VANTABLACK

      У семикурсников начались предварительные подготовки к Ж.А.Б.А.       Крэбб, Гойл, Мальсибер и Эйвери, составляющие едва ли не основной костяк Вальпургиевых Рыцарей, оказались вынуждены прекратить тренировки на какое-то время, а вместе с ними отдыхать позволили и всем остальным.       Нельзя было сказать, что кто-то этому отдыху обрадовался. Для большинства парней учёба представлялась менее увлекательным занятием, чем отработка проклятий на манекенах и развязные дуэли в недрах слизеринских подземелий.       Больше всех изнывал Альмаут Гойл, чья страсть к сражениям порой откровенно ужасала Эстеру. Глядя на него можно было с уверенностью сказать, что годы пыток Круациатусом он выдержит охотнее, чем любую бюрократическую деятельность в Министерстве. Впрочем, о его планах Эстера ничего не знала, но догадывалась, что все четверо, а может, и не одни они, отправятся на летнюю стажировку.       Протоптанный многими волшебниками карьерный путь не вызывал ни у кого вопросов или удивления. Это было типично. Особенно для отпрысков чистокровных семейств, чьими представителями юноши и являлись.       Но, самое главное, — они могли угодить своим родным, а заодно принести пользу и общему делу.       Как именно — Эстера пока плохо понимала, хотя соврала бы, скажи, что сейчас её это сколько-нибудь волновало. Она, взбудораженная ожиданием, не находила себе места всю неделю.       Неужели конфликт с Эрионом был исчерпан?       Это казалось чем-то абсурдным. А потому Эстера будто бы ни во что не верила. Считала смутным, беспокойным сном; ночным наваждением, почти неотличимым от реальности.       Невозмутимость на Астрономической башне далась тяжело. И плохо. Ведь, стоило Эриону случайно обронить такую необходимую Эстере правду, хрупкая маска закономерно треснула по швам.       Поскольку долгожданная правда уже не была способна что-либо изменить.       Собственная и, как выяснилось, напрасная ревность к Гэмп помогла лучше понять Эриона; оправдать все его жестокие слова в ночь разрыва, подпитываемые идентичной её ревностью и грустью.       Проблема заключалась не в них. Не в нём.       А в Томе, к которому в итоге судьба привела Эстеру.       Более ничего не могло стать, как прежде. Слишком многое произошло, слишком многое изменилось в ней самой. И ничего из этого она не посмела бы Эриону открыть даже в наиболее смелой своей фантазии, а они её посещали нередко.       Том навсегда оставил Эстеру запятнанной, а она практически с этим смирилась. Приняла как данность. И планировала дальше учиться с нелестной данностью жить, чем и оправдывала назначенную с Эрионом встречу.       Всё для того, чтобы защитить свой разум и избежать проблем.       На этот раз Выручай-комната предстала намного меньше по размерам, чем ранее. Не было ни журнального столика, ни диванов, ни мягких подушек, разбросанных тут и там. И свет стал ярче — уже ничего здесь не намекало на романтическую атмосферу. Остались два больших кресла, стоящих друг напротив друга, и потёртый персидский ковёр под ними.       — Со стула ты бы наверняка упала, а кресло перевернёшь вряд ли, — коротко пояснил он, заметив недоумение Эстеры, и жестом пригласил присесть.       Было неловко.       Как следовало себя с ним вести? Как с чужим человеком, с которым она никогда не состояла в отношениях?       Стоило это представить, и дискомфорт тут же усилился, а Эстера приняла решение всеми силами изображать непринуждённость и аккуратно опустилась на кресло.       — Ты знаешь об основных принципах Окклюменции? — присев напротив, осведомился Эрион.       — Я читала, что надо очистить свой разум… — неуверенно ответила Эстера.       Эрион покачал головой и крупные кудряшки, красиво подпрыгнув, отвлекли её внимание.       — Это неправильно. Когда ты очищаешь разум, то делаешь его открытым и уязвимым для проникновения. Верно то, что легилимент, если окажется неопытным, может ничего не найти, но ему всё равно станет понятно, что что-то скрывают. Лучшая тактика — не дать врагу понять, что ты умеешь защищаться. Создать иллюзию уязвимости, позволить проникнуть, но подсунуть только нужные воспоминания.       Всё это звучало замечательно, но Эстера чувствовала, как начинает нервничать. Ей плохо давались даже не то, что ментальные, но и «обычные» щиты.       — И как это сделать?       — Сконцентрируйся. Соберись. Проникновение в разум может стать неожиданностью, а поэтому ты всегда должна быть настороже. Ты не имеешь права и на секунду ослаблять бдительность. И во сне будь готова предоставить «ложный след». У тебя выйдет не сразу, это нормально. Главное, постарайся… Что, начнём? — он вздохнул, получив утвердительный кивок, и направил на Эстеру палочку. — Легилименс!       В голову словно швырнули что-то тяжёлое.       Сознание неумолимо проминалось от чужого присутствия, что доставляло дикий дискомфорт. Том делал это куда болезненней, но и сейчас приятного было мало. В висках яростно застучал пульс, черепную коробку сдавливало со всех сторон настолько, что, казалось, ещё секунда — и глаза полезут из орбит.       Обрывки воспоминаний проносились с чудовищной скоростью, от чего к горлу подкатила тошнота. Фрагменты сегодняшнего дня были узнаваемы потому, что это случилось недавно.       Гостиная Слизерина вспыхнула ярким изумрудом и тут же погрузилась в мрак и потускнела, и лишь пытливый, направленный на неё из противоположного угла помещения взгляд синих глазах оставался столь чётким и насыщенным, точно Эстера смотрела на Тома в реальном времени.       Смотрела и вопреки воли её притягивало всё ближе, а она никак не могла пошевелиться и воспротивиться.       Белая пелена неожиданно перекрыла яркую синюю радужку, и Эстера почувствовала, как съёживается и сжимается от ощущения невидимых рук на шее.       Тошнота многократно усилилась.       Бесплотные паучьи пальцы душили всё сильнее. Грохотание сердца, разгоняя по венам кипящую, будто лава, кровь, доносилось сквозь толщу воспоминаний. От самой макушки и до пят сведённое от напряжение тело забила мелкая дрожь, а затем и полноценная судорога.       Эстера очнулась и обнаружила себя перекинувшейся через подлокотник кресла.       Она висела вниз головой, волосы разметались по полу, в живот упирался подлокотник, не позволивший свалиться целиком. А это, судя по всему, то, что Эстера, невластная над телом, бессознательно старалась сделать: перекатиться через кресло и убежать.       Сипло выдохнув от гудящей головной боли, она плотнее упёрлась рукой в обивку и тут же невольно простонала. Ещё одно досадное открытие: пока она пыталась улизнуть, намертво цепляясь за кресло, сломала ноготь.       — Ты растерялась, поэтому не могла мне ничего противопоставить, — мягко заметил Эрион, стараясь подбодрить. — Попробуй придумать какой-то образ, подсунь воспоминания о сегодняшнем ужине, например. Надо начинать с малого.       — Ты правда хочешь, чтобы меня стошнило? — потирая виски, раздражённо осведомилась Эстера.       Она сомневалась, что ей хоть что-то могло помочь, и одолевающая её досада стремилась выплеснуться в форме агрессии к Эриону. Он, однако, нисколько не оскорбился.       — Если это поможет, я тут же наколдую для тебя ведро побольше, — услужливо улыбнулся он.       А Эстера неосознанно улыбнулась в ответ.       — Нет, серьёзно, — продолжал Эрион, а его тихий голос помогал забыть о боли и недавно пережитом кошмаре. — Не отвлекайся на всё… это. Физическое, в смысле. Штука скверная — вторжение в разум. По секрету скажу: меня прямиком на Блеза и вывернуло разок. А то и другой. Ничего такого в этом нет. Со временем организм научается стойкости. Без практики никак, Эстера, ты уж извини.       — Не извиняйся, — голос стал твёрже и увереннее, дыхание тоже пришло в норму, а потому она наконец распрямила плечи и пригладила наверняка взъерошенные волосы на голове. — И не жалей меня. Я со всем справлюсь. Уверена, даже не испачкаю тут полы.       Эриона одобрительно кивнул.       — Хороший настрой. Ну что, готова продолжить?       Он дождался согласия, прежде чем снова наставил на Эстеру палочку. А она, впервые сконцентрировано взглянув на его лицо, заметила мелкую морщинку меж сведённых бровей. Похоже, воспоминания с тем, как её душат, не остались незамеченными.       Эстера лишь надеялась, что смазанные обрывки образов и ощущений были для Эриона непонятными и неоднозначными.       — Легилименс!       Гора подушек почти напрочь закрывала собой резное изголовье кровати, а на них, опираясь с изящной небрежностью, возлежала мать. Тёмные волосы, как обычно, были убраны в шиньон, острые плечи заботливо укрывал ажурный бактус, а тусклые серые глаза сосредоточено скользили по страницам книги.       Извечно спокойное бледное лицо выражало абсолютную бесстрастность, будто ничто земное никак не могло добраться до возвышенной, недосягаемой изолированности и разрушить это благородное одиночество.       