VANTABLACK

      — Разорви меня виверна! — Наутиус взбудораженно размахивал выпуском «Пророка» перед лицами друзей, расположившихся в гостиной вокруг камина. — Наш. Мордредов. Профессор. Одолел. Чёртового. Мать вашу. Гриндевальда!       — Не ори ты так, — фыркнул Юлиан и выхватил у него свежий номер «Пророка». Затем деловито смял и зашвырнул прямиком в огонь; тот благодарно вспыхнул, выпустил сноп искр, а языки пламени активно стали поглощать движущиеся на колдографиях фигуры чрезвычайно озабоченных волшебников. — Оглохнуть можно.       Наутиус явно оскорбился. Сложил руки на груди и свысока окинул его осуждающим взглядом.       — Ну да, Розье, разумеется. Такое же случается каждый день, не правда ли? Зачем обсуждать? Давай лучше поговорим об экзаменах? Или, может, о том, какими кремами обмазываются девки, чтобы избавиться от прыщей? Это куда интереснее, я не спорю. Ну же, начинай!       — Наутиус, — размеренно произнёс Том, нехотя отвлекаясь от книги, — это было вопросом времени, поэтому никто особо не удивлён.       — То-то же, — Аспидис закинул ногу на ногу и ослабил и без того болтающийся галстук. — Если бы ты не слушал вполуха, то знал бы, что Том предрёк скорое поражение Гриндевальда, когда Дамблдор не вернулся через неделю. Чем ты вообще занимался всё это время? Под юбки лазил?       Наутиус сделал неприличный жест и обернулся к Тому. Облизнул полные губы, словно размышлял, стоит ли продолжать разговор.       — И откуда ты мог это знать? — секундой позже отчасти недоверчиво, отчасти восхищённо пробормотал он, присев на подлокотник кресла, на котором сидел Норбан и с присущим ему любопытством переводил взгляд с одного лица на другое.       Том усмехнулся.       — Мыслю логически и умножаю два на два. — Но неотёсанный болван всё ещё смотрел на него с надеждой на ответ, и Том снисходительно вздохнул: — Понимаешь, Наутиус, когда профессор посреди года куда-то исчезает, причём не возвращается в назначенный срок, а руководство отказывается отвечать на вопросы, то у людей возникают подозрения. А если учесть, что Гриндевальд раньше водил дружбу с нашим уважаемым учителем, которая резко и неожиданно оборвалась, догадываешься, что все эти события связаны… Ну, можно вспомнить и беспричинный, казалось бы, приезд министра с небольшой делегацией в начале года, и подозрения точно подтвердятся.       — Но ты…       — Слухи ходят разные, Наутиус, — предугадывая вопрос друга, прервал его Том. — У нашего благочестивого профессора не такая уж безукоризненная репутация. Стоит поболтать в пабе Лютного или Спиральной с безымянным пожилым пройдохой, и можно узнать массу полезной информации. Конечно, если уметь отделять её от шелухи…       Пышущий плохо сдерживаемой энергией Эйвери сглотнул, явно стараясь не поддаться терзающим его вопросам, которым не было числа. Причиной тому несомненно служило удивление, порождённое степенью чужой осведомлённости и наблюдательности. Подобные чувства требовали скорейшего подтверждения, выступали неким неизменно срабатывающим толчком, побуждающим людей докапываться до недоступной их обывательским умам истины.       Поэтому очередной вопрос опять-таки не удивил Тома. Его вообще мало что удивляло. Кроме, разумеется, магии. Она никогда не подводила. Напротив, баловала, радовала, восхищала новыми открывающимися гранями — и их, этих граней, было куда больше, чем тех вопросов, которые жужжали в пустой голове Наутиуса.       — И всё-таки, почему ты был уверен, кто победит? — он подался корпусом вперёд, словно опасался пропустить некое готовящееся озарить его откровение. — Дамблдор и впрямь так силён?.. Он ведь сам ограничивает себя, не использует… ну, настоящую магию. У Гриндевальда должно было быть преимущество… Он ничем не брезговал, правда?       — Да, — Том пожал плечами; пальцы его любовно поглаживали корешок книги, к которой ему не терпелось вернуться. С другой стороны, в то же время «необходимость» объяснять что-то нуждающимся в нём простофилям забавляла. Было в этом нечто милосердное. Поэтому Том и не злился. Если бы он и впрямь хотел уединения и покоя, то местом, где никто не посмеет его прервать, избрал бы не общую гостиную Слизерина. — Так и есть. Оба, бесспорно, сильны и могущественны, но у Гриндевальда было преимущество. Великое оружие, к которому не прибегают глупцы, мнящие себя благородными. Однако даже оно не могло изменить исход битвы. Ведь падение Гриндевальда носило исключительно символический характер.       Том скользнул взглядом по слушающим его товарищам, на долю секунды задержался на тихо сидящей возле Аспидиса Эстере и понял: все они ожидали продолжения.       Что же, пускай получат желаемое.       — Он потерпел поражение в идеологической войне почти в самом начале, — буднично сообщил Том, оставив корешок книги. Теперь его пальцы покоились на раскрытой странице. — Гриндевальда отвергали, а насильно подчинить всех он не мог. Это привело бы к ещё бóльшей крови. Он не настолько безумен, чтобы продолжать борьбу вечно… Тем не менее, необходимо было поставить точку. Нельзя просто так сложить оружие, раз ему не соизволила покориться вся Европа, и уйти в закат после содеянного… Дамблдор самоотверженно выступил в качестве символа победы. Ну, я верю, что они бились в полную силу, и не умаляю их мастерства, но оба доподлинно знали, кто именно выйдет героем. Война изматывает и того, кто её ведёт. Это очень дорого. Во всех смыслах. — Том помолчал какое-то время, прекрасно понимая, что сейчас никто не станет встревать с комментариями или новыми вопросами. Они терпеливо и безмолвно сидели, не сводя с него заинтересованных глаз. Мысленно проведённая параллель с выдрессированными им щенками порядком позабавила, и он скривил губы в улыбке. — Уясните, что начатая им война и его поражение отбросят исполнение наших планов на много лет. Вы обязаны сократить этот срок как минимум вдвое… — Он притворно задумался, испытывая их любопытство и самообладание, прежде чем продолжил говорить. — В конце этой недели у нас пройдёт последняя тренировка… Я дам вам задание. Подобного вы никогда не делали. Готовьтесь.       Том вернулся к книге, ясно дав всем понять, что сыпать дальнейшими вопросами бессмысленно. Наутиус теперь пристал к Норбану, требуя поделиться догадками, а тот поспешил отвязаться от докучливого невежды и на пару с Аспидисом покинул гостиную.       До Тома доносился раздражённый голос Эстеры, пытающейся заткнуть Наутиуса, да короткие замечания Юлиана. Но он не вслушивался в их ребячливые споры — из реальности провалился в чтение и сам не заметил, как получасом позже остался наедине с Эстерой.       — Что за задание? — тут же спросила она.       Похоже, долгое присутствие Наутиуса она терпела лишь для того, чтобы задать мучивший её вопрос. Тем веселее было сделать её ожидания напрасными.       — Твоё любопытство однажды тебя погубит.       — И всё же? — настаивала Эстера, убеждённая в своей избранности.       Он повернулся к ней и слабо улыбнулся.       Она бывала слишком настырной, очевидно, полагая, что ей сойдёт с рук чуть больше, чем остальным его товарищам. Возможно, так оно и было. Всё же он не мог не выделять её хотя бы потому, что они спали.       Но знать об этом ей не обязательно.       — Я не делаю исключений, Роули. Узнаешь одновременно со всеми.       Демонстративное равнодушие предсказуемо вызвало у неё недовольство и чувство собственного бессилия. Пожалуй, порывающимся всюду совать носы людям было не лишним порой напоминать их место.       Любопытство пороком не являлось, но его, как и многие другие качества, следовало держать в узде.       Том нарочито небрежным жестом взлохматил Эстере волосы и, удовлетворённый своей маленькой шалостью и преподанным уроком, удалился в спальню.

