Глава 17
17 июня 2022 г., 20:23
Собрания в Запретном лесу не проводились около месяца. Всё объяснялось банальной осторожностью, ведь кентавра могли разыскивать сородичи.
Эстеру поражало одно то, как ловко Том воспользовался подвернувшимся шансом, сумев избавиться от ненужного свидетеля их тайных сборищ, а заодно и сделать замешанными своих товарищей.
Уже не казалась такой уж невероятной его причастность к смерти маглокровки-Уоррен: вслух никто из ближайшего окружения Тома ничего не говорил, но каждый, как полагала Эстера, наверняка об этом задумывался.
В Хагрида-Наследника слизеринцы не верили — то считалось оскорбительной, унижающей их факультетскую гордость нелепицей.
А вот если Наследником являлся змееуст Том Реддл, то пазл складывался воедино. И если вина за смерть Миртл и впрямь лежала на нём, это объяснило бы и чрезмерную осторожность из-за случившегося в лесу: дополнительных потрясений для школы Тому явно не хотелось.
Как не хотелось оставлять в покое своих Рыцарей, потому что прерывать занятия он не собирался.
После совершенного преступления следовало бы залечь на дно и признать, что не всё подчинялось одним удобным Тому законам. А он, стало быть, не отступил из принципа. И мало того, что увернулся от наказания за незаконную внеклассную деятельность, так ещё и продолжил функционирование своего «кружка».
Показал им потайной коридор, спрятанный в тупике перед входом в их общежития. Спиралевидная лестница за дверью, сокрытой чарами, вела в подземелье, что находилось намного глубже факультетского.
Спуск был долгим.
До того долгим, что под конец у половины кружилась голова, а затхлый, удушливый, с непонятным привкусом железа воздух лишь усугублял всеобщее состояние.
Первые десять-двадцать минут они привыкали к давящей тяжёлой атмосфере и осязаемой сырости. Уже позже, прогуливаясь вдоль каменных стен, Эстера увидела высеченные на них сигилы — множество защитных символов сдерживали магию внутри помещения. Они обнаружились и на полу, и на потолке. Ими оказалось испещрено всё вокруг. Но они были столь мелкими, столь тонкими, что, если не приглядываться, можно было их не заметить; так сильно они походили на фактуру камня.
Крайне необычного камня.
Всё прояснилось, когда Том сообщил, что здесь, в тайне от других основателей, практиковал Тёмную магию сам Салазар.
Неизвестно, знало ли об этом месте нынешнее руководство Хогвартса, ведь подземелье не охранялось ни одним заклинанием. Или же преподаватели и директор попросту предположить не могли, что кто-то из студентов, находясь в здравом уме, решит отыскать вонючий древний склеп? Даже гриффиндорцы, охочие расследовать каждый закоулок Хогвартса, не стали бы копать так глубоко, ведь для вечеринок оно не годилось — настолько здесь было мрачно и неприятно находиться.
Но Том, как всегда, выделился. Как всегда продемонстрировал им что-то, чего они не знали, о чем не ведали и даже не подозревали.
Откуда он брал заклинания, которым обучал? Почему ему были известны темнейшие чары? Где он выучил мудрёные и закрученные по смыслу цепочки рун?
Да, Том упорно упражнялся, днями напролёт просиживал за тяжеловесными фолиантами и ветхими манускриптами. Эстера часто занималась вместе с ним, но ничего из того, что он демонстрировал на тренировках, не встречала в общедоступных книгах. Сирота без гроша за спиной знал больше, чем она.
Чем они все.
Кого угодно это заставило бы уверовать, что перед ним и впрямь потомок Слизерина. Загадочный мальчик с магловской фамилией, с рождения владеющий парселтангом. С наследством не в виде шикарного особняка, десятков тысяч галлеонов и древних реликвий в хранилище, а в виде знаний?..
Число тех, кого обучал Том, вскоре перевалило за пятнадцать. Дух его ближайших соратников необъяснимо воспрял после роковой ночи в лесу. Всякий раз, когда они вспоминали, как Том мастерски, даже не взглянув на кентавра, убил его, их переполняла буря эмоций.
Ужасающее заклятье, порочащее душу любого, воспринималось с восторгом. Благоговейно лицо Гойла, например, выражало безграничный почёт, трепет и… зависть. Его кадык подрагивал, а в глазах читался нездоровый блеск, словно он всеми силами сдерживал себя от того, чтобы не повторить за Томом.
У Эстеры же это вызывало приступы дурноты. Она старалась не думать о пережитом в лесу, но мрачные картины неизменно возвращались к ней каждую ночь перед сном.
Ей бы хотелось вырезать, выкорчевать под корень и навсегда выбросить из головы эти воспоминания — заодно с отвращением.
Стыд преследовал по пятам.
И всё потому, что она почти не ощущала вины за содеянное, пускай и знала, что должна была.
Брезгливая жалость, какую Эстера иногда испытывала к домовикам, подвергавшимся суровым наказаниям от хозяев, порочила лишь сильнее. Не этому унизительному чувству учили милосердие и сострадание, не его следовало испытывать; но именно пренебрежительная жалость травила душу.
Словно Эстера с досадой и долей отвращения обнаружила раздавленного слизняка под собственным ботинком.
Ей хотелось позабыть о мерзости, испытанной от неприглядного зрелища, но этот слизняк докучливо портил аппетит на протяжении всего дня. И тем хуже, что раздавленным и уничтоженным был не слизняк, а кто-то наделённый разумом, столь похожим на её собственный.
Хотелось злиться на Тома, хотелось воспылать к нему таким же отвращением, как к себе, но Эстере не удавалось. Даже в те моменты, когда он намеренно, применяя легилименцию, заставлял вспоминать и без того яркие и до ужаса реалистичные эпизоды, точно магловский рыбак бросал сети в воды её памяти и выуживал их на поверхность, не позволял им опуститься на дно и покрыться слоем ила.
Именно тогда уязвимость собственного разума начала по-настоящему Эстеру пугать.
Совершенное преступление сближало Рыцарей вместе, на доли секунды заставляло почувствовать себя одним целым со всем разношерстным коллективом: мало приятным в повседневной жизни, но по-особенному родным в тихие ночи, что они проводили в подземельях.
То ли действовал удушливый спёртый воздух, то ли Эстера начинала сходить с ума, но её это привлекало настолько же, насколько отвращало.
Так было с Вальпургиевыми Рыцарями и так было с самим Томом.
Она не решалась вновь отказаться от него и сделать попытку отдалиться, но и перспектива стать ещё ближе пугала её не на шутку.
А вместе с тем ей по-прежнему этого хотелось.
Что таилось в душе главного старосты и чего он жаждал на самом деле? Испытывал ли угрызения совести, стыд или страх? Эстера полагала, что нет. Но разве это возможно?
Том всё же оставался человеком: школьником одного с ней возраста, и пускай кардинально отличался от всех, кого ей доводилось встречать, он был парнем.
Парнем, проявляющим к ней интерес. От одного этого факта — а это было фактом неоспоримым — подгибались колени и хотелось забыть обо всех подлостях, которые он успел совершить.
Возможно, близость с ним отупляла Эстеру до состояния флоббер-червя, но она бы соврала, если бы утверждала, что внимание Тома ни капли не льстило. Годы безответной к нему любви давали плоды даже сейчас, когда она якобы навсегда оставила чувства в прошлом. Возрождались ли они из пепла?
Эстера не могла найти ответа, но знала: доверять Тому во всём было нельзя.
Но чем больше времени они проводили вместе, тем глубже он пускал корни в её душе. Заполнял своим присутствием жизнь, и если поначалу это помогало отвлечься от нежеланных мыслей, то зачастую Эстера перестало хватать кислорода. Если Том не был занят, он находился поблизости. А вместе с ним и Норбан с Аспидисом.
Скажи ей кто-нибудь о таком раскладе год назад — и она бы ужаснулась, но сейчас… это казалось настолько привычным, что уже позабылось, когда бывало иначе. Наверное, следовало положиться на случай, и начать вести по-настоящему беззаботную жизнь студентки: такую, какую вели Тея и Кэсси.
Но беспокойство не давало покоя.