Иллюзия, впрочем, легко развеялась, стоило в коридоре раздаться приглушённому топоту ног. Идиллия в четырёх, пусть и превосходно обставленных, стенах дала трещину. В матери что-то резко поменялось. Она не хмурила брови, не поджимала губы, но красивое лицо ожесточилось, придав ей лишние десять лет.       — Мама! — раздался тонкий детский голосок, а следом четырёхлетняя Эстера влетела в комнату.       Лицо матери немного смягчилось, расслабленно опустились и плечи. Подобравшись внешне, она, тем не менее, не смогла избавиться от вселенской усталости в глазах.       — В чём дело, дорогая? — спросила она и, явно нехотя, отложила книгу в сторону.       Эстера остановилась у постели. Маленькие руки взволнованно сжали краешек одеяла. Колеблясь, она то и дело робко поглядывала на мать, прежде чем, собравшись с духом, громко и звонко задала терзающий её вопрос:       — Ты будешь сегодня учить меня писать красиво?       — Эстера, твоей матери нужен отдых, — раздался строгий мужской голос откуда-то сзади. В дверях встал отец, ещё без седины на висках, но такой же статный и величественный. — Прости, что побеспокоили тебя, Альварда.       — Где её гувернантка? — только и поинтересовалась мать, мягко, но неуверенно положив ладонь на голову Эстеры. Словно это действие далось ей с трудом. И, скорее, моральным, нежели физическим.       — Мы ищем новую, — сообщил он, пока за руку уводил поникшую Эстеру от кровати.       — Не стоит. Я сама буду учить её, — с большой задержкой произнесла мать, когда отец уже собирался закрыть дверь. Не приходилось сомневаться, что эти слова дались ей труднее, чем предыдущий жест.       Воспоминание оборвалось так же резко, как и началось. Эрион незамедлительно покинул сознание Эстеры, которая на этот раз уже полноценно распласталась на полу и безмолвно плакала.       Голова пульсировала от острой боли; до того нестерпимой, что хотелось выть. Но помимо неприятных ощущений, начавших проступать во всём теле от неудачного падения, на душе безжалостно скребли мантикоры.       Все чувства, задвигаемые в дальний ящик, очень не вовремя вышли на поверхность. От раздирающей сердце несправедливости вспыхнули щёки, жар неудержимой волной прокатился вдоль позвонков, вынуждая Эстеру вздрогнуть. Обида затапливала изнутри, лишая возможности свободно и глубоко дышать, а слёзы всё не переставали непрерывным потоком течь из глаз.       Сколь же глупо было плакать из-за этого сейчас. Из-за очевидного, пусть и нежеланного, факта материнской нелюбви. Не являясь шокирующим открытием, он, однако, вызвал слишком много противоречивых эмоций. Ещё и при свидетеле.       Отчаянно хотелось разозлиться. Наречь мать ужасным словом, обвинить во всех пороках, поизголяться над её слабостью. Но Эстера испытывала унижающее сочувствие и постыдный страх перед возможностью повторить подобную участь.       Была ли её вина за соблюдение родительской воли, за согласие на вынужденное замужество, за отсутствие сил на любовь к нежеланному ребёнку? Эстера не знала. И потому не могла решиться ни на злость, ни на ненависть, ни на презрение: лишь обида жгла лёгкие, а горечь в горле разъедала слизистую.       Ловко подсунув одну руку под спину, а вторую — под колени, Эрион заботливо поднял Эстеру с пола и вместе с нею сел на кресло. Наверное, если бы не он, она так и продолжила бы валяться без сил и желания встать.       — Ты даже не сопротивлялась, — мягко упрекнул он. — Должно быть, ты сильно устала? Тебе не стоит переживать, — успокаивал Эрион, аккуратно перебирая её волосы. — С первого раза ни у кого не получается, это нормально. Я и сам немало времени потратил…       Безмятежная болтовня, будто ничего не произошло и он ничего не видел, благополучно утягивала Эстеру прочь от гнетущих мыслей.       Эриону хватало чувства такта, чтобы не лезть с вопросами или беспочвенными заверениями, что всё хорошо. Вскипевшие от стресса мозги постепенно остывали, слёзы высохли; немного беспокоила тупая головная боль, от которой отвлекали его ненавязчивые поглаживания.       Возможно, будь Эстера в трезвом уме, то смутилась бы от компрометирующего положения, ведь совсем не по-ученически сидела поперёк коленей Эриона. Но, к счастью, соображала она сейчас плохо. Недостаточно плохо для того, чтобы не понимать всей ситуации, но достаточно, чтобы нагло пользоваться моментом и не сгорать от стыда. И не сопротивляться, всецело позволяя вести себя за нескончаемым потоком его бессвязных, беззаботных слов, утягивающих её в сладостную дрёму, лишённую всяких страхов и переживаний.

