тебя уроки манер?.. Не подходи ко мне, Фоули! — прошипела Эстера, когда Эрион медленно стал сокращать расстояние между ними, словно совсем не замечал или игнорировал её нервозность.       — Довольно! — раздражённо прикрикнул он, но тут же опомнился и состроил невинное лицо. Точно держал её за полную дуру. — Давай просто поговорим, а? Потом уже списывай свои треклятые баллы и докладывай кому хочешь.       — Нам не о чем говорить, — отрезала Эстера бесцветным тоном и крепче стиснула палочку в поднятой, слегка подрагивающей руке.       — Ты заблуждаешься. — Как обычно, у Эриона Фоули не было ни капли сомнений. И мысли не промелькнуло, что это он мог ошибаться. И ведь наверняка считал себя таким хорошим и неизменно правым, а его мнение об Эстере… Ну, он ясно и чётко озвучил всё годом ранее. А теперь медленно, но уверенно продолжал к ней идти. Не верил, не боялся, что она против, что может дать отпор. — Я хочу сказа…       — Аква Эрукто!       Плотная и мощная струя воды ударила прямиком в грудь и даже отбросила Эриона в сторону. Под визги Гэмп он с грохотом упал на пол и, откашливаясь, мученически простонал нечто нечленораздельное.       Но этого было мало.       Эстера навела остриё вишнёвой палочки на бросившуюся к своему рыцарю девчонку и столь же твёрдо прошептала: «Пуллус».       Губы непроизвольно растянулись в улыбке, когда гриффиндорка за считанные секунды превратилась в тощую курицу и в панике, нелепо размахивая крыльями, закудахтала и забегала по кругу.       — Блядь! — Насквозь мокрый и, видимо, в мгновение ока протрезвевший Эрион вскочил на ноги и стремительно зашагал к Эстере; его руки угрожающе сжались в кулаки, а брови сошлись к переносице. — Это уже слишком, Роули! Что ты творишь, Мордред тебя подери?! Совсем тронулась? Хватит истерик, угомонись и просто выслушай меня!       Эстера рефлекторно попятилась. Из головы как назло вылетели все заклинания. Да и что она могла ему сделать всерьёз?.. А его лицо… Сосредоточенное и откровенно раздражённое, оно всколыхнуло в памяти воспоминания о той ночи. Заставило напрочь растеряться под его сощуренным, пробирающим насквозь взглядом.       Он опять скажет что-то мерзкое? А может, и вовсе ударит? Почему бы и нет? Перед ним же не эта умница-красавица-Гэмп, а «жалкая и пустая змея-эгоистка».       Новая порция негодования изрядно взбодрила: Эстера однозначно наслала бы на почти настигшего её придурка Летучемышиный сглаз или что похуже, но вспышка света ослепила всех присутствующих.       Разглядеть вторженца оказалось невозможно.       — Что здесь происходит? — Знакомый холодный голос чудом прорезался сквозь ругательства Эриона и кудахтанье Гэмп.       Нежданное, но определённо спасительное появление подбило Эстеру поспешить с обличением виновников сцены:       — Они нарушили комендантский час, пили алкоголь и занимались…       — Ничем мы не занимались! — грубо перебил её Эрион, жмурясь от света. — Да потуши ты уже свою чёртову палочку, Реддл! Эта истеричка превратила Гэмп в курицу!       — Она и так курица, — огрызнулась Эстера и почему-то отошла за спину Тома.       Как странно было ощущать радость от его присутствия. И не только радость…       — Да что с тобой не так?! — Эрион негодующе посмотрел на Эстеру и скривил губы, а затем — более зло и раздражённо — на Тома.       — Со мной всё отлично. Как видишь, у меня нет ни крыльев, ни перьев, — язвительно улыбнулась Эстера, мечтая расцарапать ему лицо, чтобы не пялился на неё так.       Разочарованно.       Идиот. Баран. Скотина.       О чём он хотел поговорить? Уж точно не извиниться, иначе сделал бы это давно. Попросил бы отпустить их — да и только. Что ему до тех, кого он презирал? Недаром же и сейчас демонстрировал своё пренебрежение полномочиями аж двух старост.       — Очень остроумно, — скривился Эрион, убирая мокрые кудри со лба. — Довольна собой? Полегчало?       — Я не…       — Что ж, — сухо прервал их ругань Том, после того как одним плавным движением снял заклятие с гриффиндорки. Ему потребовались считанные секунды, чтобы сориентироваться в ситуации. — Я не стану докладывать о вашем поведении директору, а вы проигнорируете насланные на вас заклинания. Но баллов десяти лишитесь точно. Слишком много шума.       Эрион только фыркнул.       — Хоть пятьдесят. Возмещу очередной над вами победой в квиддиче.       — Удачи, — не преминула вставить Эстера. — Кубка школы вам всё равно не видать.       Эрион бросил на неё последний непонятно что означающий взгляд и, ничего не сказав, увёл растерянную девку в сторону башни Гриффиндора.       Как только стихли их шаги, Эстера вышла из-за спины Тома.       С уходом Эриона заныло в груди и накатила пугающая пустота. Захотелось и скрыться от всего мира, и не оставаться наедине с пожирающей изнутри тоской по непрожитому и неизвестному.       