Свободное время уходило на прогулки в долгожданном одиночестве, и на поиски того, что способно было бы оказать помощь в защите собственного разума. Однако от витиеватых объяснений в тяжеловесных фолиантах тучи над головой Эстеры не разбегались.
А Том продолжал беспардонно намекать одним своим существованием, что в любой момент, стоит ему захотеть — и он ознакомится с её мыслями.
Эстера и в страшном сне не смогла бы представить, что просит о такой услуге отца. Да и кого угодно в принципе. Открыться кому-то значило признаться в соучастии в убийстве, но, ещё хуже, потере чести с бедным полукровкой.
Лучше уж сразу умереть.
Всё, на что решилась Эстера — найти кого-нибудь на стороне. Заглянуть, например, в Спиральную или Лютный. Там точно найдётся кто-то, готовый проигнорировать преступления. А пока оставалось лишь всеми силами стараться скрыть от Тома предательские сомнения.
***
Перед глазами бесконечно долго стояла одна и та же сцена, одни и те же лица, до которых сфокусировался и сжался в точку целый мир. Всё вокруг шумело, гремело, плясало, но воспринималось столь далёким и чуждым, будто происходило в другом мире с другими людьми. И можно было бы счесть себя мертвецом; призраком, оказавшимся на отшибе жизни, но в груди теплился огонь, угрожающий разгореться до всеобъемлющего пожара. Эрион знал, что не любовь являлась этим вихрем из Адского пламени. Он не был ни романтиком, ни сентиментальным, ни даже избыточно чувственным. Покалывания в кончиках пальцев, переизбыток энергии, сжатые до дрожи кулаки — всё это свидетельствовало об одном: он ревновал. И ненавидел. Каждый приём пищи оказывался вынужденным наблюдать, как максимально неподходящие друг другу люди находились в непозволительной близости, общались чрезмерно много и возмущающе часто. Злость поглощала остатки разума, когда Эрион снова и снова отмечал, что Эстера опять не смотрит в его сторону, точно он вовсе не существует. И это продолжалось с тех пор, как она застала их с Геллой в коридоре восьмого этажа. Признаться, поначалу вид разгневанной бывшей польстил и, более того, позабавил, и первую неделю после происшествия Эрион с довольством представлял, как ловко с ней объяснится и всё снова наладится. Стоило лишь дождаться подходящего момента, когда она останется в одиночестве. Но с тех пор Эстера не оставалась одна. С ней всегда был Реддл, Лестрейндж, Крауч, а если рядом ошивались не они, то непременно кружились её надменные подружки. Время по-прежнему неумолимо неслось вперёд, а выцепить Эстеру так и не удавалось. Эрион мог бы решить, что она его забыла и оставила в прошлом, но разве это было возможно, если про него не забыл он? Скользкий и до приторного красивый слизеринец ловил взгляды, предназначенные не ему. Реддл не утруждал себя, очевидно, не находя необходимости играть для Эриона роль учтивого школьного старосты, и отвечал такой ядовитой, сальной и мерзкой улыбочкой, какую когда-либо изображало человеческое существо. Одним своим горделивым видом демонстрировал презрение к проигравшему, которым Эрион отказывался себя признавать. Кажется, это ещё сильнее распаляло Реддловское самолюбие. И умей они с ним глазами насылать проклятья, то непременно и давно подохли бы в муках. А пока оставалось держаться на почтенном расстоянии и быть начеку, чтобы при первой же возможности, с помощью стороннего конфликта, разрешить давние «обиды». Как назло, никаких неурядиц между факультетами не возникало, а Реддл всё то время, что не отвечал едкими ухмылками, был примером благоразумия и порядочности, и прицепиться к нему не представлялось возможным. Порой Эрион едва не плевался, когда натыкался на очередную стайку девчонок, воздыхающих по школьному старосте. Глупые и наивные, они велись на идеально скроенный образ, не замечая ту гниль и порочность, что виднелась из-под треснувших швов его костюма из лжи. Руки чесались разбить Реддлу лицо, чтобы оно, потеряв товарный облик, перестало кого-либо привлекать. От него же буквально смердело паскудством. Но неужели чувствовал это один Эрион? Он по праву мог презирать всех, кто крутился возле слизеринца и носил его в любимчиках, но тогда пришлось бы презирать и её. Но нет. Эстера являлась одной из жертв, поддавшихся чужому обаянию; заплутавшей овцой, но никак не объектом для презрения. Напротив, Эрион явственно ощущал вину: он спугнул, прогнал, и вынудил Эстеру лишь отчаяннее примкнуть к тому, от чего она стремилась спрятаться. Поступок его был низким, недостойным, отчасти продиктованным собственной безнаказанностью. Он не ожидал, что вспыльчивость обернётся полным провалом. Но хуже всего было то, что Эстера наверняка страдала, оказавшись замурованной в мрачных подземельях. Хитрый змей забрал деву обратно, а Эриону отчаянно мечтал её спасти. Красивая картинка общего будущего каждый раз давала брешь, стоило увидеть их вместе: сидящих за одной партой, занимающихся в библиотеке, прогуливающихся по коридорам или по улочкам Хогсмида. Порой хотелось с силой встряхнуть Эстеру за плечи и заставить очнуться, прекратив тем самым общие мучения. Эрион не чувствовал себя одиноким: вокруг всегда были друзья и приятели; и у него не обливалось сердце кровью, как зачастую писали в женских романах. В сущности, жизнь никак не поменялась, но нехватка одного единственного пазла ощущалась слишком явственно, чтобы он мог просто взять и смириться. Эрион и не хотел. Это значило признать собственное бессилие, а затем и поражение. Он чего-то ждал. Знака свыше, божественного просветления, простого случая или же удачи — сам не знал, но продолжал стоять на своём. Всё всегда происходило так, как того хотелось ему. Почему же снова не должно было повезти? И Эрион не прогадал. Фортуна одарила его за смелость и безрассудство, когда он решил по-тихому слинять с отработки, назначенной у лесничего Огга, и покурить волшебной травки на Астрономической башне. Тусклый свет мягко касался её лица и позволял в кромешной тьме различить неподдельное удивление. Вероятно, с такой же растерянностью на неё смотрел и он. На секунду Эриону почудилось, что всё вернулось на круги своя. Впервые за долгое время он увидел эмоции Эстеры, причиной которым был он. И сколь это кратковременное явление польстило ему, столько же на него накатило затем разочарования, когда её лицо приняло повседневный бесстрастный вид. Эриона всегда раздражала и вводила в тупик человеческая безэмоциональность. Вытянутые снобские рожи и поджатые в ниточку губы — вот, что сильнее всего он с детства ненавидел в светском обществе. Желание растормошить пижонов так и подстрекало на разного рода выходки, за которые непременно приходилось расплачиваться. Но всё это было не зря, если хотя бы у какого-нибудь старого дурака от гнева краснело лицо и из ушей валил густой пар. С Эстерой всё сложилось иначе: однажды она на него прилюдно накричала. Причём так, будто он самолично пытался убить её родного отца, а не недоглядел за Филиппусом, на которого ей по идее должно было быть всё равно. И неважно, что в тот момент он испытывал неловкость и смущение, совсем ему не присущие, ведь он чувствовал кое-что ещё… Ему было приятно. Необъяснимо почему, но приятно. Ситуация не отличалась ни романтичностью, ни красотой, поскольку он выставил себя не в лучшем свете, но, странным образом, искреннее осуждение, малая доля презрения и огромная доля страха — о, да, страх он прочитал в её расширенных дрожащих зрачках — всё оно заставило его внутренне встрепенуться и захотеть увидеть другие её эмоции. Это было по-настоящему волнительно. Ни головокружительные полёты между острыми шпилями школьных башен, ни нарушение правил, ни рискованные для жизни занятия — ничего из этого не было похоже на то, что ему довелось испытать. Эрион не в первый раз загляделся на девчонку. Но то, что чувствовал он, не было обычным возбуждением, с которым он легко справлялся. Это являлось