VANTABLACK

      Аспидис самозабвенно плескался в лазурном, ослепляющем мелкими бликами море.       Вилла Краучей находилась на мысе Антиб, во Франции, и уже в очередной раз радушно распахнула двери в том числе и для Эстеры.       Она расположилась в тени зонта и пальмы и не слишком вдумчивым взглядом скользила по страницам «Грайи и Мораи» — журнала для чистокровных, который выписывала себе тётушка.       Статья, впрочем, была довольно интересной; рассказывали о том, как именно выдающиеся ведьмы продлевали жизнь и молодость. В действенности излишне кровавых способов прошлого Эстера поневоле сомневалась, но ленивое чтение продолжала.       По правде, нагретый солнцем песок, обдающий жаром, и следом охлаждающий свежий ветер убаюкивали, и от того, чтобы не провалиться в сон, спасал до приторности сладкий лимонад, полный льда.       Шум волн и крики чаек слились в единую мелодию, и за ней Эстера не услышала шороха песка, треска мелкой гальки и чужих шагов.       — Может, тоже искупаешься? — раздался рядом голос Аспидиса.       — Нет.       — Как знаешь, — вздохнул он и грузно опустился на край соседнего лежака.       Эстера невольно перевела на брата глаза. Сетлые волосы совсем выгорели на солнце и теперь были едва ли не белоснежными. Тем контрастнее и темнее казалась его бронзовая кожа, по которой вовсю струились капли морской воды. Извилистые дорожки причудливо огибали ключицы, мышцы на руках и проступающий пресс.       Ощущение возникло странное. Эстера и раньше замечала, сколь быстро он вытянулся, но именно сейчас Аспидис предстал перед ней по-настоящему взрослым.       — Ты узнала своё имя? — как бы между прочим спросил он, отпив из её стакана; свой он уже опустошил.       — Я его и так знала.       — От Альварды?       Эстера коротко кивнула.       — А ты?       — Я тоже знал. От отца. Мама даже понятия не имеет о подобном. Хотя она Малфой…       — Много кто всё потерял, — равнодушно пожала плечами Эстера и убрала журнал в сторону. — Неважно, насколько они чистокровные. Возможно, тех, кто помнит, пара штук. Как минимум, Краучи знают.       — И Лестрейнджи, — почему-то улыбнулся он и тут же добавил: — Здорово, что ты тоже скоро станешь Крауч. Традиция продолжится.       Рассмеяться такой обезоруживающей наивности было бы невежливо, и Эстера удержалась.       — Ты бываешь очень милым, Аспидис, — заметила она и поднялась с лежака; он последовал её примеру.       — Как думаешь, зачем они Тому?       — Ты же и так понимаешь.       — И ты всерьёз назовёшь ему своё имя? — брат придержал для неё дверь кованой ажурной калитки, что вела к лестнице во двор виллы прямо с частной территории пляжа.       — Конечно, — без раздумий откликнулась Эстера. — Разве я могу воспротивиться? Тем более после того, как он взял мою кровь.       Ей не нужно было оборачиваться, чтобы заметить его довольство.       — Я рад, что ты всё поняла, Эстера, — не без покровительских ноток сообщил он, бодро поднимаясь за ней по узким ступеням. — Честно говоря, я уж решил, после той ночи в лесу ты больше не захочешь иметь с нами дело.       «Будто у меня был выбор», — с горечью подумала она.       — Я просто удивилась. Мне кажется, это нормальная реакция, правда?       Они миновали лестницу и вышли в благоухающий, ухоженный двор. Мощёная площадка была окружена клумбами разных форм и размеров, вазонами с пёстрыми цветами и мраморными скульптурами отдыхающих русалок.       Здесь, в отличие от сада, царила прохлада: от яркого солнца укрывали увитые виноградными лозами арки, и в их тени стало куда проще дышать.       — Правда. — Аспидис поравнялся с Эстерой и одарил её одобрительной улыбкой свысока. — Но ничего. Придётся привыкнуть. Мы принимаем решения не просто так, ты же понимаешь. В подобном деле не обойтись без жертв, но они быстро окупятся, и мы заживём намного лучше. Это наша цель, помнишь? Сделать мир достойнее для будущих поколений.       Эстера кивнула и прошла в дом.       Аспидис простодушно полагал, что оба они теперь были безоговорочно преданы одним идеям и между ними снимались все барьеры.       Вскоре, несомненно, его придётся разочаровать, но до того момента он мог витать в облаках и тешить самолюбие. В конце концов, ничего плохого в этом Эстера больше не находила.

***

      В комнате едва начало светать, а сон уже не шёл. Полупрозрачная занавеска слабо трепыхалась от нежных порывов ветра, и пробирающаяся в помещение свежесть в итоге взбодрила окончательно.       Царящая в доме тишина его словно увеличивала, и Эстере, тихонько ступавшей по переливающемуся в полумраке паркету, чудилось, что она здесь совсем одна.       Широкая раздвижная дверь, ведущая на веранду, была открытой. Сюда доносился успокаивающий шум прибоя, а потому, переступив порог, Эстера замерла: прислушалась к пению волн и с наслаждением втянула морской воздух.       — Тут прекрасно, не так ли? — послышался мягкий голос откуда-то справа.       Эстера вздрогнула и обернулась на источник звука.       Цецилия сидела в самом углу веранды. На ней было лёгкое бежевое платье и такого же цвета шаль, а неубранные платиновые волосы струились по плечам и груди. В тенях она напоминала сказочную нимфу — столь же бледную и невероятно красивую. Тонкие пальцы с изящной небрежностью держали курительную трубку, а на круглом столике рядом стоял недопитый кофе и книга в розовой обложке. Почему-то Эстера сразу поняла, что она магловская.       — Доброе утро, тётя. Ты меня напугала.       Цецилия тихо рассмеялась и жестом пригласила присоединиться. Послушно придвинув поближе к столу плетёное кресло, Эстера с удобством устроилась на его мягких подушках.       — Бонни. — С глухим хлопком на веранде появился эльф в кристально-белой бесформенной материи. — Подай нам булочек и кофе со сливками для Эстеры.       — Да, хозяйка, — домовик поклонился и исчез с таким же приглушённым треском.       Цецилия медленно затянулась и выпустила узкую струйку серебряного дыма. Он закручивался в спирали, из некоторых вырастали цветы и листья, а затем мерно растворялись в воздухе.       Запахло яблоками и жасмином. Причудливые узоры становились менее заметны с каждой секундой: солнце всходило слишком быстро.       — Ты всегда так рано встаёшь? — спросила Эстера, забираясь с ногами в кресло. Перед тётей можно было позволить себе подобнве вольности, конечно, если рядом не находились другие люди.       — Довольно часто, — кивнула она и отпила кофе. — У Нестора слишком много работы, а вы постоянно в школе. Как тут не заскучать? Мне нравится тишина по утрам, когда все спят, но при этом я знаю, что дом не пустой… У меня бывает время насладиться покоем, прежде чем вы проснётесь и начнёте сводить меня с ума.       Эстера рассмеялась и взяла в руки горячую чашку, появившуюся перед ней на столе. Следом возникли и пухлые свежеиспечённые булочки, щедро политые заварным кремом.       — Не представляю, каково Элазару, — с неподдельным сочувствием вдруг произнесла тётушка и сделала ещё одну затяжку.       Подобный тон не мог не ввести в неудоумение, определённо отпечатавшееся на лице Эстеры.       — Он всегда сам по себе, — продолжила Цецилия, когда выпустила сладкий, заполняющий всё в округе дым. — С тех пор, как нас покинула милая Альварда. Года идут, в он по-прежнему закапывается в работу, чтобы отвлечься и не чувствовать одиночества.       — Он не выглядит грустным… — неуверенно заметила Эстера.       Цецилия улыбнулась и покачала головой:       — Он не хочет казаться слабым, дорогая. Особенно в твоих глазах. В последнее время ты проводишь с ним меньше времени, чем с нами. Уверяю тебя, твоему отцу очень одиноко. Но ему легче перерабатывать, отправляясь из одной командировки в другую, чем признаться в этом не только тебе, но и себе.       Это было странно — не просто раздумывать над чувствами отца, а буквально их обсуждать. Оттого, наверное, Эстере и стало неуютно. Она сильнее обхватила горячую чашку, словно боялась её уронить, и нахмурила брови.       — Я думала, он сам не против от меня избавиться, поэтому и отправляет к вам…       — Он просто считает, что тебе необходима женская фигура рядом, — терпеливо объяснила Цецилия. — Да и с Аспидисом, твоим ровесником, тебе ведь интереснее. Всё это Элазар предусмотрел. Но и его компания тоже пойдёт тебе на пользу. Сам он, увы, недооценивает свою значимость.       Компания отца…       Звучало абсурдно.       О чём они вообще могли общаться? О какой значимости шла речь? Ему хотелось видеть от Эстеры одно лишь уважение и послушание. Всё это — или почти всё — она ему давала. А от отца получала лояльность и…       Пренебрежение.       Не более.       — Поговори с ним как-нибудь, — мягко посоветовала тётушка, плотнее укутываясь в шаль. — Они должны вернуться в конце месяца.       — Они?       — Да, Нестор тоже отбыл. Буквально час назад.       — Но он ничего не говорил… Даже не попрощался с нами вчера. Я думала, мы будем здесь все вместе.       — Срочные дела, милая. Твоему отцу и дяде необходимо посетить Международную конференцию. Завтра я тоже отправлюсь следом. Как ты знаешь, съезды не обходятся и без светских мероприятий.       — А мы?..       — А вы будете предоставлены сами себе. Не маленькие ведь. Надеюсь на ваше благоразумие…       Её губы тронула усмешка, и Эстера невольно решила, что Цецилия иллюзий не питала.