Как ни странно, но сгущающееся над Эстерой уныние спугнул своими словами Том.       — Если бы ты была благоразумнее и сдержала свой буйный нрав, то могла бы рассчитывать если не на их исключение, то на полугодовую отработку так точно.       — Мне на них плевать!       — Да ну? — мрачно ухмыльнулся Том, явно уловив несоответствие между пренебрежительными словами и чересчур пылким тоном. — А по тебе и не скажешь.       Он развернулся к ней лицом, перегородив тем самым путь, и недобро сузил глаза.       — Ну? И что же ты здесь делала ночью, Эстера? Не специально ли выслеживала своего дружка?       — Тебя это не касается, не считаешь? — в ответ ощетинилась она, но на сей раз сжала рукоять палочки понадёжнее.       — Смотрю, ты кое-что запомнила, — Том расслабленно улыбнулся и тут же ловким, неуловимым движением обезоружил Эстеру так, что она даже моргнуть не успела. — Но, скажи на милость, какой в этом толк, если ты всё ещё мне не ровня?       Что за чёрт…       — Ах, вижу твоё недоумение, — он с напускной огорчённостью медленно повёл головой. — Неприятно, наверное, быть настолько беспомощной. Оказывается, книжки — это ещё не всё, да?.. Или ты полагала, что станешь сильнее от каждодневного посещения библиотеки? Святая наивность.       — Я тебя предупреждаю, Том…       — Ты? Меня? — Он скучающе прервал её неубедительную браваду и показательным, пренебрежительным взглядом окинул Эстеру с головы до пят. — И о чём же ты предупреждаешь? Чего мне следует опасаться? Тебя?       Том сделал шаг вперёд, а она вынужденно отступила. И ещё раз. И ещё.       По мере его приближения замедлялся ритм сердца и дыхание, но это был не страх.       — Вижу, ты не в курсе, — уверенно констатировал он, будто понимал всё изначально. Будто знал Эстеру лучше её самой. — Как неловко.       — Я…       — Что? — вновь насмешливо перебил Том.       Хотел совсем сбить её с толку.       — Я всё расскажу! — выпалила она, не найдясь с другим ответом.       Звучало ли это убедительно?.. Однозначно нет, потому как Том, удивлённо моргнув, мягко рассмеялся.       — Правда? — Он издевательски вскинул брови, а затем, стоило схлынуть притворному веселью, смял ворот мантии Эстеры и грубо подтолкнул её в нишу между двумя рыцарскими доспехами. — А что же ты раньше этого не сделала? Почти полгода прошло… Зачем ждала?..       — Я решила… дать тебе шанс, — с задержкой солгала она, игнорируя неприятное ощущение в лопатке из-за столкновения со стеной. — Но сейчас я всё расскажу, если не оставишь меня в покое. Это моё последнее предуп… Ай!       Том сжал ворот её мантии сильнее — настолько, что тот сдавил шею.       — Как страшно. Я весь дрожу… предвкушая картину, где ты приходишь к папочке и делишься красочными воспоминаниями, где сперва была позорно унижена гриффиндорским предателем крови, а затем самозабвенно отдалась мне, а не своему жениху. Не сомневаюсь, что родня тебя поймёт и простит.       — Заткнись, — вскинулась Эстера. — Всё было не так! Ты знаешь. Ты сам…       — Заставил тебя? Или это ты напросилась? Приведёшь мне в пример хотя бы одну девушку, которая мало того, что изменяла жениху с другим, так ещё и днями напролёт проводила дни с третьим?       — Что за чушь! Мы просто учились!       — Я так не думаю, — лукаво улыбнулся Том и снова шагнул вперёд. — Разве какой-нибудь парень станет тратить столько времени на девушку, которая его не интересует?.. Может, они и существуют, но я точно не из их числа, Эстера.       Она ошарашенно смотрела на него снизу вверх и тщетно пыталась переварить услышанное. Всё происходящее в один момент начало казаться настолько абсурдным, что закружилась голова.       — Нет, — растерянно пробормотала Эстера, отчаянно цепляясь за чуть было не ускользнувшую злость. Его нельзя прощать. Его надо ненавидеть. Ненавидеть, а не слушать тот вздор, что он так уверенно говорил. — Ты ни разу не…       — Не подал никаких знаков? — закончил за неё Том. — Ты слышишь себя? Никогда не пыталась проанализировать своё поведение, посмотреть на себя со стороны? Серьёзно? Тут есть только два варианта, Эстера, и я не знаю, какой из них выставляет тебя в худшем свете. Ты или полная дура, которая не замечала очевидного и творила глупость за глупостью, не думая о последствиях, или ты блестящая притворщица и ненасытная до мужского внимания ветренная девица. Удобно было закрывать глаза и пользоваться моим расположением, пока шлялась с презирающим тебя кретином?       — Да как ты смеешь! — взвизгнула Эстера и в ярости замахнулась ногой. Том развернул своё колено так, что без труда заблокировал нацеленный на пах удар, а затем и перехватил обе её сжатые в кулаки руки своими. — Не трогай меня! Отстань! Ты сам отверг меня на первом курсе, а теперь вдруг передумал и решил, что я отвечаю взаимностью?! Я даже на дружбу не надеялась — ты сам сказал, что не…       Эстера резко запнулась, а Том поощрительно, точно вёл незамысловатую беседу с ребёнком, кивнул.       — …не дружу с девчонками. Умница какая. Запомнила. И наверняка успела убедиться, что это правда, ведь я ни с одной не общаюсь сверх необходимого. Но всё равно продолжишь утверждать, что ничего не понимала? Что я лжец?       — Я считала, мы просто учились вместе… как в детстве, — она сглотнула вязкую, прогорклую слюну. — Только и всего. Что в этом неправильного?..       — Ах, Эстера, Эстера, — он глубоко вздохнул и поудобнее обхватил её запястья своими руками; пробрался холодными длинными пальцами под манжеты рубашки и невольно заставил поёжиться от столь по-хозяйски раскрепощённого жеста. — Как глупо в твоём возрасте предаваться ностальгии по детству… Ты ведь бегала ко мне в парк, потому что хотела внимания какого-нибудь мальчика, а не потому что жаждала учиться. Я показал тебе, что от процесса познания можно получать удовольствие, и ты в этом убедилась. Но более всего тебе нравился я. И именно это являлось главной причиной, притягивающей тебя ко мне, всё остальное — приятные бонусы. Будь добра, не занимайся самообманом. Мы оба знаем, что это правда. И оба знаем, что ничего не изменилось и поныне. Разве что фокус твоей симпатии временно сместился с меня на первого якобы заинтересовавшегося в тебе олуха.       — Ты слишком высокого о себе мнения, Том, — Эстера в раздражении попыталась высвободить руки. Тщетно. — Но ладно, пусть будет так. Ты мне нравился, я тебе — нет, о чём ты ясно дал понять. Если сейчас ситуация переменилась с точностью до наоборот, хоть я в это и не верю, тебе следовало признаться мне и получить закономерный отказ или же попросту не сближаться со мной снова. Это был твой выбор. Ты сделал первый шаг.       На его лице появилась не предвещающая ничего хорошего улыбка.       — Славно, что ты столь любезно продолжаешь подтверждать мои слова. Я сделал первый шаг, а ты ответила. Не стала возражать. Как считаешь, твоему пустоголовому гриффиндорцу нравилось регулярно видеть тебя со мной?.. Чего ты вдруг побледнела? Опять «не подумала»? Выгодная позиция, Эстера. Продолжай в том же духе. Но с каждым разом врать самой себе становится всё труднее — ты замечала это, не правда ли? А знаешь, в чём ещё разница между нами? Я ведь тогда дал тебе честный отказ. Намеренно отстранился от тебя, отверг симпатию, не стал, хоть и мог, держать рядом в неопределённости ради потребности потешить самолюбие, как это делала со мной ты. Да, я причинил тебе боль на первом курсе. Но зато дал возможность оправиться и забыть меня. А не справилась ты с этим уже не по моей вине. Ведь, я повторяю: ничего не изменилось. Ты осталась той же маленькой и до ужаса самолюбивой девочкой, не привыкшей к отказам и ограничениям, и вдобавок по-прежнему тянешься ко мне, хоть и отрицаешь это. Ну, ваше право… Но давай представим гипотетически… исключительно выдуманная ситуация, в которой условная девушка добровольно поздней ночью заходит в пустой класс с условным парнем… Льёт слёзы ему на плечо, обнимается и не возражает против поцелуя. А затем говорит, что этого не хотела. Ты бы ей поверила? Я уж молчу про её стоны… — Том медленно склонился к вспыхнувшему от стыда и возмущения лицу Эстеры и по слогам прошептал: — Сомневаюсь. Ты бы не поверила. Ни один здравомыслящий человек бы ей не поверил. Но кто мы такие, чтобы её осуждать?.. Разве это плохо — поддаться иной раз соблазнам и удовольствию?..       Он плутливо прищурился и, не ожидая ни её ответа, ни согласия, прикрыл веки и поцеловал. Совсем как тогда.       То же самое оцепенение, чувство собственного бессилия и воспоминание. Вспышкой пролетевший первый поцелуй с Эрионом. Такой другой и такой нереалистично сказочный по сравнению с этой жадной и бескомпромиссной напористостью, от которой подгибались колени и подступала к горлу тошнота.       Том резко отстранился. По-прежнему ссутуленный, он переместил руки с её запястий на плечи и вынудил посмотреть на него.       Багряные глаза опасно светились в темноте и, мерещилось, прожигали насквозь.       Она попятилась, добровольно вжалась в стену позади, молясь, чтобы пол под ногами разверзся и поглотил если не его, то саму Эстеру. Но, конечно, чуда не случилось. Том схватил её за горло, и секундой позже голову пронзила острая, невыносимая боль. Его ладонь зажала рот, не позволяя ни закричать, ни отвести взгляд.       Невидимые тиски сдавили черепную коробку с новой силой и сердце пустилось в изнурительный пляс, когда Том с прытью охотничьей собаки вторгся в мысли Эстеры. Яркие, непоследовательные, рваные и чересчур резкие, они неестественно всплывали в сознании и разрывали мозг изнутри.       