* * *

             Эрион тренировал Эстеру уже второй месяц, но заметных успехов она не делала. Ей удалось подсунуть ему образ жареной курицы, которую давали на ужин, но он был таким туманным, что тут же рассеялся.       — Легилименс!       Слово, которое успело стать ненавистным. Потому что за ним неизменно следовала боль. Сначала в голове, а затем и в теле, когда Эстера обнаруживала себя на полу во всевозможных позах. Не будь в её сундуке под кроватью экстракта бадьяна, то синяки не сходили бы днями.       Вот правда смысла в каждом последующем неудачном занятии казалось всё меньше и меньше. Обучение приносило одно разочарование. И, наверное, являйся её наставником не Эрион, а какой-нибудь оплаченный специалист, Эстера давно бы бросила бестолковые мучения.       Она и так спала мало, с трудом успевая выполнять школьные задания и не отставать, а Окклюменция превращала в переваренную овсянку мозги и в дни занятий решительно невозможно было что-либо учить. Поэтому единственной мотивацией служили сами встречи с Эрионом, которые она упорно искала, пускай и признавалась себе с неохотой. И не решилась бы пропустить ни одну, даже если бы не смогла спать вовсе.       Попытка сопротивления увенчалась лишь дополнительным приступом боли. Мозг, представляющийся Эстере сплошным комком оголённых нервов, пульсировал и воспалялся от любого чужеродного прикосновения. Страдал, но предательски поддавался требованиям, некстати «выплёвывал» напоказ то, что следовало хранить в тайне и оберегать.       Муки от этих унижений едва ли были терпимее, чем от препарирования её мозгов. Вот и сейчас, надеясь избежать очередной порции гложущего стыда, Эстера пыталась отвлечься. И пыталась отчаяннее обычного, потому что воспоминание, которое на сей раз решило подсунуть её сознание, категорически не подходило для совместного с Эрионом просмотра.       Мысленно перебирая образы минувшего дня, она лихорадочно искала что-нибудь наиболее уместное. Подошла бы любая ситуация, любой диалог с подругами или случайный зрительный контакт с прохожим в коридоре. Но всё ускользало, точно песок сквозь пальцы. А Эстеру продолжало засасывать в воронку одного конкретного воспоминания, и как бы она ни старалась «переключиться», ничего не выходило.       Длинная фигура Тома возникла из ниоткуда. Классный кабинет позади него был размытым и нечётким, мебель и предметы плавали в пространстве, но сам облик стоящего перед Эстерой человека оказался настолько явственным, детальным и ярким, что даже от воспоминаний стало жутко.       Волна страха, накатившего на неё после грубого, бесцеремонного поцелуя, была той же, как и в тот раз, и совсем не спасало осознание, что целовали сейчас не её саму, а такое же воспоминание. Разве могли его полыхнувшие багрецом глаза не заставить её снова ощутить весь ужас, испытанный в покрытую стыдом, омерзением и своеобразным, мазохистским удовольствием, ночь?       Злоба Тома, когда его сравнили с другим, посмели этого другого вспомнить, молниеносно отразилась во взгляде. И впечаталась в сознание столь сильно, что, наверное, не забудется теперь никогда. И до самой смерти продолжит волочиться ощущение его отравляющего присутствия, которое и сейчас заставляло от ужаса сжиматься в размерах и исступлённо кричать.       Именно собственный крик, прорезавшийся через ворох старых мыслей и образов, как путеводная нить помог болезненно вывалиться из ловушки своего разума.       — Он! — надрывно рявкнул Эрион, следом за Эстерой вынырнув из этого кошмара. — Он целовал тебя против воли! Ублюдок, я его…       Голова адски раскалывалась от резких пульсаций, веки были столь неподъемными, что, мерещилось, лицо заныло от напряжения. Но зрение, расфокусировавшееся, нечёткое, слабое, доставляло куда больше проблем — и от малейшего поворота глазных яблок тело простреливала новая порция острой боли. И всё же, когда Эрион вскочил с кресла, явно намереваясь вылететь в коридор, Эстера чудесным, невероятно ловким для её состояния рывком намертво вцепилась в его запястье.       — Нет, — отчаянно просипела она, почти полностью повисая на чужой руке и оттягивая таким образом Эриона обратно. — Если он поймёт, что ты знаешь, всему придёт конец.       — Чему придёт конец, Эстера? Твоим мучениям? Я этого и хочу!       Напряжённое, перекошенное от гнева лицо пошло красными пятнами вплоть до шеи. Даже его злость в ночь их ссоры и вполовину не была столь сильна, как сейчас. Всё произошло слишком неожиданно и быстро, чтобы Эстера могла выкрутиться и избежать катастрофы.       В самом деле, кто знал, что на Эриона так подействует сумбурное и отрывочное воспоминание?       — Ты же видел его глаза? — тихо спросила Эстера, вкладывая во взгляд всю мольбу и отчаяние. Что ей следовало сказать? Каким образом убедить в собственной правоте и уверенности в ней же? Голова шла кругом и только на душе приятно отзывалось осознание, что ему не наплевать. — Я ничего не узнаю, если он поймёт, что тебе всё известно.       Эрион долгое время молчал, мрачно взирая на неё сверху вниз. Но краска с его лица постепенно начала сходить, и сам он, словно подчинившись, перестал тянуться корпусом в сторону выхода.       — И что ты хочешь сделать после того, как узнаешь о его преступлениях наверняка? — пробормотал он, когда несколькими минутами позже с обречённым вздохом уселся обратно на кресло.       Доверял ли он ей? Эстера сама порой себе не верила. Да и на что рассчитывала? Зачем продолжала изображать, будто ей под силу остановить Тома, если что-то вдруг пойдёт не так?       А ведь уже пошло. Причём давно.       Но ей не хватало смелости рассказать об этом кому-нибудь другому. Даже Эриону она признавалась через силу, из-за банальной безысходности и необходимости в поддержке. А что они могли противопоставить? Как докажут чью-то вину, если оба в ней до конца не уверены?       — Не знаю, — честно сказала Эстера, устало откидываясь на спинку кресла. — Наверное, сдам его Аврорам?       Но за что? За убийство кентавра? Чтобы и самой, за компанию, попасть в Азкабан? А следом затащить и добрую часть однокурсников и брата? А может, за увлечение Тёмными искусствами?       Но ведь Эстера и тут грешна. Или она наивно ждала, что Том убьёт кого-то ещё, но без её помощи, и тогда она доложит куда нужно? А узнает ли она о его преступлениях, если сама не примет в них участия?       Том был слишком осторожен и последователен в своих действиях, чтобы хоть на минуту позволить ей почувствовать полную уверенность в собственной правоте и решениях. Поэтому Эстера смиренно ждала дальнейших событий. Ждала и бездействовала. И лишь жалкими попытками освоить Окклюменцию старалась оградить хотя бы свой разум от его цепкого взгляда.       Но, по правде, хотелось бы ей в действительности избавиться от Тома раз и навсегда? Не испытывать того беспокойства, что он привносил в её жизнь, а заодно и не познать никогда всей остроты ощущений, которые он дарил — являлось ли это то, чего она желала на самом деле?       Эстера пока не нашла ответа.

* * *

      Занятия Трансфигурации отменили на неопределённое время. По словам директора Диппета, профессор Дамблдор отправился в незапланированный двухнедельный отпуск. Однако скорый уход оказался таким неожиданным, что в столь сжатые сроки на его место не нашлось никакой замены. И Том, воспользовавшись тем, что у студентов стало куда больше свободного времени, возобновил тренировки.       Эстера по своему обыкновению спокойно ожидала, когда все поделятся на пары, как вдруг перед ней точно из ниоткуда появился третьекурсник.       Смазливый, смуглый, с красивыми смоляными кудрями, он слишком сильно выделялся на фоне остальных своей внешней невинностью и… юностью. Да, Эстера сама была немногим старше, но его пока не утратившее детскую припухлость лицо и забавный, ломающийся голос заставили её брови вопросительно изогнуться.       — Что это ещё такое?       — Не что, а кто, Роули. Будь вежливее, — напутственно поправил её Норбан.       — Ваако Шафик, — невозмутимо представился мальчишка и приосанился.       — Я помню, как тебя зовут, — раздражённо отмахнулась Эстера. — Я спрашиваю, почему Том привёл сюда подростка?       — Лично я проблемы не вижу, — Норбан пожал плечами. — Нам было столько же, когда мы всё это затеяли.       — Но вы были ровесниками. А мне предлагаете бить ребёнка!       Ваако явно уже собирался высказать рвущееся наружу возмущение, отчётливо отпечатавшееся на лице, но его опередил Том:       — Не стоит недооценивать противника, Эстера. У меня чутьё на таланты любых возрастов, — он мило улыбнулась, а затем, по-кошачьи прищурившись, добавил: — Можешь сама в этом убедиться.       Прежде чем она успела хоть что-нибудь возразить, Том подал знак рукой, после чего все присутствовавшие разбрелись в стороны, создав таким образом импровизированную арену. Отан безмолвно оградил зрителей, в числе которых находился и сам, тремя прошедшими рябью слоями Защитных чар.       Неужто Ваако и впрямь мог оказаться для Эстеры настоящей проблемой? Пожалуй, она снесла бы позор от поражения третьекурснику, но лишь в случае, если бы за ними не наблюдала дюжина глаз.       Нет, проиграть Эстере не грозило: в конце концов, пускай она и не питала особой любви к сражениям, это давалось ей многим лучше той же проклятой Окклюменции. И всё же… Салазар свидетель, как можно было не разнервничаться от такого пристального внимания!       А виноват снова один человек — мордредов Том с его безграничной любовью к представлениям. И ведь если Эстера как-либо глупо ошибётся, он не упустит возможность поиздеваться над ней при толпе.       — Начали! — громко оповестил дуэлянтов секундант, в роли которого выступал Норбан.       Ваако не нападал. Решил быть галантным и уступить девушке. И Эстера промедлила следом — не атаковала в первую же секунду боя. Вовсе не из благодарности, а, скорее, замешательства.       Он выглядел крайне взбудоражено. В тёмных глазах полыхали искры, корпусом Ваако подался вперёд, в любое мгновение готовый бить или уклоняться.       Да уж, такого азарта Эстера давно не видала. Он, должно быть, всё происходящее воспринимал, как игру, и очень хотел стать её полноправным участником. Как и множество других «младших» на факультете, наслышанных о таинственном и закрытом сообществе старшекурсников.       Осознание этого почему-то придало недостающей решимости. Здесь мало кто отличался благоразумием, и хотя Эстера часто сомневалась и в своём, всё равно считала себя относительно трезво мыслящим человеком.       И закономерно выявила, что всяким охочим до приключения мальчишкам тут не место.       Следовательно, её прямой обязанностью было выдворить отсюда Шафика далеко и надолго. Нечего ему околачиваться в компании почти-убийц и негодяев. А потому, отбросив страхи и сомнения, Эстера резво вступила в бой.       Надо лишь хорошенько отделать паренька и преподать ему урок. А заодно лицом ткнуть Тома в его промах — пусть хоть раз увидит, что бывает не прав и может ошибаться.       Но Экспеллиармус Эстеры быстро и успешно отразил магический щит, вынуждая следом бросить ещё один. У Ваако не было времени создать новый Протего и ему пришлось отпрыгнуть в сторону.       — Петрификус Тоталус! — бодро выкрикнул мальчишка.       И не заметил, как секундой раньше Эстера невербально наколдовала ему Подножку.       Ваако споткнулся и начал терять равновесие. Но вместо того, чтобы сосредоточиться на падении и попытаться сгруппироваться, он выпустил густое облако дыма. Похоже, понял, что его прошлую атаку блокировали и предпочёл не оставлять себя беззащитным.       Эстера разочарованно цокнула языком. Кто знал, что предусмотрительности у мальчишки намного больше, чем у некоторых её одногруппников.       Послышался глухой звук удара тела о землю. Эстера невольно поморщилась. И всё же не могла не признать, что это был хороший ход — не дать противнику атаковать себя в момент уязвимости, лишив обзора. Ей потребовалось несколько секунд, дабы очистить пространство от дыма. Но Ваако и этого времени вполне хватило, чтобы подняться и даже обойти её сзади.       Его скорость поражала.       Тренировался ли он ранее? Или то был врождённый талант?       Над головой Эстеры, всколыхнув волосы, пронёсся красный луч; она чудом успела развернуться и уйти от следующего заклинания. Беспрерывные атаки друг друга не достигали цели, и Эстера начинала злиться. И немного нервничать.       Ваако и вправду был хорош. Особенно, для своих пятнадцати. Могла ли она похвастаться тем же в его возрасте? Нет. Но сейчас перевес в опыте был всё-таки у неё.       — Конфундус! — выкрикнула Эстера, однако Ваако и в этот раз ловко уклонился. Стоило ей замахнуться палочкой для следующей атаки, как мальчишка подался в противоположную сторону. И только тогда, судя по его расширившимся глазам, понял, что рука её оказалась пуста, а поменять направление в воздухе он уже не мог: — Инкарцеро!       Верёвки змеями опутали его тело, затем резко стянулись, и Ваако потерял равновесие. Чтобы не дать возможности выбраться, Эстера тотчас же его обезоружила и, стоило чужой палочке очутиться в её руке, «зал» зааплодировал.       — Отличный отвлекающий манёвр. Пусть и перенятый, — снисходительно похвалил Том. Конечно же, он не мог не отметить, что приём выдумала не она сама, а нагло позаимствовала у гриффиндорца. — Но, как я и говорил, Ваако подаёт большие надежды. Ты согласна?       Том выжидающе вскинул брови, прекрасно зная, что возразить ей нечего.       — Да, — нехотя призналась Эстера, вялым движением снимая эффект заклинания. Верёвки исчезли и мальчишка смог подняться на ноги. — Ты хорош, — ещё более кисло добавила она, когда возвращала отнятую палочку.       Но он, вопреки ожиданиям, не выглядел злым или обиженным. Неужели так легко принял, что его одолела девчонка? Эйвери или Гойл обязательно бы состроили оскорблённую мину.       — Спасибо, — смущённо пробормотал Ваако и убрал палочку в карман мантии.       А у Эстеры резко потяжелело на душе. Том без зазрений совести пользовался своей популярностью, а такие, как Шафик, слепо к нему льнули, надеясь откусить кусочек его славы, способностей и авторитета.       Но хуже всего было осознавать, что с выпуском Тома их уважение к старосте не иссякнет, ровно как и намерение пойти по его стопам.