чем-то другим. Настоящим влечением, заставившим ему поддаться. Размытый женский образ в фантазиях приобрёл явственные очертания, и по мере скрытых наблюдений Эриона они становились только реалистичнее. Лицо, фигура, позы, жесты — были практически осязаемыми. Даже голос и интонации — и те звучали один в один. Не хватало лишь эмоций… Он видел злость, страх, осуждение, равнодушие, но никак не мог представить искреннею улыбку, смущение, вожделение, экстаз. Оно продолжало быть смазанным, еле уловимым, ускользающим сквозь пальцы. А Эриону хотелось большего. И он рискнул. Всё оказалось не так сложно. Он представлял, как Эстера кривится и отвергает любой знак внимания, но хватило какой-то пары тройки встреч, и она согласилась на свидание. Признаться, совсем не этого он ждал от той, подобных которой ещё недавно презирал и сторонился. И будь это исключительно спортивным интересом, Эрион мог бы разочароваться и быстро остыть. Но ведь он проникся симпатией. Ему было хорошо и хотелось продолжения. В определённый момент всё застопорилось, она отступила, убеждённая, что её помолвка с кузеном как-либо им навредит или помешает. В её безукоризненной и бездумной покорности слову семьи было что-то умилительное, ровно как и омерзительное, и тем приятнее воспринялось Эрионом её согласие на побег. Нарушать запреты самому — дело одно, но вот когда из-за тебя их нарушают другие… Словом, всё шло прекрасно. Не слишком быстро, не слишком медленно, но ещё чуть-чуть — и она была бы готова отдаться ему всецело и без остатка. Однако всё испортил его идиотизм. Оглядываясь назад, Эрион находил себя из прошлого настоящим романтиком. Ему и по сей день не были чужды возвышенные чувства, но он не мог отрицать примитивное физическое тяготение. Этот факт слегка «приземлял», уподоблял животному, и его агрессивность росла, как на волшебных дрожжах. Неоконченное дело, не озвученные признания, не выигранное соревнование распаляли его. Кровь закипала в жилах, челюсти сводило от напряжения, но Эрион никак не мог — да и не хотел — признавать, что Реддл его обошёл и оказался чем-то лучше. Уж точно не успехами в учёбе он завоёвывал всё расположение. А что ещё, кроме смазливой рожи, у него имелось? У Эриона и самого, если честно, рожа вышла не дурной. По-бабски было этим гордиться, но раз уж шло соревнования, следовало оставаться во всеоружии. Он дойдёт до финишной прямой. А значит, всё закончится лишь когда — и если — он услышит прямой отказ. Эстера с секунду смотрела на Эриона, прежде чем, моргнув, не развернулась, намереваясь выйти на лестницу. Кисти непроизвольно сжались в кулаки. Он полагал, что она разозлится. Или отчитает его, лицемерно решив воспользоваться полномочиями старосты. Он был бы даже не против превращения в петуха, одари она его чем-то большим, помимо непроницаемого выражения лица. Раздражение тяжестью разлилось по венам и вынудило перейти в бездумную атаку. — В чём дело, Роули? — вырвалось у него. — Не будешь пытаться меня исключить? Кретин. Опять ляпнул, не подумав. Эта тактика, схожая с дёрганьем за косички, будто им по десять лет, была Эриону ненавистна, и в то же время он не отрицал её эффективность… Да, чувствовал себя идиотом, но всё равно надеялся, что провокация удастся. Вместе с тем кольнуло неприятным осознанием: она могла из вредности проигнорировать и этот выпад, оставив его в дураках. Впрочем, Эстера обернулась, взглянув так спокойно, почти равнодушно, что ему сделалось нехорошо. — Не буду, — ровно подтвердила она. — Но рекомендую вернуться обратно в спальню. Я не хочу проблем, если ты вдруг упадёшь с такой высоты. — Эстера уже собиралась идти дальше, как он в три шага очутился перед ней и загородил путь. — Постой, — пробормотал Эрион взволнованным, возбуждённым голосом, — ты не могла бы поговорить со мной? Мне нужно кое-что тебе сказать. Сердце забилось сильнее, его стук чувствовался в висках, а на спине выступил холодный пот. Опасаясь не расслышать ответ Эстеры или не заметить какой-либо перемены эмоций, Эрион задержал дыхание. Вновь оно, это чувство! Что-то переворачивалось вверх дном и зависело от чужого слова. Везде и всегда он привык полагаться только на себя, будь то матчи по квиддичу или всевозможные проделки: работа в команде не отягощала, но Эрион твёрдо знал, что приложенные им усилия напрямую влияют на результат. В отношениях зачастую всё происходило иначе. Это могло раздражать, когда он был уверен в собственной правоте и ожидал, что эта уверенность появится и в другом человеке; но вместе с тем являлось чем-то новым. Оно заставляло предвкушать, ждать в напряжении, содрогаться под тяжестью догадок и предположений. Оно могло определить настроение на весь день, а то и неделю: эмоции фонтанировали, а мозг был взбудоражен, когда всё начиналось; а затем, когда закончилось, агрессия и раздражительность стали вечными спутниками. И на всё это Эрион как будто не мог повлиять. В самом деле, не поить же Эстеру Амортенцией. Мысль эта, тем не менее, как-то раз пришла ему в голову, но тотчас же он её отринул. Мало того, что это было низко, так ещё и безвкусно: никакой интриги, азарта и радости победы по итогу. Не получится даже гордиться правильно и искусно сваренным зельем, ведь оно продавалось на каждом углу. А от тупого вожделеющего взгляда Эстеры наверняка захочется рыгнуть. Он, конечно, совсем не возражал увидеть подобное выражение у любимой девушки, но исключительно благодаря собственным стараниям, и при условии, что это будет длиться не постоянно. В слепой обожательнице он не нуждался. Вот Реддл в случае чего несомненно не преминул бы воспользоваться мухлежом — ему позволяла ущербная натура и ограниченность кругозора. Сам Эрион считал себя выше этого. И даже когда перед глазами мутнело, а от переизбытка энергии ему становилось тесно в собственном теле, он держался. Обычно такое происходило из-за очередных сальных улыбочек слизеринца, когда они схлёстывались в немом поединке. Пару раз Эриону даже чудилось, будто его черепную коробку и мозги стараются сдавить со всех сторон, но, как только он это замечал и усиливал ментальную защиту, ощущение пропадало, а Реддл тут же терял к нему интерес. Но с каждым разом терпение Эриона тончало. Он выходил из-за стола озлобленным и, случалось, голодным, потому как забывал поесть. Порой всё время, что отводилось студентам на трапезу, он взглядом дырявил слизеринский стол, надеясь и опасаясь найти то, что подтвердило бы его догадки или спровоцировало бы на бездумное действие. Мерлин свидетель, сохранению целостности рожи Реддла способствовала его напускная сдержанность: он не делал неприличных знаков, какими любили дразниться тугодумы. Кто-то бы возразил, прибавив, что среди холёных чистокровнышей нет грубиянов и невеж, но это являлось глубочайшим заблуждением. И если сам староста школы не обезьянничал, то всяким Эйвери, Яксли и Макнейрам чихать хотелось на все приличия и нормы поведения. Кретин Эйвери, и вовсе не стесняясь, как-то раз провёл языком по внутренней стороне щеки, попутно совершив поступательные движения кулаком ко рту. И всё это, непрерывно глядя на студентку Хаффлпаффа. Та подняла визг, и Реддл, как понял Эрион, ради приличия списал десяток баллов со своего факультета. И если до преподавательских ушей дело не дошло, то легенды о поступке Эйвери не утихали ещё год. Про остальные слухи не хотелось даже вспоминать. Но передвижной террариум, возглавляемый самой ядовитой гадюкой, приковывал к себе слишком много внимания, и Эриону приходилось с этим мириться. Раз за разом глядя на спутанный клубок змей, возникало практически непреодолимое желание схватить первую попавшуюся палку и раскидать тварей по всем сторонам, подальше от школы. И снова он с сожалением вспоминал, что Эстера была частью этой неприглядной компании. Эрион уверял себя в том, что её вины в возникших обстоятельствах и трудностях не было, но