* * *

      — Что за кислая мина, дорогуша?       Эстера подняла голову от пергамента с собственными конспектами и встретилась с острым взглядом чёрных глаз. Не дожидаясь приглашения, Фрина уселась на диван напротив и закинула ногу на ногу.       Поганая лисица.       Только такую ассоциацию она и вызывала. Даже не благодаря ярким рыжим волосам, а непосредственно поведением. Вроде часто в жизни не мелькала, прямого участия никогда и нигде не принимала, но то и дело что-то упорно вынюхивала.       Это её стремление наблюдать на безопасном расстоянии и напрягало, и раздражало. Как раздражало и её красивое, извечно хитрое лицо.       Пришедшая вместе с ней Вальбурга, наоборот, сохраняла видимую невозмутимость. Обычно она таскалась с Булстроуд, но и в компании Фрины почему-то порой появлялась. Для Эстеры этот союз оставался неразгаданной тайной. Но она подозревала, что всё дело в неуёмном желании одной весьма приметной персоны хорошенько позабавиться. А Вальбурга поводов предоставляла немало. Хотя бы своим непрошибаемым высокомерием.       — Чего тебе, Селвин? — устало поинтересовалась Эстера, но таки отложила пергамент.       Бесспорно, эти двое были теми людьми, с кем следовало сокращать любые взаимодействия, и она старательно их избегала. Успешное и обоюдное игнорирование друг друга выработалось у неё с Вальбургой с течением времени, а Фрина периодически умела пристать с какой-нибудь глупостью. Вот и сейчас её ехидная улыбочка не предвещала ничего хорошего.       — Тут многие недовольны твоим романом, — Фрина деловито сцепила руки на острой коленке. — Давай, пожалуйста, без притворства, милочка. Половина неравнодушных ревнует тебя к Реддлу, а вторая половина осуждает за связь с полукровкой. Дашь комментарий?       Если бы Эстера в этот момент пила, то наверняка бы поперхнулась, но благо идиотский разговор случился в гостиной, а не за столом в Большом зале. Стараясь не растерять самообладание, она многозначительно посмотрела на Вальбургу, которая вела себя непривычно уж тихо.       — Понятно, — не отводя пристального взгляда, Эстера усмехнулась. — Но почему эти неравнодушные и осуждающие молчат?       Фрина задорно хихикнула и слегка ткнула локтём Вальбургу под бок. Та выпрямилась, точно струна; бледные щёки заалели, а серые глаза, холодно блеснув, вперились в Эстеру.       — Это вопрос не только твоей репутации, Роули, но и нашей. — Голос Вальбурги звучал негромко, но, тем не менее, чётко и размеренно. Даже слишком. С напускной снисходительностью — как если бы пыталась донести нечто элементарное до последней дурёхи на деревне. — В твоём роду тоже есть Блэки. Подумай о своей бабушке, достопочтенной Ликорис, или о не менее выдающейся прапрабабушке, Элладоре, и о…       — Спасибо, я помню свою родню, — прервала её Эстера. — Не перечисляй всех поголовно, будь добра.       Вальбурга и бровью не повела. Продолжила, будто её и не перебивали.       — Не считаешь, что крайне безответственно относиться к их наследию подобным образом?       «Моргана, даруй мне терпение!» — едва ли не вслух проскрежетала Эстера, но виду не подала. Наверное.       — Каким таким образом, скажи на милость? Кажется, Орион млеет в присутствии Тома, как и добрая часть чистокровных представителей благороднейших фамилий. С некоторыми из них ты тоже в родстве. Так почему претензии лишь ко мне?       — Не говори глупостей, — Вальбурга в раздражении убрала выбившийся тёмный локон за плечо и подалась корпусом вперёд, словно стремилась нависнуть над Эстерой в своей правоте и величии. — То просто мальчишеские забавы, а вот у тебя они… другие… — чуть ли не выплюнула она; для показательного осуждения не хватало только сморщить нос, но до этого жеста оставались считанные секунды. — Разве хоть одна порядочная леди решится почём зря пятнать себя, свою репутацию, общением с людьми подобного статуса?       — Ах, да? — с деланным изумлением протянула Эстера и злясь, и подавляя неуместное сейчас веселье; стоит дать слабину — и эта стерва не приминёт вгрызться в глотку. — Ну раз так, то я передам твои слова Тому. Уверена, он отнесётся с пониманием. Может, даже соберёт вещи и покинет школу, чтобы не оскорблять ни тебя, ни меня своим присутствием. Всё же он недостойный…       Вальбурга побелела. Тонкие кисти, покоящиеся на бёдрах, дрогнули, как от испуга. Или от гнева. Вновь покрасневшее лицо совсем сбило с толку, но было похоже на то, что она смутилась.       — Ты не можешь такое сказать Тому, я ведь…       — А, он теперь Том? — лукаво сощурилась Эстера и понимающе закивала; Фрина с трудом сдерживала смех, но более никак хорошее настроение не утаивала. — Значит вот как, Блэк? Неужто ты тоже входишь в ревнующую половину и лишь прикрываешь это осуждением?       Фрина уже беззастенчиво прыснула; Вальбурга смерила её уничтожающим взглядом, но, скривив рот, опять обернулась к Эстере.       — Следи за языком, Роули, — процедила она. — Не позорь мою честь подобными заявлениями. Я, к твоему сведению, обручена.       — Я вижу, с каким обожанием и любовью ты смотришь на своего младшего троюродного брата, — отмахнулась Эстера. Она не собиралась отказывать себе в удовольствии болтать ерунду, если этого не делала и Вальбурга. — Знай, что твои попытки строить из себя почитательницу семейных традиций на меня не работают. Разбирайся со своими чувствами к Тому сама, хотя я должна согласиться: он и вправду не лучшая кандидатура. Но вовсе не из-за статуса крови.       — Закрой рот! — Вальбурга почти что взвизгнула и аж подпрыгнула на месте, однако тут же, почувствовав недоумение других студентов, тяжело опустилась на диван и угрожающе понизила голос: — Ты ничего не знаешь, Роули, чтобы иметь право так говорить. Я бы никогда, никогда не посмотрела на нечистого… Не все девушки легкомысленные и легкодоступные, представляешь? Уж точно не я. Я не такая, как ты. Я себя уважаю. И советую тебе научиться уважать себя тоже, пока есть шанс исправить содеянное. Впрочем, пытаться тебя вразумить выше моих сил. Но имей в виду, что в определённый момент это безумие обернётся во вред. Ты пожалеешь, но будет поздно. Наслаждайся дешёвым вниманием, раз так нравится. Позорься до конца.       Она напоследок одарила Эстеру презрительным взглядом свысока и гордо удалилась.       От того, чтобы не швырнуть ей в след парочку заклятий, останавливало присутствие Фрины. Пронырливая бестолочь этого и добивалась — устроить себе незабываемое шоу, столкнув кого-нибудь лбами. Ну чем не женская версия Тома? Аж тошно стало.       — Веселишься? — утомлённо прикрыв глаза, поинтересовалась Эстера, но даже так поняла, что Фрина улыбается. Её тоже не мешало бы стукнуть чем-то тяжелее Ступефая, однако место и время выдались максимально неподходящими. Увы.       — Ещё как. Это было лучше, чем я ожидала.       Эстера поморщилась.       — Разве ты не должна поддерживать Блэк? Она тебе предательства не простит, помяни моё слово.       — Да и пожалуйста, — небрежно отмахнулась Фрина. — Мне никто не платит за то, чтобы терпеть чужие комплексы и истерики. Ох, вот ведь бедняга Орион! Могу поспорить, Вэлли испепелит его своей ненавистью, если он не наложит на себя руки раньше. Как считаешь?       — Я считаю, что тебе пора заняться собственными делами, — сухо ответила Эстера, неторопливо распрямляя перед собой пергамент.       Мысленно она была со всем согласна, но сумасбродной лисе лишнего знать не полагалось. Эстера её не любила. Во многом потому, что понятия не имела, что творилось у той в голове.       — Как прикажешь, подруга, — Фрина поднялась с места и похлопала Эстеру по плечу. — Хотя совру, если скажу, что подобное отношение меня не задевает. Вряд ли с тем же Реддлом ты столь холодна и неразговорчива. Ох уж эта головокружительная любовь!       Эстера скрипнула зубами, наточенное перо хрустнуло в сжавшейся руке, а Фрина, наглая сука, снова хихикнув, поспешила прочь.

* * *

      Практика невербальных заклинаний, устроенная Томом на последней тренировке, нравилась немногим. Успеха добился разве что Отан Нотт, остальные лениво взмахивали палочкой и смотрели в пустоту. Хотя и среди недовольных скучным занятием нашёлся тот, кто всецело отдавался процессу.       Высокий, на две головы выше Эстеры, широкоплечий, Альмаут выглядел поистине устрашающим даже в полном безмолвии. Но дело было вовсе не в приметной внешности или угрожающей позе.       Пожалуй, в оцепенение вгоняло его неисчерпаемое желание сражаться. С ним не любили стоять в парах: он легко входил во вкус и бездумно обрушивал всю мощь на уже побеждённого, бил в полную силу и напрочь игнорировал предписания сдерживаться.       В самую первую их дуэль он напугал Эстеру до смерти; не потушил пламя и направился к ней, безвольно распластавшейся на полу. Тело отказывалось подчиняться, словно в него угодило Парализующее заклятье, и как бы стремительно паника ни овладевала сознанием, подавить собственный страх и попробовать убежать не получалось. Вовремя подоспевший Том отбросил Альмаута одним небрежным взмахом руки, но разве можно было забыть беспощадность в суровом лице, с которым тот, обуянный пляшущим огнём, двигался прямо на Эстеру?       Месяцем позже ей предстояло сразиться с ним снова. Скудное преимущество заключалось в ловкости и бóльших, в сравнении с Альмаутом, знаниях, которые она могла применять на практике. Кипевшая в нём кровь берсерка придавала его заклинаниям дополнительную мощь, но в то же время заставляла быстрее истощаться.       Альмаут сдавал, пока опрометчиво торжествующая Эстера всё ещё уверенно держала защиту и даже успевала атаковать в ответ. Но чем дольше она не уступала, тем порывистее и стремительнее становился противник. В какой-то момент его губы искривились и он, за ослепляющей вспышкой быстро подобравшись ближе, вскинул левую руку. Однако вместо магии воспользовался тем, к чему Эстера не была готова.       Физическим превосходством.       Без раздумий, колебаний и малейших усилий схватил её за предплечье и, будто она не весила ни фунта, швырнул в стену. В глазах потемнело, но боль от столкновения с камнем померкла в сравнении с испытанным шоком.       Поражение из-за наивности и неосторожности было закономерным и, тем не менее, по-прежнему обидным. А именно из-за обиды — уж точно не из-за той же боли! — подступили слёзы. Хорошо, что этого недоразумения никто не увидел, а Альмаут, снова пришедший в себя и поставивший Эстеру на ноги, учтиво якобы ничего не заметил.       Джентльменство в той или иной степени его не покинуло и оттого явственнее подчеркнуло их различия. Неравенство в силе полов раздражало, как и открытое предпочтение наследников наследницам.       Но разве у Эстеры оставался выбор? Она знала о положении женщин с детства, поэтому и сейчас не могла подолгу сетовать на судьбу. Напротив, быстро училась на ошибках и с того случая внимательнее следила за тем, чтобы мужчины не оказывались в бою слишком близко.       Да и раз ей давалось всё труднее, чем им, изначально более сильным и выносливым, а результаты были одними из лучших, доказывало, что она превосходила многих товарищей. Подпитанное этим лестным убеждением самолюбие заглушило остаточные страхи. Впрочем, о каком страхе перед мужчинами могла идти речь, когда Эстера дни напролёт проводила с Томом?       Любой мерк на его фоне. И никакая утробная ярость Гойла не помогла бы ему Тома одолеть. В этом они все были одинаковы, и оно же их и объединяло.       