***

      Дни на вилле протекали медленно и тихо.       По утрам дом спал, потому что спал и Аспидис. Именно с его пробуждения к одиннадцати часам начинался день и поздний завтрак, а до тех пор Эстера коротала дни за чтением привезённых с собой книг.       Здешнюю библиотеку Краучей нельзя было назвать бедной, но куда обширней тут развернулась коллекция вина.       Ассортимент им, впрочем, не ограничивался, и вовсе не от пристрастии Нестора или Цецилии к горячительному.       Краучи являлись владельцами предприятий, изготавливающих добрую часть всех алкогольных напитков Магической Европы. С ними могли соперничать разве что французы Деларю, но в последнее время семьи стали плотно сотрудничать.       В отсутствии родителей к вину Аспидис прикладывался чаще и охотней. В обязательном порядке в обед — после продолжительных заплывов за горизонт — и, конечно, на ужин «чтобы спалось лучше».       Эстера его не осуждала, а, напротив, составляла компанию, пускай и ограничивалась двумя-тремя бокалами.       Делать-то в этой глуши было нечего. Только читать, прохлаждаясь на пляже, играть в карты на веранде, да спать. Пару раз они предприняли попыти потренироваться, но днём сильно выматывало солнце, а к вечеру от безделья не оставалось сил. Так и повелось бесцельно коротать время, пока одним утром Аспидису не пришло письмо.       К ним собирались в гости.       Незадолго до ужина послышался громкий хлопок из-за Международного портала, и во двор вошли Норбан Лестрейндж, Наутиус Эйвери, Юлиан Розье, Отан Нотт и Абраксас Малфой, который окончил Хогвартс тремя годами ранее.       Дальняя аппарация никому ещё услуги не оказывала. Бледность лиц и шаткость делали их похожими на забулдыг, хотя нельзя было не признать, что Абраксас и Норбан держались достойно.       — Какими судьбами, Малфой! — воскликнул Аспидис, энергично пожимая тому руку.       Остальные пока приводили в норму дыхание и не рисковали двинуться с места: так и замерли в полусогнутом состоянии.       — Встретился с Норбаном волей случая и он пригласил меня на твою вечеринку.       — Скорее, это его вечеринка, — брат издал смешок. — Он поставил меня перед фактом, что заявится сюда не один. Я-то понятия не имел ни о какой вечеринке.       — Да-да-да, — ехидно промурлыкал Норбан. — Это он так оправдывается, чтобы ему не досталось от Роули. Кстати, где она?       Эстера мгновенно отошла от окна, из которого и наблюдала за всем происходящим во дворе.       — Где-то на втором этаже.       — Пойду поздороваюсь, — сообщил Норбан, и до неё донёсся звук отворившейся внизу входной двери.       — Как там моя дорогая тётушка Цецилия? — снова раздался голос Абраксаса.       — Они приедут в конце месяца, так что заходите. Впрочем, мы скоро увидимся. Ты ещё в Министерстве?       — Куда мне деваться? Всё продвигаюсь в Департаменте магического правопорядка.       — Возьмёшь Наутиуса под своё крыло?       — Не выйдет, — цыкнул упомянутый; говорил он немного сдавленно. — Я стажируюсь в Администрацию Визенгамота.       — Ничего, когда-нибудь сработаемся, — рассмеялся Абраксас. — Будешь лоббировать мои законопроекты.       От их болтовни и смеха отвлёк стук в дверь. Норбан оказался довольно быстрым.       — Войдите.       На пороге возник широко улыбающийся однокурсник с воздушным букетом пионов.       — Норбан! — деланно удивлённо произнесла Эстера, якобы сейчас узнала о его приезде, и шагнула навстречу.       Они по-приятельски обнялись, и она забрала букет из его рук.       — Какой ты галантный, спасибо, — улыбнулась Эстера. — Твоей невесте очень повезло.       — Ты уже в курсе? — спросил он немного утомлённо и плюхнулся в кресло.       Она ухмыльнулась и сделала вид, что задумалась.       — Что там означают пионы? Я умирала от скуки на уроках флориографии… Но, кажется, это про весёлую жизнь и счастливую свадьбу… Бонни. — Как по щелчку пальцев в комнате образовался домой эльф в выстиранной наволочке. — Принеси вазу для цветов.       — Да, мисс, — домовик поклонился и исчез; прошло меньше тридцати секунд, как он появился вновь с китайской фарфоровой вазой, в которую был утрамбован букет, что теперь красовался на журнальном столике.       — Бонни, скоро нужно будет подавать ужин. Всё готово?       — Да, мисс, — пропищал эльф и после дозволения испарился с привычным щелчком.       — Очень красивые, — окинув нежно-розовые и пухлые бутоны довольным взглядом, Эстера опустилась в кресло напротив. — А про твою помолвку я знала уже на третьем курсе.       Норбан едва не раскашлялся.       — А что такого? — пожала плечами она. — Всё-таки мы породнимся…       — Позвольте, милочка! Даже я не знал на третьем курсе, что женюсь.       — Ну, подумаешь, дело-то привычное, — Эстера невесело улыбнулась. — Мы становимся последними, чьё мнение спрашивают в подобных вопросах.       — Мы? — скептически уточнил он. — Ты что, тоже?       — Да. С Аспидисом.       Об удивлении услышанному свидетельствовала лишь морщинка на высоком лбу.       — То есть… С самого рождения? — Получив утвердительный кивок, Норбан озадаченно почесал подбородок. — Но вы же… Не слишком ли близкородственная связь?       Эстера фыркнула.       — Кого это волнует? Главное, что амбициозные люди породнятся, приумножат состояние и оставят его внутри семьи.       Обычно пестрящий остро́тами Норбан с ответом почему-то не нашёлся.       — Брось, — отмахнулась она, не желая портить атмосферу. — Видит Салазар, если мы и поженимся, это будет фиктивным браком.       — Из-за Тома? — он спросил столь вкрадчиво — совсем ему не свойственно, — что стало смешно. Селвин и Блэк не врали о кишащих вокруг Эстеры слухах. Она и сама прекрасно знала, как* о ней говорили. Это и от Рыцарей не могло укрыться, но никто прежде вслух щепетильную тему не затрагивал.       — Да, из-за Тома, — Эстера едва сдержала улыбку, хотя ничего весёлого или радостного тут не находила. — Забавно правда, что один Аспидис не понимает, что происходит.       — Или попросту не хочет замечать?       — А, неважно. Всё это волнует меня в меньшей степени. Лучше скажи, по какому поводу вы решили собраться? И почему нет Тома?       На туалетном столике между ними образовались высокие стаканы с ледяным имбирным лимонадом, который Норбан с удовольствием отпил.       — Я не знаю, где он. Никто не знает. Он не в первый раз пропадает на каникулах, — поставив стакан обратно на стол, Норбан откинулся на спинку кресла и слегка поморщился. Очевидно, ему не нравилось быть не посвящённым в дела Тома. — Что касается повода, то он сейчас общается с твоим братом внизу.       — Малфой?       — Он самый. Один из первых, кто отправился служить на благо нашим идеям. Трёх лет ему хватило, чтобы кое-что разузнать.       — Пришёл поделиться информацией с вами?       Норбан кивнул, и она спросила следом:       — Вам ведь всем чётко обозначали, в какие департаменты лучше идти и к каким должностям стремиться?       Снова короткий кивок. Норбан сидел прямо, задрав тонкий нос с еле заметной горбинкой, и с интересом наблюдал за Эстерой.       — Тебя что-то беспокоит?       — Да, — после недолгого молчания ответила она. — На меня у него как будто нет планов, хотя я…       — Ничем не хуже нас, да, — передразнил её манеру важничать Норбан. — У него на всех есть планы.       — Да, — скривилась она, не утаивая раздражения, — и в его великие планы входит не просвещать непосредственных участников.       — Должно быть, это что-то грандиозное. Тебе не о чем беспокоиться, Эстера, уверяю.