по-прежнему сомневался. Шляпа всё же определила Эстеру на факультет, где поколениями учились её родители и предки, а значит, ей там самое место. Он кусал язык, жалея, что не может ущипнуть свои мозги за подобные мысли. Разве не было в нём непоколебимой уверенности, что факультет не предопределял личность человека и что личность не предопределяла факультет? Так было «до». Сейчас же, убеждаясь в паскудстве одного слизеринца за другим, Эрион не мог оставаться столь же уверенным. Что же получалось? Он высказал ей правду? Или просто ударил побольнее, дабы наверняка задеть? Ответа так же не находилось… — Ладно, — сквозь его мысли прорезался тихий, но твёрдый девичий голос. — О чём ты хочешь поговорить? Эрион зачерпнул побольше воздуха в лёгкие, чтобы не издать ненароком какой-нибудь лишний звук. Будь его воля, и он гавкнул бы, точно пёс, или со свистом выдохнул от облегчения. Но выставлять себя шутом было рановато, и эмоции пришлось запрятать на потом. Кожа зудела от непонятного покалывания, будто он наголо напялил дешёвый шерстяной свитер. И если бы Эрион мог незаметно для Эстеры начать чесаться, то с большим удовольствием расцарапал бы себя до крови, но а пока приходилось молча терпеть любые неудобства. И вправду, организм реагировал странно. Потоотделение, зуд и скованность в мышцах не были присущими в подобных обстоятельствах. Хотя с такими он, признаться, и не сталкивался. Эриону не приходилось ни перед кем себя оправдывать и обелять. И, тем более, он никогда не выворачивался, ища чьего-то одобрения. Но вместо того, чтобы разозлиться на собственную мягкотелость, его бросало в жар лишь сильнее. Всё новое хотелось прощупать и почувствовать на себе, выжать максимум и упасть обессиленным. Сделав над собой усилие, дабы тут же не насесть на Эстеру со своими речами, Эрион трансфигурировал из ближайшего хлама небольшу скамейку и пригласил даму присесть. Она с ожидаемым равнодушием опустилась на предложенное место и со всем вниманием посмотрела на Эриона. Не решившись занять место рядом, он встал прямо перед ней. Ноги были до того напряжены, что, казалось, стоит расслабиться, и они, спружинив, отправят его высоко вверх. — Я был полным идиотом, — прокашлявшись, констатировал Эрион. — Я это понял почти сразу, как ты ушла, но не знал, как подступиться и всё исправить. А потом… Я говорил с Хагридом, и он отвёл меня к Арагогу… — наткнувшись на недоумевающий взгляд Эстеры, он тут же пояснил: — Это акромантул. Хагрид и вправду держал опасную тварь в школе. Гигантский, жуткий паук, мать его! Ты была права. Это… это ненормально, — смиренно добавил Эрион. — А остальное… То, что я тогда сказал о тебе, я так не думаю. Не знаю, что на меня нашло. Я был пьян, расстроен, я долго копил в себе ревность и сомнения. Это не оправдания и ты имеешь право не прощать меня, но я совру, если скажу, что не хотел бы твоего прощения. — Прощаю, — ни капли не переменившись в лице, сообщила Эстера. Эриону захотелось влепить себе затрещину. То, что он прокручивал убедительные, как ему представлялось, аргументы и извинения, не слишком-то и помогло. Всё разбивалось о знаменитую слизеринскую выдержанность, которую они включали лишь тогда, когда хотели подчеркнуть собственную значимость. Эстера продолжала смотреть на него спокойным непроницаемым взглядом. Её можно было бы назвать даже умиротворённой, не обременённой никакими земными заботами. Но верить в то, что она совсем ничего не чувствовала, не хотелось. Он, в конце концов, не мог проиграть. — Это просто идиотизм, — Эрион пытался подобрать слова, которые помогли бы выпутаться из ситуации, но голова как некстати пустовала. — Я ведь полный кретин, если честно. Вывалил всё это со злости, и вовсе не думал, что ты… что твои мысли… что они… — «Результат работы моего мерзкого братца и Реддла?» — любезно подсказала Эстера и вопросительно, несколько насмешливо изогнула брови. Стыд ущипнул за щёки. Эрион с неудовольствием отметил, что её замечание, помимо смущения, вызвало и лёгкое раздражение. Он чувствовал себя воришкой, пойманным с поличным. Отрицать содеянного не представлялось возможным, но и признаться в том, что пошёл на подлость, совсем не прельщало. — Я так не считаю, — сконфуженное заверение едва ли звучало для неё убедительно, но Эрион продолжил: — Мне было тяжело принять, что кто-то с моего факультета облажался. Я был слишком горд и хотел уколоть тебя, не спорю, — неудовольствие от этих признаний сочилось вместе с издаваемыми звуками. — Но я так никогда не считал. Более того, если бы я и впрямь так думал, то ни за что не стал бы с тобой встречаться. Уж прости, но моё отношение к Краучу и Реддлу не изменилось. Противоречивость собственных чувств начинала вводить Эриона в тупик. Ему виделось большим шагом вперёд то, что он сумел принести извинения и признать свою ошибку, но необходимость это делать не могла не досаждать. Он был уверен, что Реддл никогда не извинялся и не раскаивался искренне, а это не мешало ему постоянно находиться с Эстерой. Эриону же приходилось выкручиваться. Несомненно, он был лучше Реддла, выше его, и не стыдился признавать свою неправоту. Но почему кому-то всё сходило с рук, а кто-то был обречён биться головой о стену?! Эстера только усмехнулась на его слова. Кисти рук Эриона сжались в кулаки, и он тут же спрятал их в карманы, надеясь придать себе непринуждённости. Он не собирался совсем прятать свою взволнованность и смущение: она должна была видеть, что ему не всё равно, но вот о его раздражительности ей знать не следовало. — Мне стоило сказать это намного раньше, — Эрион продолжал говорить, уже не взвешивая каждое слово, и надеялся, что искренность подтолкнёт его к спасительной ниточке. — Я правда собирался ещё осенью, но тогда… Ты застала нас в коридоре. Мы возвращались с вечеринки в честь дня рождения Фила. Он страшно надрался, понимаешь? Разнёс всё в Комнате, а нам с Геллой пришлось прибираться, потому что остальные тащили его в спальню. Ну, и ты могла заметить, что его стараниями мы тоже выглядели не очень… — Так это был Фил? Не она? — неестественно резко выпалила Эстера и даже подалась корпусом чуть вперёд. Резкая смена её поведения застала Эриона врасплох, и он порядком растерялся. — Что? — недоумённо переспросил он, тупо нахмурившись. Но осознание пришло так же неожиданно, словно голову огрели сковородкой. — Что-о?! — Нелепость ситуации лишила его уверенности в том, что он правильно мыслил. — Гелла? И я? Нет! Как ты могла такое подумать! Эрион продолжал глупо пялиться на Эстеру, и совершенно не знал, куда себя девать. Спустя секунды после того, как он переварил информацию, его отношение к происходящему поменялось. Он ощутил странное удовлетворение. Это было чем-то совсем новым. А смущение Эстеры, её вспыхнувшие щёки, розовость которых угадывалась даже при свете луны, ему определённо польстили. Неужто она всё это время ревновала? Отсюда и невидящий его взгляд, непроницаемое лицо и завидные для мраморных статуй сдержанность и холодность? Эрион продолжил бы внутренне радоваться от того, что, наконец, хоть что-то прояснилось и сдвинулось с мёртвой точки, вот правда её глаза заметно увлажнились. Ему и раньше доводилось видеть её слёзы, но в ту пору у него ещё не отняли право их утирать. А сейчас он растерялся лишь сильнее. Эстера тут же уставилась себе на колени, определённо намереваясь утаить эмоции. — Так получается, ты поэтому… — выдохнул Эрион, желая наверняка удостовериться в собственных догадках. — Мерлин! Я и вправду идиот, — чистосердечно признался он. — Я ведь и не понял, почему ты так разозлилась. Думал, мстишь за мои слова… Эстеру затрясло мелкой дрожью от подступающих рыданий, и скрывать свои слёзы она более не могла. Ссутулившись, подставила ладони к лицу, но чем настойчивее размазывала влагу по щекам, тем сильнее плакала. Переменчивость женского настроения всегда казалась Эриону