Эмоциональное состояние напрямую влияло на мощь и качество магии, в чём Эстера окончательно убедилась, столкнувшись с Альмаутом в третий раз. Усилием воли она перестала видеть в нём огнедышащего дракона, а потому начала замечать упущения и осечки.       Тяжело, нехотя, явно намереваясь что-нибудь разгромить, он проиграл и сам это понял. Смирение настигло его несколькими часами позже — Альмаут успокоился и, более того, высказал Эстере скупое уважение. А заодно начал прислушиваться к Тому, который наставлял его так, будто всю жизнь только и делал, что тренировал других.       И сейчас, наблюдая, как Альмаут сконцентрировано и спокойно работал над невербальной формой заклятий, Эстера с удивлением обнаружила, что изменилась не одна она.       Поначалу стеснительный Отан, переставший быть таковым; Дамиан Мальсибер, в прошлом капризный и откормленный до неприличной полноты собственными родителями, ныне мог похвастаться выдающимися мышцами; Юлиан Розье, изнеженный заботой гувернёров и домовых эльфов, не привыкший прилагать усилия к чему-либо сложнее ухода за собой, похоронил такого себя в пятнадцатилетнем возрасте.       Пожалуй, не изменился Эйвери: его заносчивость, похотливость и чересчур длинный язык никуда не делись. Но, помимо него, самим собой остался и Норбан Лестрейндж. Он словно родился недостающим пазлом, приложением к личине Тома.       По сравнению с ним даже Аспидис не выглядел таким беспрекословно лояльным: сказывалась изначальная мечта занимать положение, которое заполучил Том. И когда его не было поблизости, желавший выделяться и главенствовать брат уверенно и охотно замещал лидера. Никто, включая Норбана, не возражал и не соревновался.       Более того, в скучной повседневности забавы и инициативы Аспидиса принимались прочими куда радостнее, чем тугие поводки Тома, любящего брать над всем и всеми контроль.       Но и он мог и любил удивлять.       Вот и теперь стоял посреди душного подземелья и самодовольно взирал на избранных девять гостей.       — За годы тренировок мы освоили многое, — размеренно начал Том. В полумраке зала он казался чуть старше своего, и эта иллюзия отчего-то взволновала Эстеру. — Но куда больше нам предстоит изучить в будущем. Вам не занимать упорства — именно им и приходится выгрызать особо ценные знания и навыки. А потому я уверен: вы не захотите, чтобы приложенные ранее старания пропали даром; не откажете мне в помощи, не обделите активным участием и, что важнее, согласием… — он замолк на долгих пару секунд, будто давал возможность кому-то возразить или продолжить его мысль; все молчали, и этим молчанием подтвердили готовность двигаться дальше. — Вам придётся ещё раз доказать свою преданность… Не словом, но магией. Не сомневайтесь: доверие мне воздастся стократ. А все последующие поколения будут смотреть на вас в благоговении, потому что вы, первые, разделившие между мной и друг другом столь многое, навсегда останетесь первыми и сыщете путь к величию. Но прежде… поднимите ваши левые руки.       Не задавая никаких вопросов, руку вскинул Норбан, за ним последовал Аспидис и все остальные.       Словно ничего другого не ожидавший Том уверенно взмахнул палочкой. Юлиан отозвался тихим шипением, однако вместо того, чтобы посмотреть на него, Эстера взглянула на собственное предплечье.       Небольшая красная полоска пересекала её… нет, все девять рук в одном и том же месте. Но кровь не стекала к локтю.       Девять тончайших нитей стягивались к кончику палочки Тома Реддла. Словно послушные змейки, они сворачивались спиралью, принимали каплевидные форму и кристаллизовались одна за другой, а позже звонко, как жемчужины, падали в стальной, покоящийся на ладони, коробок.       Неглубокие порезы медленно затягивались, и через считанные секунды от них остались лишь бледные, едва различимые полосы.       — Сущий пустяк, верно? — Том улыбнулся; короб бесследно исчез из его руки. — Всего-то маленькие образцы. Чистая кровь, бесспорно, бесценна, но каждая её капля послужит благой цели, ради достижения которой мы все и собрались.       Никто не возмутился. Не стал расспрашивать раньше времени то ли от полного непонимания ситуации и замешательства, то ли от страха. В Эстере смешались оба чувства.       — Что же… я обещал, сверх прочего, дать задание на время каникул. Всё довольно просто. Вы должны узнать свои имена.       Воздух вдруг стал осязаемым и свинцовым: невиданная тяжесть сдавила Эстеру с четырёх сторон, снизу и сверху, и перекрыла дыхательные пути. Том, однокурсники, само подземелье размылись до неузнаваемых мутных пятен.       С той же резкостью, что погрузила окружение в рябящий хаос, реальность приняла чёткие очертания и стала как-то… объёмнее, острее и ярче.       Эстера медленно повернула голову влево, затем вправо. Лица парней застыли, пугающе напоминая вырезанные из слоновой кости маски. С запозданием до неё дошло: никто, похоже, не понял Тома. Губ коснулась нервная усмешка. Захотелось рассмеяться над своей — нет, над всеобщей — глупостью.       До чего же нужно быть неосторожным — столь просто предоставить кровь другому!       Собственная беспечность делала ситуацию комичной, хотя ничего весёлого в происходящем не было. И всё-таки что-то внутри Эстеры воспряло. Будоражащее чувство опасности, которое дарил один единственный человек.       В его отсутствие она многократно обращалась к вопросу своей иррациональной тяги к нему. Не могла понять, почему закрывает глаза на бесчисленные причины не быть с ним, не говорить с ним, не контактировать и избегать. Но как только вновь оказывалась рядом, возвращалось постоянно ускользающее без него ощущение реальности происходящего. Жизнь, её краски, эмоции — всё оно сглаживалось, когда не было Тома, неизменно приносящего с собой риск, а с ним и то, чего, как выяснилось, не доставало Эстере.       