***

      — Это просто надо видеть! — Абраксас восседал по левую руку от Аспидиса, устроившегося во главе стола.       Они были невероятно похожи цветом волос и глаз, но больше сходств между кузенами не наблюдалось.       Абраксас вышел несколько тучноватый и самую малость ниже ростом, а его привлекательность заключалась не в правильных и слегка женственных чертах лица, как у Аспидиса, а в некой внешней суровости, немного грубоватой, но, определённо, красящей мужчин.       — Старые кретины с деменцией и молодые нищие прихвостни, облизывающие их с ног на головы! — Голос Абраксаса был полон презрения, а светлые брови сошлись к переносице. — Признаться, я полагал, все преувеличивают проблему, но с самого первого дня службы понял, как ошибался. Это балаган. И в руках безмозглых скоморохов находится будущее Магической Британии!       — Тебе повезло, что не застал Гектора Фоули, — хохотнул Аспидис, проглотив кроваво-красный кусок ростбифа. — Вот он-то и был настоящим посмешищем: разъезжал по театрам и салонам, пока бушевала война. Насколько часто его роняли в детстве вниз головой, раз он не воспринял Гриндевальда всерьёз?       — Можно подумать, Спенсер-Мун чем-то лучше, — вклинился Эйвери, вовсю орудуя приборами.       — Да, он промагловское позорище, — равнодушно согласился Аспидис и промокнул уголки губ салфеткой. — Но отец находит в нём хотя бы толику здравого смысла.       — Солидарен, — поддержал Абраксас. — После кретина-Фоули, пустившего всё на самотёк и погрузившего Министерство в хаос, Леонарду пришлось этот беспорядок разгребать. Вдобавок магловская война хлопот прибавила.       — Пустая трата нашего времени и средств, — не уступал Эйвери. — Нельзя было вмешиваться в их войну, когда у нас проблем поважнее навалом. Их Ченчил сам должен справляться. Это магловские дела. Они нас не касаются.       — Черчилль, — насмешливо поправил Норбан, за что получил лишь презрительный взгляд. — Наути, ты порой очень узколобый.       — Заткнись, — отмахнулся тот. — Никто меня не переубедит в том, что делами маглов должны заниматься сами маглы.       — Реддл бы с тобой не согласился, — как бы между прочим заметила Эстера, давно уже перешедшая с ростбифа и печёных овощей на вино.       — Почему это?       — Потому что они не имеют права решать что-то важное без обсуждения с нами. Особенно в таких делах, как крупномасштабные войны, в результате которых можем пострадать и мы.       — Мы? От маглов? — Полные губы Эйвери тронула снисходительная улыбка. Он одарил Эстеру притворно ласковым взглядом, будто перед ним пускало слюни неразумное дитё.       Довольно оскорбительное отношение, но оно почти не трогало. Слишком часто им приходилось ссориться.       — Ты бы иногда слушал на собраниях и не позорился, — покачал головой Отан.       — Завались, Нотт, — огрызнулся Эйвери и перевёл взор обратно на Эстеру, сидевшую справа от Аспидиса. — Так как я могу пострадать от рук маглов, Роули?       — Очень просто, — флегматично сказала она. — Тебя сотрёт в порошок от их бомбы, если магловский премьер-министр сглупит и навлечёт на себя гнев вражеской страны. Это сумасбродство, которому подвержены почти все волшебники — не интересоваться магловскими делами. Японцы тоже не интересовались и игнорировали войну, в которой участвовала их страна. В результате чего Махотокоро была частично разрушена из-за авиаударов. Древнейшую школу не защитили антимагловские чары и щиты. Потому что бомбам без разницы, на кого или на что падать. А ведь они думали, что находятся в безопасности… Необитаемый остров с Маглоотводом!       — Всё так, — подтвердил Абраксас. — Пока мы придерживаемся унизительного Статута о Секретности, пока магловское глупое правительство не под нашим контролем, министры обязаны с ними встречаться и где-то помогать. И обвинять их в этом не имеет смысла.       — Нелепица, — пробормотал Эйвери, залпом опустошив свой бокал. — Вы слишком высокого о них мнения.       — Ну-у, — Юлиан поморщился, — даже у меня до сих пор в голове не укладывается, как эти существа способны создавать нечто настолько опасное.       — Потому мы и должны — нет, попросту обязаны — за ними наблюдать, жёсткой рукой направлять по нужному курсу. Совершенно точно говорю вам: они в буквальном смысле обезьяны с бомбами, — уже более дипломатично-нейтральным тоном сообщил Абраксас. — Разве не поэтому нам пришлось объединиться?       — Должен признать, удовольствия в этом мало, но ты прав. Таков наш долг.       — Ох, Юлли, — Норбан расплылся в плутоватой улыбке, — и за телегу галлеонов не поверю, что ты не найдёшь счастье в окончательном решении магловского вопроса.       Юлиан с вызовом вскинул брови.       — Счастье мне принесёт результат, а не сам процесс, Лестрейндж. Я не из извращенцев.       — В отличие от Наутиуса, — вверил Аспидис. — Он тот ещё пёс. Любо поглядеть, как он воспользуется ситуацией.       Обсуждения министерских дел после очередного тычка в гнилую натуру Эйвери сошли на нет, а когда были доедены десерты, все переместились в открытое вечерней прохладе патио.       Уже давно стемнело, но мощёный двор освещали парящие фонарики; на самой веранде эльфы заблаговременно накрыли небольшие столы с алкоголем и закусками, а вокруг них расставили мягкие плетёные кресла с подушками — всё для полного удобства гостей.       Эстера, слегка облокотившись о белоснежную колонну, стояла на ступеньках и равнодушно наблюдала за присутствующими.       Всё было кардинально отлично от вечеров с гриффиндорцами, оттого и навевало жутчайшую тоску.       Счёт выпитым бокалам уже не имело смысла вести, да и Эстера опьянела недостаточно, чтобы хоть немного развеселиться или расслабиться.       Периферийным зрением уловила движение сбоку; к ней подошёл Отан.       — Скучаешь?       — Есть такое, — кивнула она, сделав глоток.       Его вопрос в принципе не требовал ответа. Эстера знала, то был лишь предлог для чего-то иного. Любопытство, однако, её не распирало.       Отан, его слова, мнение, воззрения, сама личность — всё в равной степени не представляло никакого интереса, а потому и поддержание диалога казалось обременительным.       Тем не менее, уходить или хамить Эстера не намеревалась. Даже Эйвери не игнорировала — давил негласный закон гостеприимства, и пускай полноправной хозяйкой виллы Краучей она не являлась, родственная с ними связь обязывала держать лицо и не запираться в комнате — что, вне сомнений, понравилось бы ей куда больше прозябания со школьными товарищами.       — Как думаешь, это всё навсегда? — после долгой паузы наконец заговорил Отан.       Эстера невольно на него покосилась. Выглядел он и серьёзным, и бесстрастным, и невероятно вымотанным, а оттого и постаравшим лет на десять.       — А ты уже устал?       — Чувствую себя обречённым.       Жалость к ним двоим, воспринимавшим происходящее несколько иначе, исчезла с новым порывом тёплого ветра. Ничего хорошего она бы не принесла и, более того, могла развратить, ослабить и уничтожить.       — Ты не должен обсуждать такое ни со мной, ни с кем-либо ещё.       — Я знаю, ты никому не скажешь, — раздражающе самоуверенно заявил Отан, усмехнувшись. — Я заметил твоё выражение лица там, — он слегка поморщился, судя по всему, отгоняя воспоминания из Запретного леса. — Это не для тебя. Лучше бы ты и дальше держалась на расстоянии от Крауча и Реддла.       — Ты это и себе повторяешь каждый вечер перед зеркалом? — не без насмешки, подкреплённой злостью, осведомилась Эстера. Ей не нравилось, что его слова пробудили смятение, а потому не расшаркивалась. Чем раньше он отстанет со всякими глупостями, тем лучше им обоим. И неважно, что её посчитают грубой. — Нет смысла себя жалеть и сокрушаться о неверном выборе, если, конечно, ты не собираешься сломаться от того, что последует дальше.       Отан сглотнул и впервые посмотрел на Эстеру. На дне тёмных глаз без труда угадывалось беспокойство с примесью страха.       Внезапно Эстера ощутила волну искреннего отвращения, побудившее резко отвернуться от однокурсника. Её не волновало, заденет ли его подобное пренебрежение — собственный дискомфорт не располагал к соблюдению манер.       — Что последует дальше? — полушёпотом спросил Отан, напрочь игнорируя чужое нежелание беседовать, и придвинулся ближе.       — Я не провидица, — поморщилась Эстера. — Но, думаю, не обойдётся без зверств и крови. А мы все по колено в ней погрязнем. У тебя есть шанс уйти до начала учебного года. Потом, где бы ты ни был, тебя найдут. Так что делай выбор. Возможно, он последний в твоей жизни, Отан.       Не желая портить себе настроение и дальше, Эстера спустилась по ступеням на площадку и оставила его одного.