неразрешимой загадкой, так как он почти никогда не знал, что нужно делать. Обычно он двигался наощупь, интуитивно, желая помочь и утешить, подставить своё плечо. Но на этот раз всё представлялось сложнее. Он смотрел на неё и приходил в смятение. Ревность Эстеры продолжала ему льстить, а заодно вынуждала чувствовать себя обманщиком. Нет, он не врал: с Геллой у них и вправду ничего не было. Вернее, не было его вины в том, что она однажды его поцеловала. Эрион честно дал ей понять, что они друзья, и ими останутся. Но признаваться в этом Эстере сейчас было самой неподходящей и глупой затеей. Разрушить всё снова он не хотел, а вот её успокоить — да, пожалуй. Помедлив с полсекунды, Эрион осторожно приблизился к скамейке. Спугнуть чрезмерно, как он знал, уязвимую Эстеру, было довольно просто. И всё же он опустился рядом и нерешительно притянул её к себе за плечи. Эстера не противилась. Обдумывая дальнейшие действия, Эрион непроизвольно опустил голову ниже, к её макушке, прикрыл глаза и вздохнул. Холодный аромат вишни, не приторный, свежий, с нотками жасмина и щепоткой пудры, ударил в нос. До боли знакомый запах вызвал ворох воспоминаний. Она пахла именно так, как помнил он. Ностальгические чувства заполонили собой всё, не оставив больше места ни смущению, ни даже самолюбию. — Мне жаль, — честно признался Эрион, прижав её к себе сильнее. Эстера тихо плакала, уткнувшись ему в грудь, и безжалостно сминала в кулаках ткань его мантии. Никакие слова утешения на ум не приходили. Более того, Эрион не знал, что именно послужило причиной её слёз. Было ли то облегчением? Или сожалением? Но если так, почему это длилось столь долго? Не должна ли была она вскоре засиять от счастья, когда пришло полное осознание ошибочности своих выводов? Возможно, ей было тяжелее примириться с тем, что обида и ревность так долго разъедали её изнутри? Эрион лишь надеялся, что они не выжгли все чувства к нему. — Мы можем, — неуверенно начал он, прощупывая почву, — конечно, я понимаю, и не хочу давить, и не пытаюсь на что-либо намекать… Но мы можем хотя бы продолжить общаться? Отстранившись от Эриона, Эстера поспешно утёрла слёзы, и с полным изумлением в лице и воззрилась на него. Он мог бы решить, что ляпнул что-то нечленораздельное, лишённое смысла, но по ней было заметно: она всё поняла. Эстера больше не плакала, но глаза оставались влажными и припухшими. За одну секунду её эмоции вновь сменились: она перестала выглядеть удивлённой, но, отчего-то ссутулившись сильнее и обхватив себя руками за плечи, приобрела побитый вид. Уголки её губ слегка приподнялись, и она посмотрела на Эриона с выражением, похожим на благодарность. Во всяком случае, так ему показалось. А заодно в голову закрались нехорошие мысли. Словно заметив перемену в нём самом, Эстера виновато потупила взгляд в сторону. — Всё дело в Реддле, не так ли? — спросил Эрион отрешённо, а пространство вокруг потемнело от подступающей злости. — У меня плохое предчувствие, — Эстера отстранилась на максимальное расстояние, которое позволяла длина наколдованной скамейки. — Мы можем сбежать, — твёрдо и настойчиво, не допустив в голосе ни йоты колебаний или сомнений, заявил он. Требовалось полностью заверить её в серьёзности своих намерений. — Даже если ты не захочешь впредь со мной общаться, я могу увезти тебя сразу после школы. В тот же день. Я могу и сейчас, Эстера. Только скажи. Ты должна знать, что ничего не изменилось в моём отношении к тебе. И если твоя семья… Эрион осёкся, опасаясь ступить на скользкую дорожку, и вынужденно кашлянул, чтобы сгладить запинку. Необходимость замалчивать проблему его угнетала. Порой хотелось прямо сказать, что Роули и Краучи — бессовестные ублюдки, не оставившие ей никакого выбора. Неужели она была обречена выйти замуж за обмудка, пусть даже он ей родня?! — В общем, если тебе нужна помощь, то я… — Я не могу сбежать, — отрезала Эстера, не дав закончить. Эрион напрягся. Ответ ему не понравился. Но, прежде чем делать какие-то выводы или проявлять негодование, он счёл необходимым узнать причину. — Почему? — Я должна остаться рядом с ним, — Эстера расправила плечи, а её тон стал куда решительнее. — Он не просто школьный заводила, Эрион. Он готовит что-то плохое, — это она произнесла намного тише. — Том в самом начале пути, а я уже подозреваю его в… — Эстера вдруг запнулась и смяла на сей раз ткань своей мантии. Пришлось выждать пару секунд, чтобы убедиться, что продолжать она не собирается. Эрион бросил на Эстеру испытующий взгляд, и она тут же стушевалась. Но отступать он всё равно был не намерен: — Подозреваешь в чём? — настаивал он Эстера поджала губы. Её брови сошлись к переносице, а глаза гипнотизировали невидимую точку на земле. Мерлин свидетель, Эрион держался из последних сил, чтобы не насесть с вопросами. Её нерешительность будила в нём нездоровый интерес. Терпение, словно песок, ускользало меж пальцев, но страх вновь облажаться был сильней, и Эрион, стараясь унять почти непреодолимое желание застучать пяткой, чуть ли не превратился в каменное изваяние. — Я не могу говорить об этом, — спустя невыносимо долгие минуты терзаний явно нехотя созналась Эстера. — Он читает мои мысли и роется в моих воспоминаниях. Я не хочу, чтобы он наткнулся на тебя и узнал, что я что-то тебе рассказала. Блядь! Эриону буквально пришлось прикусить язык, чтобы яростное восклицание не сорвалось против воли. Сучий змеёныш оказался способен на большее. Кто бы мог подумать! — Так он легилимент? — Эрион старался действовать обдуманно, а не импульсивно. Именно по этой причине он на протяжении всего их разговора сперва обмозговывал полученную информацию, а потом уже реагировал и задавал вопросы. Привычная для него тактика делать, а затем думать, была сейчас слишком рисковой. Приходилось держать все мышцы тела напряжёнными и не терять концентрации, и пускай с него всё это время сходило семь потов, Эрион стойко терпел. И когда Эстера положительно кивнула на его вопрос, он первые пять секунд потратил на то, чтобы не пустить в оборот крепкое словцо. — Я могу обучить тебя Окклюменции, и ты закроешь свой разум от него так, что он даже этого не заметит, — на удивление, голос, как ему показалось, звучал уверенно. А удивительно это было из-за контраста с тем, что в ту секунду творилось у него на душе. Но едва ли возмущённые возгласы и обещания отхлестать Реддла по роже помогли бы ситуации. Эстера безмолвно приоткрыла рот и посмотрела на него такими глазами, словно увидела перед собой призрак. Затем её замешательство сменилось на подозрительность, и она в таком же немом вопросе сощурилась. Похоже это было на то, что она ждёт признания в розыгрыше, но вместо пустословных заверений Эрион спокойно молчал. Наконец, моргнув, Эстера неуверенно пролепетала: — Откуда ты… Эрион лишь усмехнулся. Странным образом, но в нём вновь взыграло детское самодовольство. Ему определённо нравилось чувствовать на себе изумлённые взгляды и быть для кого-то необходимым. Конечно, Эстера ещё не дала своего согласия, но эффект совершенно точно был произведён. — Надеюсь, ты обратила внимание, что, несмотря на плохие оценки, я довольно хорош на практике, — не без удовольствия сообщил он. — Во многом это заслуга моих кузенов и дяди Никая. Они спускали с меня шкуру каждое лето, вынуждая бегать от их заклятий даже без возможности атаковать в ответ. Ну, это ты и сама знаешь. А вот Легилименции обучили на четвёртом курсе, как только мне позволено было колдовать вне школы. — И ты молчал… — Пока что мне ни разу не пригодился этот навык, Эстера, — не слишком тактично отметил Эрион. — Мне не от кого прятаться, да и в чужие мысли я не лезу, — он кратковременно почувствовал долю облегчения, пусть осудил Реддла всего-то на одну тысячную не так, как тот заслуживал. — Ты должна научиться, даже если ты не захочешь меня видеть… — Нет, я хочу, — порывисто прервала его