Неустанно, выматывая до изнурения, в душе боролись две крайности — желание тишины и покоя, которые дарил Эрион, и нездоровая тяга нырнуть с разбегу в омут с головой; рискнуть быть уничтоженной неизвестностью, которую таил в себе Том.       Сколь бы Эстера ни пыталась, ни раздумывала над собственной природой бессонными ночами, а выбрать что-то одно не сумела.       Потому что хотела всё.       Хотела рисковать, испытывать страх, коснуться неизведанного, познать самое сокровенное волшебство, даже если оно могло её убить. Хотела безопасности, уюта, мира и красивой любви, о которой читала в дурных романах и которая делала её счастливой.       Так почему бы, как неоднократно говорил Том, не брать от жизни всё? Почему бы не жадничать? Не поступать противоречиво даже по отношению к себе и своим принципам, которые, как тоже любил напоминать Том, никому на деле не сдались?       Вседозволенность распаляла, раззадоривала, привносила в серость будней новые цвета и оттенки, а жизнь становилась интересней и слаще. Временами даже накатывала эйфория, но следом за ней приходило осознание: никто в игры здесь не играет.       За всем происходящим стояло нечто серьёзное, пугающее, грозящее рано или поздно обрушиться не только на Эстеру, но и на весь её привычный мир.       И сразу после безумного упоения пробирал страх, ведь она, сама того не подозревая, оказалась заложницей ситуации. И пусть вошла она в неё добровольно, выйти ей никто уже не даст.       — Эм, Том… — растерянно пробормотал Юлиан.       — Но мы же… наши имена известны… — закончил Наутиус.       Том хмыкнул.       — Смотрите, убеждайтесь, чего вас лишили. Снова и снова вы будете сталкиваться с собственным невежеством, которое выгодно другим. Снова и снова будете плясать под чужую дудку вне зависимости от того, какие у вас связи и какие посты вы займёте… — Он сделал шаг назад, раскинул руки в стороны ладонями вверх, якобы призвав присутствующих обратить внимание на самих себя. — Нас лишили памяти… Мы не знаем своих истоков, предков и корней. А когда мы позволяем себе забывать, теряем магию. Она есть везде… просто в разных концентрациях. Ею пропитан воздух, которым мы дышим. Ею наполнено Чёрное озеро, Запретный лес, камни этого замка… Магия течёт по вашим жилам, а вы не чувствуете. Она заключена в предметах. В жестах, в символах. В словах, которые мы произносим перед тем, как сотворить заклинание… И, разумеется, в наших именах. В настоящих именах, которые вы не знаете. Которых были лишены из-за того, что позволили себе забыть… Я наказываю узнать ваши истинные имена. Не данные матерью и отцом при рождении, а те, что таят в себе силу. Те, которые отражают вашу личность. Те, которые не должен знать никто, кроме самых доверенных… Предугадывая вопросы, Наутиус… — Том смерил его холодным взглядом, словно знал, что тот вздумал открыть рот. — То, как вы отыщете их, меня не касается. Есть различные способы, и пока вы будете искать информацию, многому научитесь. Я ожидаю, что к сентябрю вы уже узнаете себя… Или же мне придётся выяснять всё самому, что, во-первых, потратит моё время, а, во-вторых, не принесёт никому из нас никакого удовольствия. Смею надеяться, вы меня поняли. На этом всё.       Последовавшие несколько секунд тишины показались оглушительно громкой вечностью. Затем кто-то — кажется, Отан, — подобрал свою сумку с пола и направился к выходу, чем вывел из оцепенения прочих. За ним раздались другие шаги и шорохи мантий, и только потом собираться начала и сама Эстера, подгоняемая нарастающим чувством беспокойства. Когда она случайно посмотрела на Тома и поняла, что ей велено задержаться, причина беспокойства стала ясна.       Оно усиливалось по мере того, как из подземелья выходили люди.       Те, чью преданность Том считал недостаточной.       Неужели он жаждал полного над ними контроля?..       Имя, наделённое магией, которая даёт власть над человеком. Древнейшей магией. Магией доверия.       Ты вручаешь власть над собой собственноручно, и не знаешь, обернётся этот жест против тебя или нет.       Так выражали лучшие чувства, уверяли в серьёзности намерений. Открывались избранным и любимым.       Иногда имя выпытывалось силой и хитростью, но отдать его — всегда означало рискнуть. А Том хотел, чтобы они рискнули. Оголили и распахнули души.       Судя по самодовольным лицам, помимо Эстеры суть происходящего поняли лишь Норбан с Аспидисом. Однако они давно были готовы, они этого жаждали, а Эстера…       — Ну, как тебе? — мягкий, хитрый голос раздался над самым ухом.       Пока она провожала взглядом последних покидающих подземелье, Том снова подкрался незамеченным. Эстера еле вздрогнула, но и это от него не укрылось. Он улыбнулся.       Всё так же, как раньше.       — Весьма оригинально, — честно призналась она и повернулась к нему лицом. Нельзя было выпускать его из поля зрения. — Я удивлена. Не думала, что ты вынудишь нас зайти так далеко. Считаешь, все с этим справятся?       — Лично в тебе я не сомневаюсь, — Том лукаво сощурился, и глаза его влажно блеснули. — Что касается остальных… как я и сказал, сам возьмусь за это. Дам им имена.       — Поэтому взял нашу кровь? — стараясь придать непринуждённости тону, осведомилась Эстера. — Чтобы проверить, не скрыл ли кто результаты поисков? Они ведь узнают, что ты вынуждаешь их отдать в твои руки, когда начнут искать…       Он негромко засмеялся, а заодно и медленно стал сокращать между ними расстояние.       — Какая догадливая. Я мог узнать всё сам и сразу, но так не интересно. Хочу посмотреть, кто окажется преданным по-настоящему.       Эстера с трудом удержалась от того, чтобы не попятиться. Сглотнула образовавшийся в горле комок и испытующе воззрилась на Тома.       — А как же метки, которые ты нам готовишь? Разве они не для этого?       Он неожиданно замер, приподнял брови в удивлении, а затем вернул излюбленную лукавую полуулыбку.       — Когда ты поняла?       — Когда ты спросил меня про татуировку, — спокойно ответила Эстера. — Ты сидел в библиотеке с книгами, и все были открыты на главах по Протеевым чарам.       Том облизнул сухие губы. Зал освещался достаточно тускло, но Эстера увидела заплясавшие огоньки в его тёмных глазах. Он в шаг сократил оставшееся между ними расстояние и притянул её к себе. С шумом вдохнул аромат волос и свободной рукой скинул её мантию прямо на пол.       — Ты бываешь очень внимательной, Эстера, — с выдохом произнёс Том, согревая ей шею. Сырость и прохлада подземелья резко контрастировала с жаром, обуявшим тело от подобной близости. Его рука с талии переместилась к копчику, а потом ниже; он нагло задрал юбку, пока поглаживал её бёдра. — Мне это нравится.       Страх побудил вонзить пальцы в его плечо.       До сих пор Эстере невероятно везло и они не заходили дальше редких поцелуев, когда на считанные минуты оставались наедине. Но сегодня явно был не её день.       От осознания, к чему всё вскоре приведёт, к горлу подкатила тошнота. Даже то, как она стояла сейчас, снося касания Тома, являлось чистым предательством и по отношению к себе, и к Эриону. Однако…       Разве Эстера была виновата непосредственно во всём, что с ней случилось?.. Разве она могла хоть как-то повлиять на ситуацию? Том не поймёт её отказа и наверняка начнёт подозревать. Вслух, разумеется, ничего не скажет; он никогда не говорил о своих намерениях и никогда это хорошим для неё не заканчивалось.       Эстере уже доводилось убеждаться.       Так что отступать она не собиралась. Вот только происходящее, помимо отвращения к себе, пробудило кое-что ещё… Примитивное притяжение. Постепенно охватывающее желание. А раз того же хотел он, это обязательно бы случилось.       А потому… какой смысл упрямиться?       Нежный поцелуй в шею предшествовал резкому укусу; месть за ногти, впившиеся в его плечо. Том выбил равновесие из-под её ног своей. Вскрик раздался прежде, чем Эстера поняла, что через считанные секунды окажется на полу. Не надеясь устоять, она рефлекторно закрыла глаза и приготовилась к ушибу, но Том не дал упасть. Прижал к себе за талию и улыбнулся, когда Эстера теперь уже двумя руками крепко ухватилась за его плечи.       — Трусишка.       Издевательский, во многом игривый тон заставил колени подогнуться. В подобные моменты вся сдержанность и здравомыслие покидали кишащий сомнениями разум, и противиться соблазнам было невозможно.       Поэтому Эстера не отвернулась, когда губы Тома коснулись её губ. Не оттолкнула его, когда он провёл по ним языком и, слегка разомкнув, проник внутрь.       Всё было решено.       Боль от не самого аккуратного приземления на пол потонула в стремительно окутывающем Эстеру тумане. В пьянящей дымке различимо проступал лишь Том. Только его одного она и ощущала во всём далёком ныне и незначительном мире; только его желала и только к нему стремилась, всецело поддавшись животным порывам.       Целовала, прикусывала его губы; сокращала дистанцию и снова притягивала к себе. Том отвечал тем же. Играл и по её правилам, и навязывал свои. Стянул бельё, прежде чем она расстегнула ремень. Прижался лбом к её лбу, когда она захотела отдышаться, взглянуть ему прямо в глаза, чтобы убедиться непонятно в чём и непонятно зачем.       Том не позволил.       Поставил на колени и развернул к себе спиной. Надавил на поясницу, вынудив прогнуться. Задравшаяся юбка вместо смущения вызвала новую волну нетерпения. Послышался жалобный треск: он разорвал ткань по швам, дабы не мешалась.       Мышцы оставались напряжёнными, но Том не намеревался церемониться и растягивать прелюдию. Вошёл резко, заставив Эстеру взвизгнуть. Она обернулась через плечо — хотела убедиться, что и ему было неприятно. Стиснув зубы, он протолкнулся глубже и сразу замер. Прикрыл веки, словно пребывал в ожидании и, кажется, наслаждался болезненными ощущениями. Напрочь игнорируя недостаток смазки, подался назад и сделал ещё несколько неглубоких толчков.       С каждым последующим боль приглушалась, уступая место не менее ярким удовольствием от того, какой желанной прямо здесь и сейчас Эстера являлась. Том нуждался в ней: это явственно читалось в порывистости его движений, в быстро сбившемся дыхании, в усиляющихся шлепках по её ягодице. Он хотел эмоций, отдачи и ответной страсти, а давать ему требуемое так легко было бы преступно.       Поэтому Эстера не кричала. Прикусила губу, принуждая себя сдерживаться, пока Том распалялся и наверняка и терял терпение. Казалось, кожа от хлёстких ударов натянулась до предела и готова вот-вот лопнуть. Но эта боль была по-своему приятной, и совсем скоро Эстера дала слабину. Позволила первому стону сорваться с губ, а следом не утаила и остальные.       Том склонился ниже, одной рукой упёрся в пол, а вторую просунул под болтающиеся на талии лохмотья юбки; оттянул кожу, массируя область вокруг клитора, и вынудил застонать громче.       Ладони Эстеры слабели посекундно и больше не могли удерживать её на весу, и вскоре она оказалась прижата грудью к полу. Том придавил её тело своим, всё сильнее вжимая в холодный камень с каждым новым толчком.       