***

      Ночь продолжалась в том же спокойном неторопливом темпе. К политике и мироустройству уже никто не возвращался, и Эстере — во многом благодаря вину — удалось представить, что это просто посиделка старых приятелей.       Но принцы крови собрались здесь не сами по себе. Они добровольно и охотно сплотились вокруг мальчишки, за спиной которого не было ничего, кроме предполагаемой всеми связи с Салазаром Слизерином.       То, что Том владел парселтангом, знали она, Аспидис, Норбан и ещё человек пять. До прочих доходили слухи, но именно они делали Тома таким притягательным, скрывали образ за завесой тайн и загадок, пробуждая больший интерес.       Он занял грамотную позицию изначально — не пытался казаться тем, кем не являлся.       Не врал об исключительном происхождении и чистой крови, чем лишил всякого возможности уличить себя в обмане. Как не позволял другим узнать его получше. Ни разу не делился подробностями о жизни в приюте, хотя все понимали, что каждое лето, вплоть до совершеннолетия, Том непременно туда возвращался. И даже после того, как ему исполнилось семнадцать, его быт вне школы оставался непроглядной тайной.       Никто не мог утверждать, что знал его хорошо. А человеческий разум был склонен заполнять пробелы и приписывать действительному желаемое, опираясь лишь на опыт.       Этим грешила и Эстера.       Встреть она мальчика-сироту, что беспрерывно жаловался на кошмарный быт и тараканов в похлёбке, её бы сковала жалость, а затем и снисходительное презрение.       С малых лет Том умел выгодно себя подавать, но в среде таких же обездоленных сирот эти знания ему, наверное, не пригождались.       Вероятно, в приюте его репутация не была столь же безукоризненной, как в Хогвартсе, где имелся смысл стараться. Ни один из чистокровок не клюнул бы на запугивания и демонстрацию силы, которая отличала Тома от маглов и которой он определённо пользовался, чтобы на них воздействовать. Для холёных и изнеженных заботами волшебников требовался иной подход. Продуманный, неспешный и последовательный.       Том привлёк их внимание некой таинственностью: отсутствием громкой фамилии в совокупности со знанием змеиного языка, врождёнными аристократичными манерами, умом и хитростью. Многие, вроде Аспидиса, который не представлял, как правильно к нему подступиться в их встречу, гадали, кто он такой и почему здесь очутился.       Первое, на что были натасканы дети чистокровных при знакомстве с другим человеком — необходимость узнать о статусе. О статусе крови, о статусе семьи, о статусе в обществе. Чистокровный ли незнакомец? Если да, то всё проще — оставалось убедиться, не предатель ли крови. Если же нет, то насколько? Маглорождённых сразу списывали со счетов, но если полукровка… Из какой семьи чистокровный родитель? Чем известна семья и чем промышляет? Полукровие прощалось, если ходили слухи о большом хранилище в Гринготтсе и имелся знаменитый родственник или личные достижения.       Двадцать восемь фамилий знали все. Знали родословные друг друга. Знали, кто чем прославился или опозорился. Знали, у какого рода дела шли в гору, а у кого начинался упадок. Но помимо этого было множество семей, которые по ряду причин, в том числе и стратегических (или из личной выгоды), не включили в перечень благородных.       Существовали и те, что связали узы с иностранцами, и вопросов с их родословными возникало больше. Да и порой какой-нибудь род терялся в истории, а затем один из отпрысков неожиданно всплывал на поверхность.       Все присматривались к Тому, чтобы потом, когда поймут его статус окончательно, не ударить в грязь лицом. Это было сугубо слизеринской тактикой при столкновении с неизвестным: выжидать, оценивая, получишь ты выгоду или не стоит даже напрягаться.       И пока они приглядывались к нему, бездна вглядывалась в них самих.       Том успел заманить главные и наиболее значимые фигуры в свой ближайший круг. Довольно было и Аспидиса с Норбаном; их вниманием он завладел, не доехав до Хогвартса, а потому и репутацию среди однокурсников себе обеспечил. Но Абраксас стал его третьей и, пожалуй, главной победой.       Хотя Малфои и не стояли на первом месте в негласном списке наиболее богатых, имели чуть ли не королевскую репутацию. Помпезность и умение пускать пыль в лицо воздвигали их едва ли не на вершину Магического светского общества.       Напрямую никто не отчитывался о личном состоянии — слухи плодились сами, и Роули с Лестрейнджами заслуженно считались в народе богатейшими. Но Малфои были главными меценатами. Они яростнее прочих сражались на благотворительных аукционах, их первыми отмечали в списках приглашённых на важные празднества, мероприятия или заседания в Министерстве. И заполучить единственного наследника в покровители было жирной точкой, которой Том отметил и своё положение на факультете.       Всех, кто был старше или младше, волновал один вопрос: почему возле непонятного Реддла сплотились именитые фамилии? И они цепочкой, друг за другом, начали пытаться это узнавать, тем самым угождая в его грамотно расставленные сети.       Малфой же угодил в них, когда решил поинтересоваться, почему его кузен, Аспидис, водился с человеком без рода. Знакомство с единственным известным носителем Парселтанга, вдобавок не уступавшим ни в манерах, ни в уме, не оставили Абраксаса равнодушным. А идеи, которыми с ним позже поделились, окончательно расположили к Тому.       Все бахвальства чистокровных никак не соотносились с действительностью. Праздность, лень, гордыня — эти качества мешали всходу семян в светлых головах наследников крови, а плодородная почва и благоприятная среда, вопреки ожиданиям, развращали умы и личности.       И такие люди, как Абраксас Малфой, явственно видели это в своём окружении. От аристократов в них оставались одни манеры, напыщенность и состояние; но ни амбиций, ни чётко сформулированных планов на жизнь у золотой молодёжи не наблюдалось. Они просто существовали.       Всё даровалось по праву рождения. Шевелились лишь те, чьи дела ухудшались, или те, кто наследовал бремя главенства над родом, вроде того же Абраксаса.       Тому, кому всё подавалось на сверкающем блюдце, было скучно жить. И никакие обязанности главы семьи не могли в должной степени удовлетворить потребность в пересмотре идеалов, желание свернуть горы и перевернуть весь мир своими, безусловно, новаторскими и правильными идеями.       Необходимость творить и действовать сталкивалась с отсутствием чётко выраженных и продуманных планов. Абраксасу, как потомственному меценату, требовался человек, чьи помыслы и цели, полностью отражающие его картину мира, он мог бы курировать, продвигать и прославлять. И таким человеком, пускай он был младше и ниже статусом, для Абраксаса Малфоя стал юный Том Реддл.       Том каждому мог предложить то самое. А когда «завоевал» главные фигуры, прочие подтянулись по инерции.       Он обходил стороной только девушек. Со всеми был учтив и обаятелен, но не стремился пополнить ими коллекцию. Отчасти потому, что женщины мало что из себя представляли в его понимании, да и в понимании общества тоже. Ни одна из них не стала бы полноправной наследницей, не была бы вольна распоряжаться средствами и богатствами, которые отошли бы её братьям, другим родственникам мужского пола или же мужу.       И Эстера продолжала гадать: почему, вопреки закостенелым воззрениям Тома на роль женщин в Магическом мире, она стала неким исключением?       В этой компании, среди этих людей, невозможно было по-настоящему отвлечься и не думать о нём и его планах. Их лица, слова, жесты — всё напоминало о Томе.       Опять и опять накатывала злость на них, столь ведомых и глупых, а также на себя, ведь и она являлась их полноценной частью.       Том увлёк и её. Увлёк знаниями, силой и тайнами.       Зазывал встать к нему ближе, понять лучше, но что-то на задворках разума призывало бежать. Быстро и без оглядки. А Эстера упорно и намеренно игнорировала собственное предчувствие, раз за разом повторяя, что у неё нет и не было выхода.       Возможно, она полностью утратила себя, когда поддалась жадности? И уже не знала, чего хочет; не путает ли реальность с вымыслом; не просто ли оправдывает слабости и пороки, что вечно требовали нового и не давали спокойно спать.       Без Эриона рядом она не чувствовала себя любимой, а оттого ощущала душевную пустоту. Без Тома не доставало эмоций, и пустота становилась осязаемой.       Мир на летних каникулах поблек и замедлился.       Зависимость от перепадов температуры, что дарили эти двое, достигла пика. Эстера нуждалась в чём-то, что заставило бы её ожить, а алкоголь обострил потребность в общении, причём не в светском.       