Прогулки по окрестностям замка и свидания на Астрономической башне Тома не интересовали. Он с брезгливой поспешностью оставил позади всё прочее: хулигански сорванные Эрионом цветы с клумб, конфеты, которые Эстера находила во всех карманах, и гриффиндорскую мантию, галантно накинутую ей на плечи. Чуть дольше Том задержался на первом поцелуе; даже сквозь жгучую пронзительную боль Эстера ощущала его ярость, и едва не упала в обморок, когда её, как при аппарации, крюком за живот выдернули из слишком личного воспоминания.       Но это было ничего. Намного лучше, чем сцена, перепрыгивать которую Том не спешил. Его не заботили детали, паузы, обстановка комнаты, ни всё предшествующее этому, ни последующее. Он оставил только презрительный взгляд Эриона и его не менее презрительные слова.       «…ты инструмент».       «…пустой сосуд».       «…разменная монета».       «…бесхребетная, ведомая».       «…жалкая».       «…жалкая».       Жалкая. Жалкая. Жалкая.       И всё с начала.       Его стиснутые в кулаки руки, затуманенные зелёные глаза, скривленные от отвращения губы.       «Заткнись!»       «…Кто ты такая… Несносное высокомерие… Без собственного мнения…»       «…ты инструмент».       «…пустой сосуд».       Снова, снова, снова.       Сквозь звенящий от гнева голос до Эстеры иногда доносились свои же мычания и скулёж. Порой она теряла представление, где и с кем находилась, проваливалась куда-то в темноту — там не было ни оскорбляющего её призрака Эриона, ни наслаждающегося устроенным им самим шоу Тома. Когда поток злостных слов подходил к концу и его пока не запустили по кругу, она делала редкие, смехотворные попытки вырваться из тюрьмы собственной памяти. Но единственное, что у неё получалось — на пару мгновений почувствовать пол под ватными ногами и безжалостно сдавливающую рот мужскую, мокрую от её слюны ладонь. Эстера на секунду «оказывалась» в своём теле, но никакого контроля над ним добиться не выходило. Том утягивал её обратно, в недра тошнотворных, сводящих с ума воспоминаний, и после очередной неудачной попытки всё сложнее было сопротивляться дальше.       Милостивая чернота наступала всё чаще и чаще. Поглощала образы прошлого и настоящего на доли мгновений, а затем вновь смиренно сдавалась чужим намерениям продолжить пытку.       Бесхребетная. Бесчувственная. Ведомая. Пустая.       Змея.       Казалось, эти слова уже выгравировались на дребезжащих, поплавившихся от потрясений мозгах.       Они не перестали звенеть на периферии сознания, даже когда Том решил сменить обстановку и пустился в череду унизительных моментов этой осени, где Эстера глазами отыскивала Эриона в толпе студентов, на занятиях, в Большом зале, в Хогсмиде и на перроне вокзала Кингс-Кросс.       Всё закончилось столь же резко, как и началось.       Каменный пол выпрыгнул прямо под ноги, стена ударилась о напряжённые лопатки и затылок, высокий сводчатый потолок в угрожающих колебаниях завибрировал и навис над головой. Смазанное бледное пятно соединилось в злобное лицо Тома.       — У тебя никакого самоуважения, не так ли? — брезгливо выплюнул он.       Пульсация в висках нарастала с каждой секундой. Эстера тяжело дышала и лишь благодаря чудовищному усилию не расплакалась и не обмякла в стальной хватке. Не хотела доставить ему ещё больше удовольствия. Не могла этого позволить.       Представила, что с новым вздохом вобрала в лёгкие остатки былой решимости и, криво улыбнувшись, вскинула на Тома испытующий, но наверняка усталый взгляд.       По правде, было страшно. Пугали его алые глаза, но желание хоть сколько-нибудь задеть за многочисленные перенесённые унижения пересилило всякий страх.       — А ты небось думал, что после той ночи я его сразу забуду? Расстроен, что не произвёл на меня должного впечатления?       Ледяная рука вновь скользнула на шею, вызвав табун мурашек. Эстера вытянула голову вверх, но более никак не сопротивлялась. Знала, что это бесполезно. Да и смысл думать о борьбе, когда всё худшее уже произошло, а сама она давно потеряла бы равновесие, не служи ей опорой стена?       Пальцы его руки еле заметно дрогнули, словно Том раздумывал, придушить Эстеру прямо сейчас или минутой позже. Но усиливал хватку он неспешно. И так же неспешно приблизился к её лицу.       — Значит, нужно повторить ещё раз?..       Замедлившееся сердцебиение, одеревеневшие мышцы, а может, сузившиеся зрачки или слишком громкие мысли — Эстера понятия не имела, где и как конкретно учуял страх Том, но факт оставался фактом: он его нашёл.       Огладил подушечкой большого пальца кожу на шее и ехидно улыбнулся.       — Ты совсем не умеешь блефовать, Эстера…       — Хватит, — глухо вымолвила она и измождённо прикрыла веки. — Я ничего и никому не скажу. Давай закончим с этим? Оставим друг друга в покое. Это всё… зачем тебе? Никому из нас это не нужно.       — Правда?.. — буднично справился он, продолжая собственнически поглаживать её шею.       Эстера не открывала глаз. Не хотела видеть его, не хотела гадать, что он замыслил, о чём думал. И знать тоже ничего не хотела. Лишь оказаться где-нибудь далеко и не чувствовать, как вторая его рука с плеча переползала на спину.       Утомлённая хроническим недосыпанием, Эстера соображала крайне туго. Но хуже всего прочего… неспешные и размеренные движения его пальцев не казались такими уж неприятными. Поначалу они вызвали напряжение из-за холода, но он быстро становился привычным, и вымотанное тело отзывалось на специфичную, но остро недостающую ласку.       — Мне кажется, ты заблуждаешься, Эстера. Я сказал тебе всё уже полгода назад, но ты продолжаешь сопротивляться. Почему ты так упрямо бежишь от правды?.. Разве тебе не хочется, наконец, расслабиться? Принять себя? Я знаю, что хочется. И мне, и тебе. Нам обоим это нужно.       Том нагнулся ниже, с контрастирующей с прежними действиями нежностью потёрся о её щеку своей, отпустил шею и зарылся этой рукой в волосы. Массирующим движением прошёлся по макушке подушечками пальцев и шумно вздохнул.       — У нас куда больше общего, чем ты способна себе представить… — продолжил ворожить он, согревая кожу тёплым дыханием. — Мы ведь тогда встретились неслучайно. Девочка-волшебница в магловском парке и мальчик-змееуст, который ничего не знал о Магическом мире… Что это, если не судьба? — Том медленно приблизился к её уху и почти коснулся мочки губами. — Да, мы были детьми и многого не понимали. Это нормально. Но вот я здесь, перед тобой. Я говорю тебе, что ты должна сделать, а ты противишься. Ради чего? Ради кого? Никто не оценит внешнего благородства и добродетели. Разве ты не убедилась в этом самолично? Тебе плюнули в лицо. Как ты поступишь? Стерпишь, простишь? Если да, то так и скажи. Я клянусь, что уйду с твоего пути и никогда более не помешаю. Но если ты собираешься дать отпор…       Размеренный шёпот Тома был единственным, что Эстера слышала в этом мире. Точно мягко действующий яд, он проникал под кожу, коварно размягчал мышцы наравне с поглаживающими движениями ловких паучьих пальцев, затуманивал сознание, а ещё…       В горле встал ком, когда мужская ладонь переместилась со спины вниз, к талии. Нет, ниже. Том пробрался под юбку и осторожно дотронулся до бедра.       Эстера зажмурилась, непослушными руками схватила его запястья, но даже сжать их не смогла. Не доставало сил.       И воли.       «Я не хочу бороться», — вдруг осознала она и растерянно застыла, не смея ни отпустить его руки в негласном дозволении продолжить непотребства, ни попытаться оттолкнуть его и уйти.       Ведь и Том не удерживал Эстеру. Уже нет.       А она оставалась неподвижна.       Впору было начать корить себя за малодушие и слабость, но Эстера и этого не хотела. Не испытывала стыда.       — …в таком случае твоё место рядом со мной, — столь же тихо продолжил он, одновременно с этим медленно задирая её юбку. — Только со мной. Я знаю, что ты всё чувствуешь. Ты заметила, что я стал… другим.       Эстера встрепенулась. Первой мыслью было отстраниться и спрятаться, но она лишь удивлённо моргнула.       — Да, — кивнул он, словно угадал её выражение лица, и мягко поцеловал в шею.       Мерлин.       Волоски на теле встали дыбом, а странная, затормаживающая движения навалившаяся тяжесть окутала не менее странным теплом.       — Скажи мне, Эстера… ты поняла теперь, почему, несмотря на безумный страх, который я у тебя порой вызываю, ты всё равно ко мне тянешься?.. Ты поняла, почему даже после того, что я сделал, ты не испытываешь ко мне отвращения?.. Ты ведь и возненавидеть меня толком не можешь. Ты знаешь почему?..       Да.       Эстера знала.       Знала, но всё лето отгоняла эти мысли.       Как она могла принять себя после того, как не сожгла даже письма? Она поглядывала на него в библиотеке и вспоминала безоблачные времена, когда всё в жизни было прекрасно. Те времена ушли, ушёл и человек, что наполнял пустые дни счастьем, но зародившаяся глубоко в детстве тяга к чему-то запретному никуда не делась.       Не оставляла Эстеру ни на секунду.       Новые откровения, загадочные гримуары, Тёмные, будоражащие воображение ритуалы и практики, скрытая, но ощутимая и исключительная магическая сила — и всё это объединял в себе Том.       Меняющаяся вокруг него энергетика, красные глаза и непостижимый, исходивший, казалось, из недр его души холод, несомненно, говорили о влиянии другой магии. Более могущественной и устрашающей, чем Эстера могла себе представить.       