Сносить грязные, хлюпающие звуки, заставившие вспыхнуть лицо и уши, помогала одна лишь причиняемая Томом боль. Сам того не зная, он наказывал Эстеру за предательство и гнилую суть. Выжигал крохотную часть проскальзывающих в ней мучений, когда от двоякости чувств кружилась голова. Омерзение сменялось настойчивым желанием продолжить начатое, а оно перетекало обратно в невыносимый стыд и ненависть ко всему живому.       Острые зубы впились в плечо, и прокушенная кожа вновь отвлекла от мечтаний провалиться сквозь землю. Боль отрезвляла, возвращала фокус внимания на тело, на испытываемое им удовольствие и отчаянно жаждущее продолжения. Вот и сейчас сомнения мечущейся души померкли в сполохах страсти.       — Ещё, — сдавленно прошептала Эстера.       Том отстранился, тихо и прерывисто посмеиваясь. Вышел… нет, выскользнул из неё, и прижал головку члена к половым губам. Жар прилил к лицу с новой силой, когда Эстера почувствовала, какой до неприличия мокрой была. Впору бы опомниться и прекратить всё, но играть в недотрогу в подобный момент значило выставить себя на посмешище.       Ей хотелось продолжения. Хотелось, чтобы Том снова оказался внутри, но он слегка надавливал и водил членом вдоль промежности. Перебарывая изнеможение, Эстера приподнялась на руках и обернулась через плечо.       — Проси лучше, — потребовал Том, лениво поглаживая её бёдра. Его глаза были затуманены, щёки алели, а тонкие завитки волос липли к покрытому испариной лбу.       Он одновременно предстал ангельски прекрасным внешне и ужасающим в своём легко читаемом и ненормальном желании владеть ею. Не только телом, но и разумом. Потому что, стоило взглянуть на него, как становилось понятно: он хотел, чтобы она умоляла.       Эстера сглотнула наполнившую рот солоноватую, с привкусом крови слюну, и прикрыла веки.       — Том… пожалуйста…       От стыда и нетерпения голос прозвучал жалобно и ломко, но и это унижение не удовлетворило его.       — Скажи, что тебе нравится, — приказал он, вдавливаясь членом сильнее. — Как тебе нравится.       — Мне нравится, когда ты… когда ты грубый, — выдохнула Эстера и сама чуть вильнула бёдрами навстречу.       Том не дал ей совершить задуманное.       — Какая же ты нетерпеливая и до ужаса порочная девица, — почти нежно прошептал Том, а его рука снова с резким шлепком опустилась на её ягодицу.       Эстера вскрикнула и выгнулась от боли, и он резко вошёл в неё, вынуждая протяжно застонать. Его обхватившие талию пальцы беспощадно впивались в живот, а ускоряющиеся толчки становились всё глубже.       Дрожащие руки слабели, ногти обломались о неровности на каменном полу, за который Эстера отчаянно цеплялась, пытаясь не упасть.       Возбуждение нарастало, окончательно затапливая угрызения совести из-за собственной неверности. Чудилось, их смывали муки от глубоких царапин и синяков, оставляемых на её теле; грубых поцелуев, засосов и укусов, которыми Том покрывал все доступные ему участки кожи; саднящих от ударов ягодиц, а также волос, за которые он тянул, чтобы она выгибалась сильнее.       Искупляющая прегрешения боль расслабляла, затуманивала рассудок и утаскивала на самое дно — тёплое, вязкое и опасное.       — Чья ты? — раздался неровный, но неизменно требовательный голос.       — Твоя… — бездумно простонала Эстера и почувствовала, что он возбудился ещё пуще. — Я твоя.       От стремительности фрикций в глазах помутилось. Том совершил последние толчки и с хриплым выдохом излился внутрь неё. Ватные ноги наконец подкосились, и Эстера оказалась на полу. Через пару мгновений рядом свалился и Том, развернул её на спину и прижал к себе.       Она слышала дикое биение его сердца, неровное, тяжелое дыхание, чувствовала, как по его телу проходили мелкие волны дрожи, и эта чужая временная слабость постепенно успокаивала и её саму.       — Ты… ты в меня кончил, — не то вопросительно, не то утвердительно произнесла она, борясь с заплетающимся языком.       Волнение по этому поводу пока не успело одолеть её — попросту не было сил.       — Не беспокойся, — фыркнул Том, утирая тыльной стороной ладони влажный от пота лоб. — Я единственный потомок Салазара. Другие наследники мне никчему.       Чтобы убедиться в серьёзности его слов, Эстере пришлось повернуть голову. Он был совершенно спокоен. Ни тени лукавства или улыбки.       Он не шутил.       Да и не удивил её. Едва ли он хоть когда-то примерялся к роли обычного семьянина, но впервые задумалась об этом Эстера сейчас.       — Даже жаль, — сказала она чуть погодя, когда окончательно отдышалась.       — Почему же?       — Красивые бы вышли дети… И талантливые. Это перекрыло бы их странности.       От его мягкого, беззлобного смеха пробежали мурашки по коже. Эстера невольно поёжилась. Может, дело было в каменном полу, холод которого начал пробираться сквозь влажную одежду, но ей стало неожиданно некомфортно.       — Уж прости, но я не создан для этого.       — Знаю, — ответила Эстера, с какой-то тоской взглянув на Тома.       Он обладал идеальными чертами лица, высоким ростом и хорошим, несмотря на худобу, телосложением. Он был умён, талантлив, обаятелен и харизматичен.       Но ненормален.       Не сумасшествие, не безумие, но отклонение от нормы. Возможно, в худшую сторону. Жестокость и беспринципность тому подтверждение. И в совокупности со всеми достоинствами это делало его невероятно опасным.       В детстве Эстера купилась на красивую внешность и пытливый ум, не замечала грубости и приказных интонаций. А теперь всё видела. Осознавала, что не любит его, но её по-прежнему к нему тянуло.       «Я ничем не лучше своего брата, Норбана и остальных», — с горечью подумала Эстера, пока Том приводил в порядок её и свою одежду.