* * *

      Эстера делала успехи на продолжающихся уроках с Эрионом. Правда, уже в Легилименции. Вторгаться в чужое сознание оказалось намного легче, чем защищать своё. А ещё это было куда приятнее.       Ей довелось увидеть маленького и озорного Эриона. Словно крохотный ураган, он бегал босиком по траве вокруг дома, а его кудри, такие же непослушные, как и он сам, торчали во все стороны и пружинили от каждого резкого и полного энергии движения. Его воспоминания не отдавали горечью или обидой. То были застывшие колдографии со счастливыми, широко улыбающимися людьми.       Но, оказавшись среди них, пусть даже и бесплотным, посторонним призраком из будущего, Эстера поняла, что это вовсе не то же самое, что рассматривать альбомы Абботов или Флинтов — те тоже улыбались и обнимались, но никакого отклика на демонстрируемую идиллию не возникало. В отличие от семейных альбомов подруг, у Эстеры и этого не имелось. Будто всем Роули, ровно как и Блэкам, на роду был написан запрет на улыбки и мало-мальски довольный вид.       Фоули же предстали большим и счастливым семейством. Которое, к тому же, своего счастья не стеснялось и не прятало. И пускай Эрион являлся единственным ребёнком, родной дядя Никай с сыновьями осыпали его вниманием, любовью и заботой. Трое кузенов Эриона составляли ему компанию во всех играх и забавах, брали с собой в поездки и походы, обучали дуэльному мастерству и даже давали тайные уроки, как стоит или не стоит пить.       Эстера его детству завидовала. По-белому, искренне за него радуясь, но всё ещё завидуя. Обида мерзко копошилась где-то внутри и не отпускала, однако безрадостные мысли не могли долго находиться при ней, когда она, раз за разом подгоняемая нездоровым, алчным и, казалось, бескрайним аппетитом вторгалась в его сознание и бороздила просторы памяти. Да, детство и юность Эриона в кругу семьи были важными и интересными этапами жизни, которые Эстера с удовольствием изучала. Она чувствовала, что становилась к нему ближе, несмотря на их с ним отличия — тот факт, что Эрион ей открывался, делал приятно.       Но куда большее удовольствие ей доставляли доказательства их схожести.       Не только Эстера искала его глазами в толпе, не только она злилась и ревновала, когда он оказывался в чужой компании и не только она скучала!       Иначе стал бы его взгляд задерживаться именно на ней? И морщился бы он при виде Аспидиса и Тома, сопровождающих её тут и там? Эти воспоминания, в которые она вгрызалась, как в доказательство взаимности своих чувств, мёдом растекались по внутренностям и дарили такое тепло, такое наслаждение, что почти сразу на неё наваливались усталость и бескрайнее блаженство.       Впрочем, обида и подозрения по-прежнему подпитывали праноидальную убеждённость, что Эстера видит то, что ей позволяется. Насколько она могла судить, Эрион был хорошим Окклюментом. Ей, по крайней мере, не под силу пробить столь мощную защиту. Будь его воля, то, наверное, она бы не увидела вообще ничего.       А вот в своих способностях к Окклюменции Эстера начала всерьёз сомневаться. И с каждым разом приближалась к полному отчаянию. Она прочитала всё, что смогла, пересмотрела все книги и статьи в журналах, где упоминались способы защиты собственного разума, и отлично поняла все принципы, но когда дело доходило до практики, ничего не помогало. И чем сильнее она злилась, напрягалась и нервничала, тем болезненней становились вторжения Эриона.       — Давай, Эстера, соберись! — настаивал он, напрочь игнорируя объективную безнадёжность этой затеи. — Подсунь мне что-нибудь взамен, отвлеки меня!       Эстера раздражённо выдохнула через нос. Всё это повторялось снова и снова, а её терпение и надежда угасли. Чего уж там — если бы не сам факт встреч с Эрионом, давно бы оставила это гиблое дело.       — Я знаю! — невольно огрызнулась она. — Ну не выходит у меня, понимаешь?! Иначе бы мы не тратили столько времени на всё это…       — Значит, попробуем по-другому, — немного подумав, сказал Эрион. — Я заметил, что ты особенно сопротивляешься, когда я попадаю в воспоминания из детства. Это для тебя болезненно, поэтому я буду намеренно лезть туда и искать самое уязвимое место. Может, у тебя получится, когда окажешься в критической ситуации… Ты согласна?       Конечно, она была согласна. У неё ведь не было выбора. Хотя натыкаться на вечно уставшее, служившее немым укором лицо матери и вправду не нравилось…       Может, стоило отказаться? И найти любой другой повод для встреч, более приятный… Но прежде чем Эстера успела передумать, раздалось ненавистное:       — Легилименс!       Голову вновь пронзила нестерпимая боль. Где-то вдалеке послышался её же крик, раздавшийся будто из-под воды, и так быстро отдалившийся, что можно было и не понять, что кто-то кричал. Эстера выпала из реальности. Круговорот из фрагментов прошлого молниеносно утащил её внутрь собственного разума. Картины сменялись одна за одной; неуловимые, смазанные, казавшиеся и знакомыми, и совершенно неизвестными ей самой. От их пестроты и многообразия зарябило бы в глазах, но, наконец, их поток стал замедляться.       