Том ушёл намного дальше. Не только в теории, но и на практике. Это пугало. Каждый раз, стоило его глазам вспыхнуть кроваво-красным, как немели конечности и пропадал голос. Более сильный, очевидно превосходящий всех вокруг хищник не мог не ужасать. Он пробуждал самые потаённые страхи слабых и беспомощных и обращал их в бегство.       Но были и такие, кто, точно под гипнозом, продолжали завороженно наблюдать за ним и переполняющей его привлекательной мощью. Это манило. Любопытство, жажда знаний, жажда… силы.       Чтобы снова не очутиться в ситуации, когда не получалось дать отпор.       Наверное, те же причины притянули и других. Готовых следовать за ним от начала и до конца.       Тайный кружок по интересам. Они прикрывались мальчишеской тягой к неприличным, но безобидным вещам, а сами…       Эстера не знала, чем занимались «Вальпургиевы Рыцари». Слухи доходили редко и обрывочно, но она не сомневалась, что то запретное, ради чего они собирались по ночам, отнюдь не относилось к безобидному.       Том намекал. Столь же редко и обрывочно, но становилось ясно: со многими заклинаниями и ритуалами он знаком не по одним лишь книжкам. А заодно знакомил с ними и своих друзей.       Алчущие приключений, перемен и Силы, они тянулись к Тому, как мотыльки на огонь. Им было не важно, приобретут они свою или послужат в интересах чужой — они просто хотели быть причастны.       А Эстера, как выяснилось, ничем от них не отличалась.       Презрение к Аспидису и прочим «подхалимам» прошло тотчас же, стоило Тому сделать исключение и для неё; приоткрыть завесу в свой таинственный, интригующий мир, поманить пальцем и дать возможность самой прикоснуться к чему-то сокрытому от обычных людей.       Приверженцы чистоты крови, громче всех возмущающиеся по поводу и без, мало чем отличались от полукровок, лишённых корней. Верность магии — не просто слова и красивая родословная. Отец говорил это раньше, обещал, что обучит передающимся из поколения в поколение знаниям и секретам семьи. Но он никогда не подверг бы Эстеру настоящей опасности, а лишь она и могла помочь стать сильнее.       Семейные Защитные чары, необходимые для охраны поместья, особые заклинания и артефакты — часть наследуемых традиций, некие атрибуты истинно благородных родов. И ничего более.       Они не несли в себе никакого могущества, не имели достаточной глубины.       Но ведь хотелось самостоятельно притронуться к истокам, проложить путь до того, о чём не ведали остальные, а вероятно, и открыть новое… Хотя бы в качестве эксперимента.       Как можно понять, надо оно или нет, если даже не попробовал, не разглядел вблизи?..       Брак, семейное дело, карьера в Министерстве — уже протоптанные кем-то другим дороги. Бюрократия и однотипная обыденность, незамысловатое следование за готовыми, налаженными процессами и использование магии в бытовых аспектах — по сути равносильно представляющейся унылой жизни маглов.       Авроры, драконоблюстители, магозоологи, целители и ликвидаторы, конечно, привлекали куда сильнее, однако и тут разгуляться было негде.       Эстере же — да и им всем, собравшимся вокруг Тома — требовалось нечто большее. Возможно, опасное и недозволенное.       Чувство собственной значимости и неординарности нуждалось в регулярной подпитке, а признаться в этой слабости было тяжело.       Она тешила, убеждала себя, что это лишь общий интерес, своеобразное хобби двух чересчур любознательных людей. А сама надеялась, что хотя бы так, ныряя в теорию, сумеет к Тому приблизиться. Станет ему ровней. Заслужит уважение и похвалу, а если и нет, то при желании и надобности выбьет новоприобретённой силой.       Однако тем, что сподвигло закрыть глаза на чужую жестокость, оказалась банальная жадность. Или жалкость. Не суть важно. Эрион был прав, да и Том тоже.       Эгоизм, равнодушие, приверженность исключительно собственным желаниям и интересам — не то, чем следовало гордиться. Но и не то, что следовало в себе глушить и подавлять.       Наверное.       Молодость призывала поддаться соблазнам и разрешить проявиться не самым благородным чертам. Ведь своим ничтожным по меркам Вселенной выбором Эстера никому не навредит?..       Пальцы его руки вырисовывали невидимые узоры на её бедре, пока Том неторопливо его огибал. Ровное дыхание, плавность и уверенность движений пробуждали доверие в голове и теле. Что-то происходило. Нестихающие волны мурашек, чувствительность в местах, которых он касался, тепло внизу живота и абсурдное опасение, что всё вдруг закончится… Оно не ушло, даже когда Том болезненно сжал ягодицу. Замер и сам в ожидании реакции, но Эстера не издала ни звука. Не двинулась с места, не попыталась уйти.       — Очень хорошо, — почти ласково прошептал он, второй рукой осторожно убирая пряди волос ей за ухо. — Ты поняла, чего хочешь. Ну а я, в свою очередь, хочу, чтобы ты озвучила это вслух.       — Я хочу узнать всё, что знаешь ты, — после недолгого молчания с удивительным для себя спокойствием произнесла Эстера. — Хочу, чтобы ты обучил меня, Том. Тёмной магии. И не только ей.       — Прекрасно. — Он коснулся губами щеки Эстеры. — А теперь скажи, известно ли тебе имя? То имя, которым нарёк себя я?       — Да… — медленно кивнула она, с непонятным ей ужасом отмечая, как по мышцам расползается особенный жар.       — Назови его.       — Ты… Лорд Волдеморт. — В горле моментально пересохло; Эстера поморщилась от того, насколько слабым показался собственный голос. — Тёмный Лорд.       — Скажи это.       Эстера вздрогнула. Но не от приказного бескомпромиссного тона.       Ощущение начала конца, взвинченность перед нарушением всех возможных правил, предвкушение нового и недозволенного, низменное возбуждение и наивный трепет от неправильной, неприличной и постыдной чувственности момента — всё сразу всколыхнуло небывалый подъём. Напрочь вымело из головы сомнения и трезвые мысли. Рот сам собой приоткрылся, и после глубокого вздоха Эстера таки произнесла:       — Мой Лорд.       Она догадалась, что Том улыбнулся. Припал к шее; сперва играючи прикусил, щекочущим движением языка загладил наверняка оставшиеся следы от зубов, а затем резко усилил хватку. Эстера трепыхнулась от кратковременной боли и тут же сама зажала свой рот рукой — Том спускался ниже, оставляя после себя влажную дорожку слюны.       Ворот рубашки распахнулся от грубого рывка; две пуговицы несколько раз звонко ударились о каменный пол коридора и исчезли в его темноте. Дразнящие укусы, будто Том примерялся в намерении найти подходящее место, чередовались со стремительно становящимися агрессивными поцелуями. Каждый из них, точно клеймо, опалял и травмировал нежную кожу; каждый из них заставлял содрогаться и каждый одновременно провоцировал и укреплял неконтролируемое влечение и страх. Они сливались в одно противоречивое, раздирающее изнутри чувство. А от него всякий шумный вздох, близость чужого тела, знакомый и в равной степени непривычный запах пьянили и выбивали из-под непослушных ног любую опору.       Ткань жалобно затрещала от разошедшихся швов: словно с целью выдернуть Эстеру из забытья, Том вонзился зубами в ключицу. Рвущийся крик подавила прижатая ко рту ладонь, но на глазах таки выступили слёзы. Обмякшее считанные секунды назад тело опять напряглось, ожидая новой порции боли, но в ход пошли нежные, якобы извиняющиеся прикосновения. Вверх по шее, к подбородку. Холодная мужская рука обхватила запястье Эстеры и отвела в сторону. Третий поцелуй в губы. Но впервые добровольный.       От очередного диссонанса мир вокруг покачнулся. Отторжение сменялось притяжением, агрессия — лаской, неторопливость — пылкостью. Контрасты заряжали воздух, оголяли нервы и планомерно одурманивали. Паника накатывала и отступала, подбивала то самой углублять поцелуи, то в безмолвном протесте кусать его губы, упираться ладонями в грудь и окончательно теряться в собственных конфликтующих друг с другом желаниях.       Но возражать было поздно. Путь назад отрезала не столько стена, сколько сам Том — он не отпустит, не позволит уйти. Уже нет. Отсутствие выбора всколыхнуло новую волну ужаса от осознания зазорной слабости и необычного ощущения, что это даже… нравится. Зависимость от чужой воли, чужой силы, к которой хотелось прикоснуться и от которой хотелось убежать.       Очередная двойственность, очередное незнание, куда деться и что предпринять, да и предпринимать ли вообще? В конце концов, всё уже было решено. Не ей, так им. А раз властвовал в данный момент только он, то как не подчиниться?..       От презрения к себе и зависти к главенствующему положению Тома возбуждение почему-то нарастало стремительнее. Кожа плавилась под его рукой, сжимающей ягодицы; истерзанные укусами губы саднили; вяжущий привкус железа во рту срывал жалкие остатки его самоконтроля.       Ни на секунду не прерывая мучительный поцелуй, Том впечатал Эстеру вплотную к стене. В узкое углубление между двумя рыцарскими доспехами, чьи гигантские тени едва могли скрыть нарушителей от лишних глаз. Факт, что их в любой момент могут обнаружить, заводил до состояния невозможности, заставлял двигаться быстрее, целовать активнее, дышать чаще. Нетерпеливым движением Том приспустил брюки и пристроился меж её ног, одну из которых ему пришлось приподнять.       Сердце замерло, но кровь застучала в висках; на спине выступил холодный пот, в то время как в коридоре сделалось невыносимо душно. Эстера яростно вцепилась в плечи Тома руками — то ли хотела оттолкнуть, то ли найти в нём так необходимую ей опору. Было страшно продолжать и остановиться. Но страх подталкивал скорее перейти черту. Доказать самой себе, что всё возможно, что ничего не кончено, что ей вольно или невольно придётся идти вперёд.       