Эстера, будто испугавшись, что он просто так встанет и уйдёт, и тут же густо покраснела. Едва удержавшись от того, чтобы облегчённо не выдохнуть, Эрион одобрительно ей улыбнулся. Фортуна была милостива! Всё прошло даже лучше, чем он на то рассчитывал. Гордость взыграла, распирая его изнутри, и впервые за долгое время он понял, что переполнен всем. И эмоциями, и чувствами, и предвкушением, и какой-то необузданной силой. В некоторой степени он даже испытывал благодарность Реддлу: каким бы ублюдком тот ни являлся, его поступки способствовали их примирению. Возможно, не будь Реддла, они бы и не поссорились, ведь никто не стал бы сдавать Хагрида. Однако Эрион в этом откровенно сомневался. Ссорились все, даже его любящие друг друга родители. И, зная себя, он легко мог предположить, что его взрывной характер в любой момент сыграл бы с ним злую шутку. В конце концов, винить Реддла во всех своих неудач было жалким занятием. Да и способностям Реддлам это сделало бы больно уж много чести. Эрион по-прежнему не считал его ровней. Да, для приютского мальчишки он сражался вполне достойно, а о талантах слизеринца в других предметах не говорил только ленивый. Но у Реддла не было никого, кто смог бы его обучить. С одной стороны, это вызывало невольное уважение, ведь с самим Эрионом занимались чуть ли не с детства. В ту пору, когда дядя обучал его обращаться с дикими волшебными тварями и заставлял оттачивать жесты заклинаний на тренировочной палочке, Реддл даже понятия не имел про существование магического мира. Чего уж там! Никай порой давал Эриону свою палочку, прекрасно зная, что Надзор не докажет, что в доме, полном магов, колдовал именно несовершеннолетний. Преимущество нисколько не отягощало сердце Эриона: он был убеждён, что, родись в приюте или у маглов, остался бы самим собой, и ничто эту веру не могло развеять. Поэтому с чистой совестью он позволял себе ощущать некоторую степень пренебрежительного превосходства в сторону Реддла. И раз за разом в этом превосходстве убеждался: Эриону не требовалось идти на низости, залезая «друзьям» в мозги и подтверждая тем самым собственную ущербность, ведь на фоне чужой — то есть Реддловской — неполноценности он выглядел лучше не только для себя. Реддл же, вероятно, вовсе того не зная, отвращал Эстеру. И если самостоятельно она не в силах была справиться, не имея на всём Слизерине союзников, то определённо нашла бы в Эрионе. А уж после школы докучливый староста перестанет быть проблемой. Эстера научится стоять за себя, страх уйдёт, как и вынужденное соседство с гадом, и затем Эрион сможет поспособствовать тому, чтобы сбросить с неё оковы, надетые семьёй. Что бы там ни было, не она первая и не она последняя, кто сбегает из-под венца. Следовало лишь дождаться.***
Затхлость подземелья давила. Грудь тяжело вздымалась, все выдохи сопровождались тихим хрипом. На лбу выступила испарина, рубашка назойливо липла к телу, а накрахмаленный воротник царапал шею. Казалось, ещё секунда, и Эстера потеряет сознание. Но она доподлинно знала, что это было обманчивым чувством: лишним способом отвлечь и ослабить, а значит — позволить Тёмной магии завладеть телом и разумом. Зрение сильно ухудшилось от усталости, и в пересохших глазах двоилось. Эстера тщетно пыталась проморгаться и увлажнить их, но и в полумраке можно было различить такие же понурые силуэты, что спинами припали к холодным стенам зала. Ей бы тоже хотелось прислониться к стене. Или вовсе лечь на пол, ощутить заветную прохладу; пропустить её через поры в кожу, а затем — в мышцы, что горели огнём и тряслись от напряжения. Вязкая слюна поцарапала горло, и Эстера невольно поморщилась. Рот будто был полон песка; язык запросто мог прилипнуть к нёбу, если бы она то и дело не шевелила им, тщетно пытаясь усилить слюноотделение. Дьявольски хотелось пить. И чем больше она об этом думала, тем нестерпимее казалась жажда. Ещё одна нужда, чрезмерно отвлекающая от происходящего. А отвлекаться было нельзя — чревато последствиями. В больничное крыло никто не отнесёт, если Эстера потеряет сознание. Во всех смыслах потеряет. Настолько, насколько это было возможно, она сделала глубокий вдох. Голова вдруг закружилась, звон в ушах резко усилился, а во рту отчётливо проступил привкус железа. Каким-то образом удалось уловить шорох мантии, раздавшийся справа. Слишком близко. Не уклониться. Палочка в трясущихся пальцах жила собственной жизнью: начертила в воздухе нужное движение, а Эстера тихо прошептала: «Протего». Левая рука в ту же секунду безвольно повисла. Том успел задеть её, но щит не позволил распространиться онемению дальше плеча. Эстера отпрыгнула в сторону, ожидая следующие атаки. Зрение отчасти вернулось в норму. Может, благодаря тому, что она пришла в движение и встряхнулась, но слух по-прежнему подводил. Звон в ушах, от которого было никуда не деться, достиг мозга. Виски заныли и запульсировали от назойливого шума, а с губ едва не сорвался страдальческий стон. Хуже всего было осознавать, что пока поединок не будет окончен, они не покинут это злачное место, и муки продолжатся. Вот уже который час дюжина людей оттачивали Тёмные заклинания. Несмотря на внушительные габариты подземелья, от множественных выбросов энергии здесь стояла адская жара, а воздух был наэлектризован. Эстере чудилось, что проклятья не теряют силы, когда их отражают или когда от них уворачиваются: напротив, будто оставляют после себя отравляющий след в атмосфере, и вольно или невольно он достигает первоначальной цели — приносит неприятности. Никак иначе она не могла объяснить, почему так плохо себя чувствовала. Да и не одна она. Почти все размякли и разбрелись по дальним углам, ожидая окончания тренировки, ведь просто так выйти не мог никто. Помимо уже существующих здесь защитных мер, Том наложил ещё с десяток. Вероятно, чтобы не привлекать лишнего внимания множественными всплесками магии. Оставалось ждать, пока державшиеся на ногах упадут без сил, а Том объявит о завершении вечера. Боковым зрением Эстера уловила движения Аспидиса и Розье: заметила отблески их заклятий от стен. Чуть поодаль Норбан Лестрейндж бился с Крэббом. Или с Эйвери. Она уже не различала. В конце концов, на этот раз ей приходилось труднее всех. Том выглядел чрезвычайно непринуждённо, хотя до Эстеры сразился ещё с тремя, и это без перерывов. Его лицо оставалось ровного цвета, в то время как её собственное пылало от усталости и жары. Она была уверена, что походит на запыхавшуюся краснолицую коату. А об усталости и напряжении Тома говорили лишь пара прядей, прилипших к влажному от пота лбу. Осанка же оставалась по-прежнему безупречной, движения — чёткими и энергичными, а взгляд — столь твёрдым, что это морально могло раздавить любого противника. Том сдерживался и не стремился как можно скорее уложить Эстеру на лопатки. Целями этой тренировки были повышение выносливости и проверка собственных возможностей: таких, как магический лимит и сопротивляемость Тёмной магии. Сражайся они ради победы, Эстеру давным-давно впечатали бы в пол. Возможно, в первые же пять минут боя. Занятие началось со случайного образования пар. Выбившиеся из сил проигрывали, а победители сталкивались друг с другом в порядке выбывания. Перед сражением с Томом у Эстеры выдался десятиминутный перерыв, поскольку не нашлось свободного противника. Но этого отдыха оказалось недостаточно. Спустя полчаса пришло осознание, что подобной усталоси она никогда в жизни не испытывала. Болели даже волосы на голове. Эстера чувствовала тяжесть каждой луковицы, и если бы Том послал в неё заклинание Облысения, она вполне могла бы остаться благодарной за подаренное облегчение. Том отразил очередное заклятие одним небрежным взмахом руки, и Эстера со злости скрипнула зубами. Ей лишь хотелось, чтобы всё поскорее закончилось, но не тогда, когда мешком упадёт без сил. Она мечтала задеть его, заставить