Эрион целенаправленно и методично прорывался в её детство. Всё лишнее отсеивалось и впереди маячили наиболее яркие и, насколько уже было известно, эмоциональные воспоминания. В какой-то момент они сами начали тянуть к себе, и Эстера вновь угодила в знакомую воронку. Но, вопреки ожиданиям, на том конце её ждало вовсе не безучастное и отстранённое материнское лицо.       На Эстеру смотрели две синие льдинки, на дне которых, вызванное первобытной яростью, бушевало Адское пламя. Чудилось, что их застилала белая пелена. Животный гнев, таящийся в Томе, лишал его глаза привычной насыщенности цвета и хоть какой-то осмысленности, делая его похожим на слепца: остекленевшие, мёртвые, не выражающие ничего, кроме неподдельной жажды крови, они пугали.       Эстера почувствовала, как внутри неё всё холодеет не то от страха, не то от дурных предчувствий. Картина зарябила, а через мгновение всё вокруг затопила яркая вспышка.       Том насквозь буравил взглядом сидящую перед ним на парте Эстеру. Глаза его затянула уже красная дымка, как если бы все капилляры полопались — да так, что окрасили даже радужку. Грубый поцелуй со стороны выглядел столь же мерзко, как и ощущался в тот момент. Ей и сейчас казалось, что она чувствует сперва его сухие прохладные губы, а затем и мокрый, скользкий язык. Даже без чтения мыслей можно было понять, что Эстере не нравилось. И Том, как и следовало ожидать, разозлился лишь сильнее. Продемонстрировал отнятую у неё палочку, а после достал и свою, чтобы наложить Защитные чары на кабинет.       От осознания того, что последует дальше, сделалось дурно. А стоило Эстере вспомнить, что это всё увидит Эрион, охватила и паника.       Нельзя.       Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он увидел хоть что-то!       Мысли проносились так стремительно, что мозг не успевал их фиксировать. Всё вновь замедлилось в тысячу раз, но времени по-прежнему оставалось катастрофически мало. Эрион наверняка догадается, если просто вышвырнуть его из воспоминания. Надо было заменить другими. И Эстера, как само собой разумеющееся, отбросила всё ненужное и мгновенно сконцентрировалась, отыскав подходящие образы.       Том, как и собирался, наложил Заглушающие чары.       — Круцио! — злостно выплюнул он, направив на неё волшебную палочку. Эстера зажмурилась, явно ожидая нестерпимой боли, но ничего не произошло. Том рассмеялся.       — Ты дура, Роули, — произнёс он насмешливо, затем спрятал свою палочку в карман и вернул Эстере её собственную. — Хватит быть такой наивной.       Вынырнув из безобразного вороха памяти, Эстера очнулась на ковре. Грудь тяжело вздымалась, тишину разрезало лишь её хриплое дыхание.       Получилось?       Она посмотрела на Эриона снизу вверх, еле сдерживая дрожь от сменяющих друг друга волн жара и озноба. Он выглядел растерянным и озадаченным. Немного злым. Неужели что-то заподозрил?       — Реддл тебе угрожал? Круциатусом? — холодно спросил Эрион спустя какое-то время.       — Только пошутил… — неуверенно оправдалась Эстера, с трудом поднимаясь на ноги.       — Ничтожество, — процедил он сквозь зубы, не скрывая ни своего презрения, ни плохо сдерживаемой ярости.       Эстера натянуто улыбнулась и как-то неопределённо повела плечами. Комментировать это заявление не имело смысла. Ей вообще хотелось поскорее отвлечь его и сменить тему. Взрывоопасных гриффиндорцев лучше не провоцировать, тем более чем-то, по их мнению, «настолько подлым».       Сил, чтобы сдерживать буйный нрав, у Эстеры сейчас попросту бы не нашлось: её до сих пор немного колотило изнутри. От стресса, от страха, от головной боли. Что бы сделал Эрион, если бы увидел подлинное воспоминание?       С одной стороны, ей льстила мысль, что он мог потерять рассудок и перейти границы дозволенного из-за неё, а с другой, эта же мысль не на шутку пугала. Убьёт ли он Тома или просто изобьёт — всё почти в равной степени ужасало. Да и она не была уверена, что Эрион сумеет его одолеть…       — Давай попробуем снова? — робко предложила она. Продолжать совсем не хотелось, но Эстера не представляла, о чём ещё с ним можно было заговорить в такой ситуации. — Мне кажется, я всё поняла… У меня получится…       И, как ни странно, получилось. Вместо уроков игры на пианино, которые ей давала мать, Эстера подсунула воспоминание о каком-то спектакле, куда они как-то ходили всей семьёй.       Почему же ей вдруг удалось? Почему в этом так или иначе снова был замешан Том?       Поистине, вездесущ, как магловские боги. Пугающий, карающий, но порой проявляющий милость и одаривающий знаниями и силой.       Продал ли он душу, своё человеческое начало, чтобы так влиять на людей? Или своенравной воле поддавалась лишь одна Эстера?..