Нижнее бельё тоже разошлось по швам. Головка члена скользнула вдоль оказавшихся влажными половых губ, прежде чем Том, размазав выделения, вошёл одним толчком.       Эстера вскрикнула, рефлекторно выгнулась в его руках, но её тут же прижали обратно к стене.       — Не шуми, — прорычал Том, заглушив всякие ненужные звуки новым поцелуем.       Второй рукой подхватил Эстеру под бедро и приподнял, вынуждая скрестить обе ноги позади него, примкнуть ближе, хотя ближе, казалось, было уже некуда.       Новый толчок выбил воздух из лёгких, а вместе с ним окончательно улетучился весь здравый смысл. Низ живота приятно стянуло. Неожиданно захотелось исчезнуть прямо тут, прямо сейчас; раствориться в напряжённых руках Тома, в нём самом.       Абсурдное чувство единения вытаскивало на поверхность несвойственную Эстере нежность к нему. Словно боясь упасть и разбиться, она отчаянно цеплялась за его спину, стискивала бёдрами торс и жадно льнула к губам. До тех пор, пока её отзывчивость не оборачивалась не менее жадной, но куда более жёсткой настойчивостью с его стороны.       Том зажал в тиски. Подхватил под ягодицы — так было удобнее контролировать процесс. Потребность в ласке испарилась, зато закономерно подкралась кипучая ярость и потребность наказать. Отплатить и за всё уже содеянное, и за то, что ждало впереди.       А ждало, несомненно, многое.       Поцелуй оборвался столь же резко, как и начался. Щёку обжёг прерывистый выдох Тома сквозь стиснутые зубы. В ответ на глубокий укус губ он новым остервенелым рывком насадил Эстеру на себя. Будто намеренно спровоцировал стон, за который незамедлительно решил наказать. Вонзился клыками в шею, вобрал кожу ртом так сильно, чтобы наверняка оставить синюшные следы.       Толчок за толчком, приглушённые стоны-выдохи, укусы, засосы — и всё по новой. Чтобы было больнее, чтобы труднее давалось дышать и чтобы стало ещё лучше. Жарче, слаще, приятнее, ненормальнее.       Ужасная, взаправду аномальная тяга заполнила Эстеру изнутри. Помогала не замечать боль от острых зубов, но в пленительной истоме прикусывать свои и без того истерзанные губы от солоноватого вкуса его крови.       Будоражащей, распаляющей и будто бы дарящей частичку своей магической силы крови.       Казалось, она и впрямь проникала сквозь слизистую языка прямо в собственные сосуды и вены — иначе как было объяснить дикий прилив энергии, охвативший тело и разум? Хмельное забытье, отзывчивость каждой клеточки на малейшее движение и даже звук. Звук до примитивности пошлых шлепков плоти о плоть, рваного дыхания и почти неслышных, хриплых стонов Тома. Его запах, навсегда въевшийся в поры, врезался и в память — хвоя, мята и нечто холодное, потустороннее, пробирающее до дрожи и морозящее неуместной нынче свежестью, от которой немели конечности.       А меж тем окончательно пересохло в глотке. Всё вокруг раскалилось до предела. Мокрые пряди липли к лицу, щёки пылали, а противная капля пота извилисто стекала между лопаток вниз по спине.       Эстера потерялась в пространстве и времени. Переизбыток неведомых ранее чувств, новизна ощущений и ослепительная яркость момента — то, что всеми испаряющимися силами хотелось продлить, и то, от чего легко можно было спалить себя дотла.       Том ускорил темп; входил всё быстрее и резче. Плотнее прижал Эстеру к стене и с животным голодом вгрызся клыками в плечо. Боль волнами разлилась по телу, а на контрасте с ней очередной, сводящий с ума толчок выбил весь кислород. Всё там, внизу, запульсировало, обволокло теплом; живот сковал приятный, тянущий спазм. Ногти впились в мужскую спину, и от последних особенно рваных толчков вдоль позвонков пробежала искра, тело затряслось, содрогнулось три раза, с губ сорвался жалобный полустон-полувсхлип, и Эстера обмякла. Сквозь медленно угасающие ощущения чувствовала, что Том кончил в неё, однако тотальное изнеможение, шум в ушах и расфокусированное зрение не позволили в этом убедиться.       Приземление на пол было на удивление плавным. Если бы не бережность Тома, непонятно каким образом сохранившего способность не только стоять самому, но и держать её, ноги Эстеры бы попросту подкосились.       По мере восстанавливающегося дыхания, сознание постепенно выходило из одурманивающего мускусного тумана. Мир вокруг приобретал прежнюю реальность и твёрдость, а рассеивающаяся пелена перед глазами позволила различить чудну́ю, отчасти гротескную, отчасти торжествующую улыбку на лице Тома.       Грохочущее сердце в груди заглушало мысли, и хотя на задворках разума маячил тревожный вопрос, Эстера с лёгкостью смахнула его куда подальше.       Пускай и на доли секунд, но всё в этом мире перестало иметь значение.