удивиться или тяжело дышать, но будто все предпринимаемые попытки заранее были обречены на провал. И сей прискорбный факт обессиливал. — Хватит Экспеллиармусов, Роули! — насмешливый голос Тома прорезался сквозь звон в ушах. — Используй настоящую магию. Она дёрнулась в сторону, когда он стал в воздухе вычерчивать руну. Из кончика белоснежной палочки, извиваясь, выскользнули туманные змеи. Они сплетались между собой и разевали пасти, стремительным потоком из энергии направляясь к ней. Эстера успела отскочить, когда морды нырнули в то место, где она только что стояла. Их головы рассеялись в голубую дымку, но туловища всё ещё переплетались друг с другом. Туман стал стремительно принимать прежние очертания, и очень скоро разъярённые бесплотные существа стрелой ринулись к ней и беспрепятственно миновали щит. Всплеск адреналина придал Эстере сил. Быстрым движением она рассекла себе кожу на левом запястье. Тонкая струйка не успела стечь по руке — её собрал кончик палочки, больно царапнувший повреждённую плоть. Усиленное Магией крови повторное Протего на какое-то время задержало атаку. От столкновения змей с щитом начал валить чёрный дым, а защита — давать трещину. Окровавленной палочкой Эстера вывела в воздухе руну Уничтожения. И тотчас почувствовала покалывания, начавшиеся с кончиков пальцев и стремительно расползающиеся вверх. Рука задрожала от струящейся в ней магии, обжигающей стенки сосудов и распространяющейся дальше по всему телу. — Интеритус! — собственный голос показался Эстере чужим и незнакомым; до того холодным и глухим, что она невольно вздрогнула. В мгновение, когда змеи пробились через щит, намереваясь вгрызться ей в горло, из палочки Эстеры вырвалось заклинание, и кроваво-красным извивающимся тонким потоком обрушилось на тварей. Их шипение наполнило пространство вокруг, гибкие тела выгнулись, пасти раскрылись в немом крике, и в ту же секунду змеи испарились под гнётом проклятия. Воздух вдруг стал ощутимо тяжелее. Мерещилось, Эстера могла попробовать его на вкус. Ноющая боль в висках многократно усилилась, а руки лишь сильнее задрожали от напряжения. Сдерживать Тёмные заклинания становилось труднее, и всё больше яда они впрыскивали в кровь, когда самозащита проседала. Где-то позади послышался удовлетворённый возглас Норбана, который, судя по всему, одержал победу. Секундная рассеянность стоила Эстере пропущенной атаки. Тугая чёрная струя ударила под ноги и тут же растеклась в лужу. Клякса на полу булькнула, и следом оттуда вынырнула четырёхпалая кисть, схватившая за щиколотку. Попытка вырваться не удалась: хватка на ноге только усилилась. Смоляная рука дёрнула вниз, лишив Эстеру равновесия: она упала, ободрав колено и локоть о неровный каменный пол. Лужа тем временем всё расширялась, расползаясь в разные стороны. Кожа на лодыжке начала согреваться из-за соприкосновения с тёмной материей. Стараясь не допустить ожога, Эстера вскинула палочку и наколдовала довольно тусклое пламя. Проклятая рука забурлила и клубами стала испаряться в воздухе. Хватка ослабла, и подтаявшая конечность с хлюпающим звуком плюхнулась и исчезла в луже. Отдёрнув ногу от греха подальше, Эстера усилила пламя. Чёрная, будто магловская нефть поверхность, начала стремительно высыхать. Зигзагообразные трещины причудливым узором разрыхляли ставшую матовой жидкость, которая совсем скоро рассыпалась в прах. Всё заняло не больше тридцати секунд, но течение времени для искажённого восприятия Эстеры представлялось иначе. С трудом поднявшись, она не глядя бросила в Тома то же змеиное проклятие. Однако её концентрация оставляла желать лучшего, потому что твари рассеялись лишь от его Протего. — Соберись, Эстера, — велел он. — Или ты хочешь уступить своему братцу? Похоже, Норбан теперь сражался с Аспидисом, а в победе последнего никто не сомневался. Выбыть раньше кузена означало проиграть ему, но Тома ей было не одолеть даже при полных силах. Кровь на кончике палочки давно свернулась и засохла. Зато рана на запястье была свежа, и Эстера, прижав к ней древко боком, осторожно прокрутила рукоять между пальцев. Рассечённая плоть от столь тесного контакта с инородным предметом защипала, посылая по нервным волокнам импульсы. Поморщившись от неприятных ощущений, Эстера подняла здоровую руку перед собой, левая же по-прежнему безвольно висела вдоль туловища и казалась невероятно тяжёлой. Из кончика окровавленной палочки вырвались потоки воздуха, быстро заполняющие тренировочный зал. Со всех сторон послышались облегчённые вздохи и даже слова благодарности. Эстера чужих восторгов не разделяла: то была не живительная свежесть и прохлада, а могильный холод, от которого перехватывало дыхание. От соприкосновения с ним дыбом вставали все волоски на теле, а на душе делалось тревожно. Чудилось, потусторонние вихри проникали под кожу, заставляли мышцы деревенеть, а внутренние органы — сжиматься от страха. По мере длительности заклинания, в подземелье всё отчётливее становился слышен режущий свист. Невидимые потоки, набравшись сил, направились в сторону Тома. Еле заметная тень удивления проскользнула на его лице, но он тут же ловко уклонился, демонстрируя всем своим видом, что для него это не составило абсолютно никакого труда. Однако то был ещё не конец. С бешеной скоростью вокруг его ног завихрился воздух и образовал воронку, в эпицентре которой и оказался Том. Мокрая от пота одежда была теперь особенно неприятной из-за резко понизившейся температуры. Эстера вздрогнула от соприкосновения холодной ткани с кожей, но опасаясь потерять контроль над магией, отбросила отвлекающие мысли. Со стороны это выглядело непримечательно. Конечно, если не считать странного шёпота и свиста, слышать который наверняка могли как минимум те, кто находился в этой части зала. Но для того, кто оказывался «внутри», всё было иначе. Искажённые гримасы, прорывающиеся сквозь призрачные завесы, корчились в слепой ярости, тянулись к пленнику паукообразными скрюченными пальцами и стремились дотронуться до живой плоти. Эти соприкосновения, пусть и не наносили прямого урона, таили в себе большую опасность. Словно дементоры, они питались чужими эмоциями, но не высасывали радостные воспоминания, а вызывали и сеяли страх, благодаря которому становились сильнее. Будь Эстера достаточно искусной, будь у неё в противниках не Том, тогда, возможно, ей удалось бы за пару минут свести с ума какого-нибудь магла или слабого волшебника. Впрочем, использовать это заклятие в настоящем бою она ни за что бы не решилась. Опытный маг не позволит эмоциям завладеть собой, а коли уж не возникнет страха, вырваться не составит труда. Жертвой разгневанных духов вполне мог стать и сам заклинатель, стоило ему потерять контроль или испугаться. Эстера чувствовала, как остатки магии, усиленные кровью, бились в агонии внутри неё. Мозг и тело напряглись до предела. Она знала, что если сделает лишнее движение, тут же упадёт без сил. Это было последнее заклинание, которое она использовала за сегодняшний — и, возможно, завтрашний — день. Магическое истощение давало о себе знать уже сейчас, и Эстера лишь надеялась, что к понедельнику, когда начнутся занятия, будет способна колдовать. А пока молилась, чтобы хватило сил задержать Тома; тогда она окажется в тройке наиболее стойких, но поскольку неподражаемый лидер считался выше всех соревнований, можно было бы по праву мнить своим «местом» почётное второе. Хотелось верить, что она заслуживала и первое — сражаться с Томом было намного сложнее, нежели с остальными. Гойл тоже являлся страшным противником, но сегодня повезло не очутиться с ним в паре. Эстере в принципе сегодня везло: оппонентами выступили младшие курсом, иначе, возможно, она не дотянула бы до конца. Яксли и Макнейр не были ровней Мальсиберу, Эйвери или Аспидису — с ними тоже удалось избежать поединков. Она явственно ощущала сопротивление Тома: так, словно