* * *

      Подготовка к экзаменам отнимала каждую свободную минуту: библиотека, и раньше часто посещаемая, теперь стала едва ли не основным пристанищем некоторых особенно старательных учеников. Дни летели неумолимо быстро, приближались летние каникулы, откровенно пугавшие Эстеру.       Эссе, перепроверка конспектов, заучивание заклинаний и свойств растений с прочими ингредиентами — всё оно не оставляло в жизни ни места, ни времени для переживаний и угрызений совести.       Однако совсем скоро экзамены были успешно сданы, а отъезд из школы планировался на следующей неделе, и Эстера, порядком поникшая, теперь мучилась от сожалений и страха посмотреть Эриону в глаза.       Ночь перед последней встречей с ним выдалась бессонная и чрезвычайно нервная. Отчасти винить в этом следовало Кассандру и Виолентиллу: они в открытую сплетничали о некой вертихвостке, водившей «дружбу» одновременно с Эйвери и барменом из Хогсмида. Разумеется, сравнивать свою ситуацию с этим недоразумением Эстера не собиралась, но ей таки стало не по себе. И вовсе не от опасения, что о её похождениях узнают другие.       Чтобы не дать проклюнуться раскаянию, она упорно и последовательно напоминала себе о том, как поступил с ней Эрион, и пусть злость на него давно прошла, глупая обида никуда не делась. Возможно, не поссорься они тогда, Эстера не столкнулась бы в коридоре с Томом, не дала бы ему повода так с ней обращаться, и не мучилась бы сейчас от бесполезных сожалений.       Они не могли изменить ни прошлого, зато могли разрушить настоящее, где взаимоотношения с Эрионом пришли хоть к подобию стабильности. Впрочем, и это являлось самообманом. Никаких реальных отношений у них не было. Уже нет. С момента их примирения Эстере пока не довелось услышать новое предложения. Оно бы, безусловно, невероятно польстило, но и трудностей прибавило. Возможно, это понимал и Эрион, а потому и предпочёл не затрагивать щепетильную тему.       Ведь с трудом выстроенная «стабильность» посыпалась бы от любого дуновения ветра. Сейчас, когда Эстера по уши оказалась втянута в общество Тома и его компании, никак нельзя было предсказать и ближайшее будущее, так что о долгосрочных планах или отношениях она старалась даже не думать, дабы лишний раз не расстраиваться.       В нынешней ситуации и без того хватало поводов для грусти.       — Не делай такое лицо, — Эрион поцеловал Эстеру в лоб и улыбнулся. Он сидел на синем в красную линию пуфе напротив и поглаживал большими пальцами тыльные стороны её ладоней. — Я ведь буду писать тебе.       Избегать его взгляд целый вечер было бы слишком подозрительно, поэтому пришлось перешагнуть через себя и стать на ещё один процент бессовестней. Благо Выручай-комнату освещала одна тусклая лампада и с десяток тонких свечей, отчего зрительный контакт выносился терпимее.       — Да, знаю, — вяло ответила она и осторожно высвободила свои руки.       Ей срочно понадобилось встать, скинуть с плеч ту тревогу, которую она задвигала на дальний план всё время с последнего собрания Рыцарей в подземелье.       Эстера ощущала недоумение Эриона, знала, что он наверняка задаст вопросы, но и это не могло угомонить её волнения. Она должна была сделать выбор. А потому подошла к самой высокой из свеч, стоящей на старом комоде, и погасила её.       — Что ты делаешь?       На вопрос Эстера не ответила. Достала палочку, поднесла остриё к дымящемуся фитилю и безмолвно сотворила заклинание. Огонь вспыхнул ярко и равномерно. Из груди вырвался не то облегчённый, не то сокрушённый выдох.       Всё было решено.       — Гадаю по пламени, — сподобилась пояснить она, когда вновь оказалась перед Эрионом.       Он смотрел на неё снизу вверх, растерянный, обеспокоенный и по-прежнему невероятно милый.       — И что же ты спрашивала?       — Я…       — Эс? — мягко окликнул Эрион; голос его звучал взволнованно.       Но почему?..       Тёплые пальцы коснулись её лица, бережно убрали выбившиеся пряди волос за ухо. Эстера вздрогнула от его прикосновения.       Когда она успела оказаться у него на коленях?       В глазах двоилось; полумрак комнаты превратился в одно сплошное чёрное пятно, через которое лишь изредка пробивались блеклые огоньки свечей. Голова ощущалась тяжелее на добрых двадцать фунтов, и Эстера безвольно уронила её на мужское плечо. Вялое тело охватила нервная дрожь.       Что-то было не так. Что-то упорно не сходилось между собой не то физически, не то ментально. Будто вся сущность сопротивлялась и отвергала чуждое и неестественное, а заодно и безвозвратно лишилась невероятно важной части себя.       По щеке вдруг скатилась одинокая слезинка, приведшая Эстеру в изумление.       — Что случилось?.. — слабым, во многом чужим голосом спросила она, сквозь зыбкое марево чувствуя, как её поглаживают по волосам.       Фантомная дыра в груди, пульсирующая и извергающая тоску по неведомому, постепенно уменьшалась в размерах; дышать становилось гораздо легче, но Эстере по-прежнему было не по себе. Оттого она, сама не зная почему, сильнее льнула к Эриону так, точно боялась раствориться в окружающем её мраке.       — Ты просто переутомилась… — спокойно ответил Эрион и снова поцеловал её в лоб. — Я всегда говорил, что ты слишком переживаешь перед экзаменами. Почему ты меня никогда не слушаешь?..       — Я не…       — Опять споришь? — деланно сердито спросил он, обхватив Эстеру рукой поудобнее и не дав договорить. — Небось и не ела толком? На, пожуй шоколад, станет легче.       Подтаявшая лягушачья лапка, секундой позже оказавшаяся у неё во рту, едва ли могла улучшить состояние, но совершенно уверенный тон Эриона немного успокоил. Приторная сладость медленно растекалась на языке, и каким-то образом расслабляла напряжённые мышцы.       Смежая веки под заботливое ворчание, Эстера невольно подумала, что только он действовал на неё так — заставлял забываться и полностью растворял в мягком, обволакивающем тепле, выныривать из которого в реальный мир всегда было равносильно наказанию. Однако до выхода из блаженного забытья ещё оставалась пара коротких часов, а потому не в первый и — как она надеялась — не последний раз Эстера безропотно позволила ему себя сморить.