сама скреблась когтями о его Защитные чары, надеясь их пробить. И если бы он хоть на пару секунд запаниковал, её заклятие, почуяв страх, втянув его, как необходимую пищу, усилило бы натиск. Однако чёртов Том оставался спокоен. Не позволял разбить свой Протего, но тем не менее, даже ему требовалось время, чтобы развеять заклятие. Воспользовавшись моментом, Эстера покосилась на сражающихся Аспидиса и Норбана, которого загнали в угол, и нужно было ещё совсем чуть-чуть. Будто это могло помочь кузену одолеть противника, Эстера пустила в ход последние крохи магии и ускорила потоки воздуха. Позади послышался сдавленный вскрик и глухой звук падения. Норбан проиграл, и в ту же секунду заклинание Эстеры было поглощено другим. Не просто уничтожено или отражено; его и всю вложенную в него силу вобрало в себя чужое. Вместе с её Магией крови… Да уж, будь это настоящий бой, после такого манёвра следовало бы прощаться с жизнью. Опытный противник мог выпустить её же силы против неё, и Эстера оказалась бы практически беззащитной… Зато стало понятно, почему Том так спокойно находился внутри вихря около минуты — он готовил Заклинание поглощения. Эстера безвольно опустила руку: та тряслась, а ослабшие пальцы еле удерживали палочку. Гул в ушах достиг предела, а перед глазами резко поплыло. Поджилки подкосились и, не в силах дальше стоять на ногах, она упала на колени, даже не почувствовав боли. Всё было как в тумане: голоса, звуки, смазанные силуэты. Эстере чудилось, что она где-то глубоко под водой, откуда не видела и не слышала других, да и они не в силах до неё добраться. Сознание постепенно прояснялось. Тошнота подкатила к горлу, а тело было таким ватным, точно в нём не осталось костей. Зато мышцы сводило болезненными судорогами. Она с трудом разлепила веки и поняла, что сидит прислонённая к стене — кто-то заботливо оттащил её с поля боя. Не догдываясь, сколько времени прошло, Эстера слегка повернула голову и тут же об этом пожалела: виски вновь запульсировали, а желание опорожнить желудок усилилось многократно. Кое-как сдержав рвотные позывы, она таки смогла разглядеть человека сбоку. Рядом с ней сидел Норбан и тяжело дышал. Его руки тоже содрогались, да и сам он периодически ёжился. Эстера догадалась, что в него угодили Круциатусом — вот почему он вскрикнул. Рассеянный взгляд вернулся на поле боя, где схлестнулись Том и Аспидис. Пятна от пота на рубашке кузена отчётливо виднелись под мышками, на спине и груди. Светлые волосы были будто насквозь мокрыми, и спутанными прядями ниспадали на такой же влажный лоб. Аспидис рвано дышал, но, похоже, воздуха всё ещё не хватало: лицо его было невероятно красным, а на лбу от напряжения вздулись и набухли вены. Происходящее воспринималось Эстерой с трудом: в глазах двоилось, а от многочисленных вспышек приходилось жмуриться, из-за чего она пропускала чуть ли не половину сражения. Аспидис нападал, посылая в Тома одно заклятие за другим, а тот отбивался. Его спина оставалась безупречно прямой, взгляд — спокойным и уверенным, но дыхание определённо сбилось. Отрадно было видеть, что хотя бы причёска у Тома потеряла презентабельность, и его кудри, обычно хорошо уложенные, маленькими пружинками торчали в разные стороны. Рассекающее заклятье, которое Аспидис обрушил на Тома, угодило в него самого и порезало кисть. Палочка выпала из рук кузена, а следом за ней упал и он сам. Вот и конец. Звонкие хлопки вывели томящихся от усталости из транса. Запах сырости, влажного камня, крови и пота смешался в единое зловоние, от которого не переставала идти кругом голова. На Тома, однако, внешняя среда не действовала, иначе бы он самодовольно не улыбался, оглядывая сверху вниз своих учеников. — Хорошо постарались. Даже те, кто выбыл в самом начале, — великодушно заявил он. — Вижу ваши старания и успехи и, смею надеяться, сегодня их заметили и вы. Отдельно хочу отметить тройку победителей, в чьих способностях вы имели возможность убедиться самостоятельно, — он мазнул взглядом по Норбану, затем задержался на Эстере, и позже посмотрел себе под ноги, где, развалившись, словно последний забулдыга Лютного, хрипло дышал Аспидис и улыбался. — Отдыхайте до следующих выходных и анализируйте слабые места. Одной лишь силой сыт не будешь — нужно учиться использовать мозги. Недаром же они вам даны. И не заблуждайтесь: у нас не так много времени. Вы и моргнуть не успеете, как будет уже не до игр. Свободны. Том щёлкнул пальцами, и со всех сторон послышались слабые потрескивания, напоминающие хруст льда. Он сбрасывал Защитные заклинания, и через какое-то время в стене образовалась дверь. Норбану помог подняться Гойл, а Аспидиса взяли под руки Эйвери и Мальсибер. Помещение постепенно пустело. Эстера хотела было встать следом и бездумно опёрлась на руку, но та предательски подкосилась — онемение пока не прошло. Том о чём-то переговаривался в углу напротив и совершенно не смотрел в её сторону. Пора было принять как данность, что на тренировках джентльмены переставали быть джентльменами, однако Отан всё-таки любезно протянул ей руку, которую Эстера, ни секунды не раздумывая, охотно приняла. Даже от осторожного движения голова закружилась с новой силой, а ноги едва не разъехались в разные стороны. А стоило представить спиралевидную и бесконечно длинную лестницу к гостиной, как тут же накатывало отчаяние. Будь здесь воздух хотя бы чуточку почище, Эстера разлеглась бы прямо на полу, но местный смрад подгонял не хуже, чем плети — рабов на магловских плантациях. Узкие коридоры запомнились смазанными фрагментами, как и пролёты крутой лестницы, которую, по ощущениям, она не могла преодолеть целую вечность. Очнулась Эстера под ледяными струями воды, и обнаружила, что не удосужилась снять с себя ничего, кроме обуви. Мышцы тлели, а от кожи, мерещилось, валил густой пар. Соблазн проигнорировать банные процедуры был крайне велик: она бы и в грязной и сырой от пота одежде завалилась спать, но страшным усилием воли дотащила себя до душевых из-за нестерпимой жажды. Пила и пила наспех, словно в любой момент вся вода мира могла испариться, и не обращала внимание на то, что желудок давно наполнился. Потяжелевший живот свело от спазмов, выпитая вода подступила обратно к горлу, а в глазах снова помутнело. Что было дальше Эстера не запомнила. Проснулась лишь к вечеру следующего дня от головных болей и температуры. Бороться с недугами можно было с помощью имеющихся у неё средств, потому что, посмей она обратиться в лазарет, у мадам Одли возникло бы немало вопросов, вызванных нетипичным магическим истощением. А уж если бы к целительнице заявился ещё какой-нибудь слизеринец, беда не обошла бы стороной всех причастных. Пришлось использовать запасы Восстанавливающего и Жаропонижающего из собственной аптечки, которую любезно собирали домовики после каждых каникул. Лёжа в спальне, Эстера пустым взглядом сверлила полог кровати. Состояние выжатости и бессилия не на шутку пугало, но Том, чью записку ей передала Кэсси, уверял, что это временно: магия вернётся, а сил станет больше. Странно, но Эстера охотно ему верила. Возможно, отчасти потому, что искренне этого хотела? Том был не только более искусен и осведомлён в Тёмной магии, но и казался сильнее их всех вместе взятых. Это внушало ужас и пробуждало нездоровый интерес. А ещё хотелось самой приблизиться к подобным результатам. Может, Том и вправду достиг мастерства, потому каждый раз истощал себя и собственную магию до края, заставлял организм превышать возможности, и тем самым становился сильнее? Эстера знала, что так работает с мышцами: Мальсибер и Гойл, без устали тренировавшие свои тела, были тому живым доказательством. Так почему это не не применимо к магии? Эстера вздохнула и прикрыла глаза. Думать ни о чём не хотелось. Её обнадёживала предстоящая встреча с Эрионом, и мысли об этом невольно вызвали глупую улыбку на лице.