Все по-прежнему сидели на веранде и играли в Волшебный пикет. Абраксас и Норбан курили трубки Нестора, дым от которых был куда менее нежным и сладким, нежели от табака, что предпочитала Цецилия.       — Отан, это правда, что вы теперь сместите Флинтов на их поприще? — спросил Эйвери, хмуро пялясь на свои карты.       — Давно сместили, — пожал плечами тот, с непроницаемым лицом следя за вялотекущем ходом игры.       Абраксас недовольно цыкнул, а Норбану, наоборот, это показалось забавным.       — Ты бы не спрашивал о таких вещах в присутствии Абраксаса, старина.       — Это ещё почему? — осведомился Эйвери.       Норбан поднял удивлённые глаза на Абраксаса:       — Твой отец не пригласил Эйвери?       — Пригласил, — не без раздражения ответил тот.       — Если ты про юбилей мистера Малфоя, то я, само собой, получил приглашение, — подтвердил Эйвери, приосанившись. — Однако я буду на стажировке, а родители в отъезде. Они не смогут прийти. Но в чём дело? Что не так с Ноттом?       — Не с Ноттом, а с Флинтами, — поправил Норбан, упорно игнорируя сердитого Абраксаса, злить которого ему явно приносило удовольствие.       — Ладно, что не так с Флинтами?       — Всё, — фыркнул Абраксас, сбрасывая карты одновременно с Аспидисом, которому проиграл, и ушёл из-за стола в дом.       Эйвери, возмущённый тем, что ему ничего не объясняют, поджал губы.       — Я в очередной раз поражён твоей неосведомлённостью, — язвительно заметил Юлиан, подливая в бокал игристое вино. — Я думал, эту новость обсудила каждая завистливая школьница и домохозяйка.       — А я, по-твоему, что, школьница или домохозяйка? — огрызнулся Эйвери, разозлившийся пуще из-за раздавшихся смешков.       — Твоя правда, — вздохнул Отан. — Флинты по самое горло сели в лужу из-за проваленных проектов. Им больше не доверяют. Мне грех жаловаться — отец в восторге, потому что Министерство теперь отдаёт все заказы нам, а вот Абраксасу и мистеру Малфою придётся с этим разбираться. Так что, возможно, мы скоро станем конкурентами.       — Да-да, ты всё правильно понял, дружище, — Норбан похлопал Эйвери по плечу. — Не знаю, правда, как ты не заметил возбуждения и придыханий Теи за последние года, но две эти славные семьи породнятся и скрепят союз узами брака, о чём, прошу прощения за раскрытую, но известную всем тайну, будет объявлено на юбилее у мистера Малфоя.       — О как, — хмыкнул Эйвери, задумавшись. — Что же, мои поздравления счастливцу.       — Скорее, счастливице, — хихикнул Норбан и хитро переглянулся с Отаном.       — А говорят, что женщины любят сплетни, — обронила Эстера, утомившись от их разговоров. — Вы весь день только и делаете, что обсуждаете других.       — И ни капельки этого не стыдимся, — расплылся в улыбке Норбан.       — Я и не сомневалась, что это чувство тебе несвойственно.       — Ты мне льстишь! — Он деланно смущённо опустил глаза в пол, а секундой позже недовольно ойкнул, когда его толкнул Эйвери, поидвинувшись ближе к столу.       — Ну, а о чём ты предлагаешь нам поговорить, Роули? — в унизительной снисходительной манере спросил он, подливая себе алкоголь. Щёки его заметно порозовели, а короткие волосы растрепались на макушке и теперь стояли торчком.       — М, не знаю… — задумчиво протянула она, отставив бокал в сторону, и сцепила пальцы на коленке. — Что насчёт нас самих?       — Это довольно рискованно, — рассмеялся Аспидис. — Розье не остановить, если дать ему говорить о себе.       Юлиан состроил гримасу, никак более не удосужившись обелить свою честь.       — Давай всё же конкретнее, подруга, — потребовал Эйвери с просачивающимся суетливостью; ему нетерпелось разузнать, к чему клонила Эстера. Именно поэтому с ответом она не спешила.       — Ну… я предлагаю сыграть в игру.       — В какую? — на этот раз поинтересовался Юлиан.       — Очень простую, но крайне занимательную, — Эстера загадочно улыбнулась и через плечо обернулась на Абраксаса, который уже возвращался. — Ты тоже присоединяйся.       Он подошёл к столу и с вежливым любопытством слегка склонил голову на бок.       — К чему присоединяться?       — К игре. Называется «ЧБП».       — «ЧБП»? — Между тёмных бровей Отана запала мелкая морщинка. — Что это значит?       — «Час безнаказанной правды», — пояснила Эстера. — Каждый запишет по интересующему его вопросу, а ведущий рядом поставит наши имена. Затем ему в случайном порядке откроются заданные вопросы, обращённые к тому или иному участнику. Ответы тоже дадим на пергаментах. Это будет анонимно.       По её зову явился Бонни; у него наготове уже были специальные перья и пергаменты.       — А у тебя всё схвачено, — одобрительно кивнул Норбан, сделал глоток и придвинулся за стол, карты с которого, как и лишнее, исчезли.       Идея ему пришлась по вкусу, а вот Юлиан и Отан колебались, явно раздумывая о целесообразности вступать в опасную игру.       — Ну, не знаю… — Абраксас энтузиазма не разделял, но и категоричного отказа не дал — а это о многом говорило.       — Брось, — Аспидис подмигнул кузену, — думаю, будет весело. Когда мы ещё так удачно соберёмся? Здесь все свои.       Тяжело вздохнув, но не став спорить, Абраксас послушно вскинул ладони.       Теперь очередь сомневаться подошла к Эйвери. Он то и дело подозрительно посматривал на Эстеру, словно она готовила заговор конкретно против него.       — Кто будет ведущим? — осведомился он, всем своим существом демонстрируя, что её кандидатуру не примет.       — Могу я, — тотчас же отозвалась Эстера, не отказав себе в удовольствии понервировать олуха.       — Позволю грубость не уступать на этот раз даме, — Абраксас заметно оживился, отыскав для себя оптимальный вариант. — Я буду ведущим, если, конечно, никто не возражает.       — Пожалуйста, — кивнула Эстера, изначально на эту роль не рассчитывавшая, и протянула ему пергамент с пером. Эйвери и Юлиан тоже немного расслабились. — Каждый должен написать по вопросу, которые Абраксас будет нам задавать. Пергамент зачарован, а потому вы не сможете видеть, что было написано до вас. Точно так же с ответами. Почерк изменится, и определить, кто какой ответ дал, не выйдет. Всё зачитает ведущий.       — Понятно. — Абраксас с интересом оглядел перо и свиток.       Эстера лишний раз мысленно поблагодарила Лаэрта Макмиллана, который не прекращал выдумывать безумные вещицы. Правда, эта его разработка была рассчитана на анонимные послания, а под конкретную цель пергаменты и перья подкорректировала уже Эстера. Самую малость.       Аспидис с Норбаном заговорщицки переглянулись и придвинулись ближе к столу. Свиток пошёл по кругу, куда в тайне от чужих глаз записывались вопросы, после чего вернулся в руки Абраксаса.       — Итак, у каждого из вас есть собственный пергамент, — объявил он. — Запишите на них, это касается и тебя, Розье, — кивнул он заметно напрягшемуся Юлиану, — свои ответы. Не обязательно короткие или льстивые. Всё, как и сказала Эстера, анонимно, — губы Абраксаса тронула улыбка. — Так что дайте волю истинным чувствам. Итак, сам вопрос: «Что человек, в нашем случае Юлиан, в себе, в других, а также в окружающем мире ненавидит сильнее всего?»       Они с увлечением принялись писать, между тем тщетно пытаясь заглянуть соседу через плечо — специальные чары тут же поглощали написанное, и ничего прочитать не получалось. Когда спустя минут пять Абраксас убедился, что все закончили, взмахнул палочкой, и пергаменты оказались у него в руках. Он прочистил горло и прошёлся беглым взглядом по тексту.       — Первый ответ от таинственной, но весьма зоркой особы, — резюмировал он. — «Юлиан Розье больше всего на свете ненавидит свою родинку на скуле, под правым глазом. Да-да, представьте, такая у него имеется, и вы могли её заприметить, если, достаточно внимательны и искусны, чтобы обнаружить Маскирующие чары. Лично я считаю, она довольно мила, но Юлиан думает иначе. Он обожает себя и своё лицо, но презирает эту родинку, поскольку та, как он полагает, делает его утончённый образ не таким уж утончённым. Ненависть к несчастной родинке занимает все его мысли и чувства, а потому, смею полагать, на ненависть ко всему прочему у него не хватает ресурсов».       Юлиан вспыхнул под смех парней и невольно потянулся пальцами к месту, где был замаскирован постыдный «изъян». Его растерянность заставила и Эстеру, и Абраксаса улыбнуться.       — Ты ещё отыграешь, Юлли, — хлопнул его по плечу Отан.       — Уверен, это писал Лестрейндж, — злобно прошипел тот, покосившись в сторону гогочущего Норбана.       — Прошу, господа, — ведущий вновь обратил на себя внимание. — Переходим к следующему, не менее пронзительному ответу: «Розье ненавидит Дамиана Мальсибера. Его корёжило от того, что Мальсибер в пылу страсти бросался на еду, порой облизывая свои толстые, похожие на сардельки, пальцы с мерзким причмокиванием. Отмечу, что от манер Мальсибера ненависть и презрение к жирной свинье зародились не только в сердце Розье, но и у многих из нас. Однако Мальсибер взял себя в руки и поумерил аппетиты, заслужив всеобщее уважение и отпущение грехов. Вот правда Розье, истинный ценитель прекрасного, не прощает уродств и недостатков, и навсегда запечатал образ обжирающегося и столь ненавистного ему поныне Мальсибера в своей памяти».       — Я его не ненавижу, — Юлиан придал голосу несвойственную себе непосредственность. — Конечно, поначалу меня это бесило. Да и кого не бесят посторонние звуки за столом?! Но у нас с ним нормальные отношения…       Никто не удосужился изобразить, что поверил нелепому оправданию.       — Ещё один крайне наблюдательный аноним пишет: «В Розье сочетаются педантичность и склонность соблюдать предписанные правила и обрядности с удивительной кропотливостью и усердием, а потому он ненавидит и презирает всех, кто не способен с таким же маниакальным рвением исполнять любые, даже рутинные дела».       Юлиан лишь надменно хмыкнул, не посчитав, что написанное чем-то оскорбляет или принижает его. Он никогда не чурался собственной дотошности.       — «Розье ненавидит хашбрауны, ведь от них губы непременно в жиру, но в то же время обожает их вкус. Эта борьба с самим собой поистине увлекательна. Много завтраков я наслаждался занимательными сценами, когда он, глядя на хрустящие румяные картофельные оладьи, чуть ли не пускал слюни, однако неизменно одёргивал себя, не позволяя поддаться соблазну, и лёгкая печаль отражалась в его голубых глазах, а лицо приобретало мученическое, но крайне гордое собой выражение». — Абраксас дождался, пока все насмеются, и, игнорируя слегка покрасневшего и возмущённого Юлиана, продолжил: — Далее, последний, довольно высокопарный ответ: «В меньшей степени меня интересуют такие чувства, как ненависть и презрение. Не лучше ли думать о любви, не лучше ли искать её, именно её, — а не ненависть! — в других людях?»       — Кто же эта столь романтичная особа?! — присвистнул сильно развеселившийся Аспидис.       В попытках угадать, автора того или иного мнения, Эстера украдкой косилась на немногих присутствующих, пускай и знала о напрасности затеи. Все писали намеренно отлично от своего привычного стиля изъяснения, и вычислить реального сочинителя было невозможно.       — А вот что ответил сам Юлиан на заданный вопрос: «Больше всего я ненавижу грязнокровок и тот факт, что мы дышим с ними одним воздухом». Коротко и по делу, — усмехнулся Абраксас. — Итак, полагаю, про мистера Розье мы узнали достаточно. Перейдём к следующему… «Наутиус Эйвери, и какие у него слабые и сильные стороны?»       Снова раздался скрип остро заточенных перьев по поверхности возвращённых бумаг, и на некоторое время присутствующие на веранде затихли.       — Посмотрим… — Когда они закончили и все свитки оказались в руках Абраксаса, его бледное лицо оживилось. Наутиус чуть нервно сглотнул, а потому поспешил купировать взволнованность алкоголем и с напускным равнодушием продолжил потягивать вино. — «Определённо, его длинный язык способен творить чудеса: он заболтает старика завхоза, отвлечёт самого въедливого преподавателя и в споре войдёт во вкус так, что оппоненту невольно сделается плохо — он устанет и сложит оружие. Особенно если не привык к занудству. В своём роде Эйвери — энергетический вампир, что может быть как его плюсом, так и минусом, в зависимости от ситуации. И несмотря на то, что Натиус по природе довольно агрессивный в отстаивании своего мнения, он, если этого добиться знаниями или авторитетом, станет самым верным и преданным человеком. Не знаю как вы, а я бы не хотел заслужить его признания — он ведь потом не отлипнет. Спросите у Тома».       — Точнее не скажешь.       — Уж не себе ли ты отдаёшь честь, Отан? — полюбопытствовал Эйвери, на что тот, улыбаясь, лишь пожал плечами.       — С нетерпением будем ждать, когда ему предоставится шанс продемонстрировать свою преданность, — промурлыкал Норбан и отпил из бокала в его честь.       — «Слабость Эйвери в его желании красоваться, но я убеждён, что об этом напишет и кто-то помимо меня. Посему отмечу: он известный распутник. Возможно, эта информация не для дамских ушек, и я глубочайше прошу прощения у мисс Роули, но упомянутому молодому человеку определённо стоит быть осторожнее в выборе партнёрши, пускай даже на короткую ночь. Не первый год ходят слухи о его связях с девушками сомнительного происхождения. Что неудивительно, ведь ни одна другая, чистокровная и уважающая себя и семью, не позволила бы обесчестить себя до свадьбы. Что касается сильных сторон, смею полагать, в делах интимного характера у этого бойкого юноши всё в порядке».       Абраксас вскинул брови, а затем медленно отвёл взгляд от пергамента и выжидательно посмотрел на Эйвери. Тот скривил губы:       — Всё правильно. Чистокровные и благовоспитанные женщины не станут вступать в близость до свадьбы, но разве к мужчинам это относится? — Он сально ухмыльнулся, распрямляя плечи. — Не ждать же нам годами, а то и десятилетиями, пока мы не женимся?       — Это омерзительно, Наутиус, — Юлиан чуть поморщил нос. — Я уж лучше бы умер девственным, чем связался с грязнокровкой.       — В самом деле, — вдруг вклинился Аспидис, — разве мало чистокровных блудниц? Ладно ещё полукровки, но грязнокровки или маглы… Это всё равно, что спариваться со свиньёй.       — Меня от вас тошнит, — процедила Эстера, не желавшая слушать о похабстве Эйвери.       — Вынужден согласиться, — кивнул Абраксас. — Обсуждать такое в присутствии девушки… Далеко ли вы ушли от этих неблаговоспитанных?       — Брось, Малфой! — Эйвери с вызовом посмотрел несогласных. — Роули не маленькая, она одна из нас. Так почему мы должны её стесняться? Уверен, и до неё доходили слухи о похождениях… И не только моих. Давайте честнее, друзья! К мужчинам не относятся требования, касающиеся женщин. Мы можем позволить себе чуть больше и не будем осуждены по одной простой причине: мужчина — это охотник, хищник, коллекционер. Ему природой, словно льву, заложено завоевать как можно больше самок, в то время как они могут — и должны! — вынашивать лишь от единственного. Чем больше наследников твоей крови — тем лучше.       У Эстеры свело скулы от раздражения, и она, таки не удержавшись, закатила глаза. Разумеется, проигнорировать это Эйвери не мог.       — Что-то хочешь сказать, Роули? — вскинулся он.       — Если ты приводишь в пример животный мир, то почему так избирательно, Эйвери? — с откровенной неприязнью начала Эстера. — Давай опустим твою первоначальную ошибку, где ты из человека делаешь животное, подчиняющееся своим инстинктам. Забудем, что аналогия — не аргумент, и возьмём в пример гиен, зубров, косаток или слонов? Тебе ведь так легче будет воспринимать информацию, не правда ли? Ну вот, устройство социального взаимодействия этих животных отличное от приведённого тобой, но даже без матриархата у большинства видов половой отбор производят самки. Они выбирают самца. И в данном случае тебе нечем гордиться, если единицы из них посчитали, что ты вполне приемлемый — по некоторым критериям — для них партнёр. Тебя выбирают и оценивают точно так же, как это делаешь ты. Поэтому блудницами и распутницами оказываются не одни девушки, но и ты сам. И защита вроде «это моя природа — оставить как можно больше потомков», — Эстера чуть повысила голос, передразнивая его, — не работает, потому что я не вижу бегающих вокруг тебя сынишек и дочурок. А омерзительным является не то, что ты поднял эту тему, а твоё лицемерие, Эйвери.       — Моё лицемерие? — От гнева у него красными пятнами пошла шея. — Оно не моё, Роули. Это просто данность. Наша реальность, с которой, похоже, тебе тяжело смириться. Не знаю, кто эти заморочки вбил в твою прелестную голову, но намерения у него явно были недобрые. Женщины не должны зацикливаться на таких вещах. И уж не женщинам говорить, что для мужчины есть распутство.       — Разве минуту назад ты сам не сказал, что я одна из вас, подразумевая, что мы равны? — в ответ ощерилась она. — Что наши аргументы и взгляды одинаково весомы и зависят не от половой принадлежности, а от того, чем эти аргументы подкреплены?! Уверена, фундамента в моих словах всяко больше, чем в твоих неумелых попытках оправдать себя.       — Мне незачем себя оправдывать, Роули, — злобно произнёс Эйвери, сузив глаза. — Я не стесняюсь того, что сплю с женщинами. И мне абсолютно плевать, какое у них происхождение, потому что они выполняют для меня лишь одну функцию. Полагаешь, после того, как мы всё наладим в стране и мире, маглы и грязнокровки исчезнут? Пха! Они будут делать то единственное, на что годится почти любая женщина, если у неё нет дефектов или уродств — они будут ублажать нас, мужчин. А для женщин по-прежнему останется позорна связь, пусть и кратковременная, с магловскими выродками и прочими нечистыми ублюдками. И ты ничего с этим не сделаешь, даже если тебя возмущает это до глубины души, дорогая! Потому что так принято в обществе. Причём в любом, Роули. Да, и у маглов. Рабовладельцы насиловали цветных рабынь, и никого не удивляли мулаты, рождённые ими, но если белая женщина рожала от чёрного или индейца… это был позор для неё, её семьи, её города!       — Смотрю, такие подробности магловской истории тебя волнуют куда больше, чем военные события недавних лет, Эйвери, — прошипела Эстера, до скрипа сжимая бокал в руке. — Очень показательно.       У него дёрнулся глаз, и он готов был уже кинуться в ответную атаку, но его остановил Абраксас:       — Ваши словесные баталии весьма увлекательны, но вынужден прервать эту, бесспорно, важную дискуссию, иначе мы забредём не в те степи… Предлагаю продолжить игру.       — Ты что творишь! — возмутился Норбан. — На самом интересном месте! Извольте, я хочу дослушать.       Абраксас безжалостно проигнорировал роптания и развернул следующий пергамент:       — «Слабость Наутиуса в том, что он не переносит одиночества. Для него непостижимой пыткой оказывается даже день, проведённый наедине с собой, поэтому он так отчаянно нуждается в компании — не хочет оказаться один на один со своими мыслями. Не знаю, чем уж он настолько обременён, но советую ему разобраться с проблемой. Это тот случай, когда пожилая дама воскликнет: «Он связался с плохой компанией!» — и будет бесконечно права. А теперь я потешу эго нашего друга несколькими комментариями. Во-первых, Эйвери прекрасен в своей самобытности. Он не стремится понравиться всем и каждому и не замечен мною в намеренном лицемерии. Во-вторых, он крепок телом и духом. Едва ли что-то способно выбить его из колеи, ведь он довольно толстокож. Ну и, в-третьих, он попросту забавный малый».       Эйвери обнажил зубы в улыбке.       — Весьма признателен этому любезному анониму. Но про «плохую компанию» воскликнет не пожилая дама, а брюзга-Розье, которому не нравится, что он через два рукопожатия контактировал с грязнокровными девицами.       — «И буду бесконечно прав», — напомнил ему Юлиан, не изменившись в лице.       Эйвери махнул на него рукой и снова повернулся к ведущему.       — Идём дальше… «Хотя Наутиус на тренировках показывал не самые впечатляющие результаты, он несомненно к бою предрасположен. У него имеется и скорость реакции, и сила, и ловкость, однако магические дуэли его совершенно не занимают. Уверен, прояви он желание, то стал бы первым в этом деле, но куда больше нашего друга интересуют традиционные поединки на кулаках или на ножах. У Эйвери страсть к холодному оружию, и, смею заверить, он управляется практически со всеми его разновидностями как профессионал. И всё-таки, выказывая полное уважение маленькому хобби, подобное пренебрежение к магии может сыграть злую шутку». — Абраксас вскинул глаза: — И впрямь, чем тебя заинтересовали магловские ножики?       — Это и есть настоящее искусство, — самодовольно изрёк Эйвери. — Риска в нём явно больше, чем в махании палочками. Управиться с ними может тринадцатилетка, любой жирдяй или же дохляк. А вот для умения обращаться с холодным оружием нужна и сила духа, и физическая подготовка.       — Спорное утверждение, — буркнул Юлиан. — Магия требует предельной концентрации, и кроме того, её области применения безграничны.       — Я могу сказать то же самое, — невозмутимо парировал Эйвери. — Если не будешь собран, легко пропустишь удар в печень.       — Ага, а вдобавок ножами можно резать еду, — изголялся Аспидис. — Одним видом разделывать мясо, вторым — рыбу. И хлеб другим! Чем тебе не широта области применения? Ещё маглы используют ножи в скульптуре, резьбе по дереву, даже в целительстве. Достойная конкуренция этому, — он приподнял рубашку, продемонстрировав кобуру с палочкой, что была прикреплена к ремню.       — В целительстве? Серьёзно? — Юлиан в изумлении вытянул лицо. — Варварство…       — Это не совсем ножи, — вклинился Отан. — Если точнее, то скальпели или ланцеты…       — Сути не меняет, — отмахнулся Юлиан. — Как можно резать, когда собираешься лечить?!       — Вероятно, это дико, — согласился Эйвери, которого их пренебрежение не задело. — Но зато как эффектно работает гильотина, ятаган или баселард… — Он прикрыл веки и мечтательно улыбнулся, словно ясно представлял их перед собой и наслаждался фантазией. — Потухшие глаза от зелёной вспышки едва ли будут запоминаться после третьего раза… А вот грамотно поставленные удары, брызги крови…       — Ты садист, — неодобрительно покачал головой Абраксас.       — Это не так, — спокойно ответил Эйвери. — Я просто нахожу прекрасное во всём…       — Мерлин… — Отан устало откинулся на спинку кресла. — Давайте продолжим.       Абраксас кивнул и развернул другой пергамент:       — «Сильная сторона Эйвери в слепоте, которая мешает увидеть ему суть вещей. Слабая же заключается в том, что он недостаточно глуп или невежественен, а потому рано или поздно прозреет. Сомневаюсь, что ему понравится увиденное, ведь он поймёт, что всё это время жил напрасно, жил бездарно, жил во лжи».       — Какая претенциозная чепуха, — едко улыбнулся Эйвери, посмотрев при этом на Эстеру.       Не иначе как чудом она сохранила самообладание и не скорчила гримасу — и всё, чтобы не спровоцировать идиота на очередной глупый спор.       — Сам Наутиус про себя написал: «Я явственно вижу свои недостатки и достоинства, а оттого смело взираю в лицо критикам и недругам — уколоть или задеть меня не может никто, ведь я себя знаю лучше, а следовательно, остальные передо мной безоружны».       Издевательский смех Эйвери предпочёл пропустить мимо ушей: наслаждался данной самому себе характеристикой, ничего общего, по мнению Эстеры, не имеющей с действительностью.       — Ну, господа и леди, — Абраксас снова открыл пергамент, — следующий вопрос касается Нотта: «Как вы считаете, о чём он мечтает?»       Порой Эстера ощущала на себе чужой взгляд. Роль ведущего, несомненно, имела и недостатки. Абраксасу было нечем заняться и он оценивающе наблюдал за игроками, пока потягивал огневиски. Верно, пытался угадать, кто пишет дольше, и сопоставить с длиной самого текста, но все предусмотрительно заканчивали в один момент, а если и писали мало, то этого не показывали — изображали бурную деятельность до победного.       Наконец, шесть пергаментов вновь оказались в его руках, и молодые люди замерли в предвкушении.       — «Отан Нотт мечтает не повторить судьбу своего уважаемого прадеда, Кантанкеруса, прославившегося не только составлением скандального Справочника чистокровных, но и недугами. Не понаслышке знаю, что колдун был наисквернейшим скрягой, злыднем и просто старым маразматиком, под конец жизни сошедшим с ума. Вынужден отметить, у Ноттов прослеживаются вспышки душевных недугов через каждые четыре-пять поколений. Искренне понимаю и сочувствую моему дорогому другу, но должен предупредить, что раннее пристрастие к Огденскому вряд ли облегчит течение грядущей болезни». — Абраксас в привычной для себя манере изогнул бровь и, якобы в ожидании чьих-то оправданий, одарил присутствующих осуждающих взглядом. — Кантанкерус Нотт был великим человеком.       — Едва ли аноним это отрицает, — пожал плечами Эйвери, играясь с тонкой ножкой бокала.       — И едва ли анониму когда-нибудь хватит смелости сказать мне всё написанное в лицо, — Отан положил ладонь на шею и, разминаясь, повёл ею в разные стороны. Позвонки неприятно хрустнули.       — Не будем забывать, что для этого игра и придумана, — примирительно заключил Норбан.       — Чтобы посеять среди нас подозрения и раздор? Как… — Юлиан задумался, — мило.       Эстера улыбнулась.       — Так это твой хитрый план, Роули? — сощурился Эйвери, закатывая рукава рубашки до самых локтей. — Хочешь нас рассорить?       Она притворно ахнула.       — Что за глупости! Мы ведь связаны чем-то бóльшим, нежели просто дружба… Разве нас можно рассорить подобной ерундой, когда объединяет нас…       — Великая идея, — живо закончил за неё Норбан.       — Верно, — кивнула она. — Или ты, Эйвери, считаешь иначе?       — Оставь это, я тебе не верю, — он отвернулся от неё с показательной важностью и обратился к Абраксасу: — Продолжим.       — Так… — он раскрыл второй пергамент. — «Отан мечтает о великом. Хочет покорять вершины и менять судьбы, но былая скромность не отпускает. Он тут же одёргивает себя, и в нём просыпаются сомнения. Не бойся, Нотт. Будь деятельным — и только тогда ты обретёшь уверенность в правильности своих действий». Что ж, весьма поучительное наставление…       Скучающий Отан жестом попросил перейти к новой записке.       — «Ставлю тысячу галлеонов, Нотт по ночам спит и видит, как бы соблазнить мисс Селвин. Если в его эротических снах не эта рыжая ведьма с дьявольскими глазами, то Нотт будет официально признан гомосексуалистом. Иначе как объяснить его полное равнодушие к противоположному полу?»       — Право, Эйвери, не все же думают половым членом, — рассмеялся Норбан. — Какое кому дело до чужих эротических фантазий?       Эйвери слегка побагровел и скривился:       — Не знаю, о чём ты!       — Зато я знаю, — криво улыбнулся Отан. — Кое-кого грубо отшила Селвин, и обиженный горе любовник решил, что раз мы с ней мирно сосуществовали, выполняя проектную работу, то я ею заинтересован. Такое ребячество… После того, как прошлись по Эйвери и Розье, я ожидал чего-то… Ну, не знаю. Посильнее, что ли? Это никуда не годится… — он задержался разочарованным взглядом на пергаменте в руках Абраксаса и вернулся к стакану с огневиски.       — Ну, надеюсь, следующая записка тебя удовлетворит, Отан, — ответил тот и еле заметно приподнял уголки губ. — «Больше всего на свете он хочет не уподобиться некоторым присутствующим и отсутствующим здесь личностям, участвующим во внутреннем факультетском конкурсе под названием «Кто изящнее повиляет задом перед Реддлом». Чужие потуги усластить нашего уважаемого друга вызывают в нём отвращение. В том числе и к себе, что крайне забавно, ведь сам Нотт отпляшет что угодно, коли на то будет воля Реддла. Отпляшет, а потом продолжит себя презирать и заливать печаль любимым горячительным напитком».       Норбан по-кошачьи хитро прищурился, подался вперёд, и сцепил на столе длинные пальцы.       — Что на это скажешь, Отти? — хохотнул Эйвери, развалившийся на стуле так, будто намеревался прямо на нём и уснуть.       — Разве правила игры подразумевают обязательство комментировать чужие и не всегда здоровые инсинуации? — спокойно осведомился Отан, сделав пару глотков.       Его лицо было бесстрастным, а именно это Эстера и посчитала подозрительным. Когда речь зашла о чём-то, что его не волновало, как в случае с предполагаемым влечением к Селвин, Отан не чурался демонстрировать эмоций, а сейчас их отключил вовсе…       Абраксас продолжил:       — «Глубоко убеждён, что малыш Нотт — потерянная и одинокая душа — на самом деле мечтает о большой и сильной любви. Он с тоской в глазах смотрит на всевозможные счастливые парочки, что тайно обжимаются в углах школы, и томно вздыхает. Но ещё никому не удалось тронуть его сердца, и как бы он ни пытался приглядываться, влюбляться или заигрывать, всё ему кажется не тем. По той же причине Нотт хранит себя для одной и единственной, а беспорядочные гуляния его товарищей вызывают в нём раздражение и самую малость зависти, ведь себе он подобные увеселения запретил. Именно поэтому он и топит горечь одиночества в алкоголе, что дарит ему необходимую крупицу теплоты и радости. Грустно за этим наблюдать, друзья. От всей своей широкой души я желаю малышу Нотту встретить ту, что разбавит его будни яркими красками и вдохнёт в него жизнь, иначе он сопьётся раньше, чем вылезет первый седой волос, клянусь бородой Мерлина!» — брови Абраксаса изогнулись. — Уже в который раз упоминают твоё пристрастие к выпивке. Это правда, Отан? У тебя проблемы с алкоголем?       — У меня нет с ним проблем, — усмехнулся тот. — Мы давние друзья и любовники. Твоё здоровье, Абраксас, — в подтверждение своим словам Отан отсалютовал в его честь и разом опустошил стакан.       — Ну и ну, — хмыкнул Аспидис. — Среди нас и вправду затесался поэт, вглядывающийся в сердца.       — «Иногда мне кажется, что Нотт не умеет мечтать. Это, разумеется, не так, но в нём сосуществует лёгкая меланхоличность и вера в судьбу одновременно с нежеланием плыть по течению. Посему я склонен считать, что он жаждет определиться: поддаться фатализму и повиноваться воле обстоятельств, или же окончательно взбунтоваться и стать творцом самому себе. Что бы он для себя ни выбрал, я уверен, он поступит правильно, согласно своему искреннему желанию».       Губы Отана расползлись в улыбке, и он подлил себе в стакан огневиски.       — Теперь выпьешь за здоровье этого проницательного анонима? — поинтересовался Абраксас, на что Отан загадочно усмехнулся и сделал глоток, а ведущий вернулся к пергаментам. — Не самый красноречивый, но определённо… кхм, достойный внимания ответ: «Нотт мечтает оказаться в интимной обстановке с Гойлом. Его возбуждают широкие плечи Альмаута и его массивная челюсть».       Кашель поперхнувшегося виски Отана заглушил общий гогот и свист Эйвери.       — Какая неожиданность, — выдавил Аспидис, едва хохот стих. — Теперь становятся понятны предыдущие замечания о твоём одиночестве…       Не прекращая смеяться, Отан выпрямился и утёр рот тыльной стороной ладони. Щёки его раскраснелись, волосы растрепались от ветра, и Эстера впервые увидела в нём нечто лёгкое и настоящее.       — Перейдём к ответу Нотта, — дождавшись, пока все стихнут, оповестил Абраксас; на его лице от этой шутки не дрогнул ни один мускул. — «После само собой разумеющихся вещей, вроде отмены Статута или разрешения практиковать все области магии, я хочу узаконить и использование магловских изобретений». Как-то скромно.       — И мерзко, — добавил Юлиан.       — Странно, что тебе не мерзко несколько раз в год кататься на экспрессе до школы, — невозмутимо возразил Отан. — Нельзя отрицать изобретательности маглов. Они же должны были чем-то компенсировать свою неполноценность и, стоит отметить, вышло у них неплохо.       — Надо же, — Норбан потёр подбородок. — Не догадывался, что тебя такое интересует.       — Получается, не зря Эстера затеяла игру. Вот сколько нового мы друг о друге узнали, — улыбнулся Отан.       Маска его вернулась.       — Приступаем к Краучу? — После утвердительных кивков Абраксас развернул свиток и зачитал: — «Чего он боится больше всего на свете?»       Перья вновь заскрипели по пергаментам, что по истечению времени очутились в руках ведущего.       — «Крауч боится проснуться однажды утром и не обнаружить в этом мире Реддла. Уверен, он тотчас же покончит с собой, поскольку всякий смысл его существования потеряется безвозвратно». — Молодые люди одобрительно загалдели. — Далее: «Он боялся бы каблука Роули, если бы Реддл не опередил её, загнав под свой. Крауч под ним более чем счастлив, впрочем, как и Лестрейндж. И страх теперь у них один — как бы Реддла не разочаровать и не потерять свои обжитые под его туфлями места…»       Возмущённый взгляд Аспидиса не помешал рассмеяться ни Эстере, ни, тем более, остальным. А Норбан и вовсе неудовольствия не продемонстрировал, наверняка посчитав и это весьма забавным.       Пожалуй, именно до него и хотелось скорее добраться. Узнать и послушать, что про Норбана скажут другие, однако его очередь не приходила.       — «Каким бы смешным это ни было, Аспидис, как и его сестра, до ужаса боится насекомых. В жизни не забуду их пронзительного визга, когда на уроке по уходу за тварями Розье уронил им на ноги ящик с флоббер-червями. Не знаю, что за травму они получили в детстве, но оба заметно напрягаются даже когда мимо пролетает бабочка». — Абраксас отклонился корпусом назад, будто собирался внимательнее изучить нечто нелепое по своей сути. — Серьёзно? Бабочки?       — Они мерзкие, — одновременно воскликнули Эстера и Аспидис, игнорируя глумливые взгляды остальных.       — Они прекрасны, — не согласился Юлиан.       — Это буквально летающие волосатые гусеницы, — сказал Аспидис, морща нос, а Эстера в поддержку закивала. — Меня не проведёшь двумя разукрашенными лепесточками, понятно? На зрения я не жалуюсь и вижу, что крепятся эти крылья на обычное мерзкое насекомое. А если уж вы фанаты бабочек, то и мотыльков извольте любить. Чем же они хуже?       Эйвери покачал головой.       — С вами явно что-то не так. Вашу ненависть к насекомым да в правильное русло…       — Ну, за это не бойся, — улыбнулся Аспидис, подцепив пальцами шпажку с нанизанным на неё сыром и окунул в мёд. — Её на всех хватит.       Абраксас развернул следующий пергамент.       — «Наш друг боится потерять самоконтроль. Многие думают, что проблемы с этим есть только у Гойла, но стоит вспомнить, как Крауч чуть не задушил Феркла, — и всё встаёт на свои места. Должно быть, он провёл сотни часов за медитацией, чтобы вытерпеть шесть лет и не дать повода раньше времени замуровать себя в Азкабане. Остался последний год. Будем надеяться, он не натворит глупостей, а с холодной головой детально продумает план убийства». Очень мило, — хмыкнул Абраксас, без сомнений наслышанный о вражде кузена с отпрыском сквибов. — Рад, что вы друг о друге беспокоитесь и проявляете заботу.       — Да, — кивнул Норбан, отрывая от грозди крупную виноградину, — мы именно так и поступаем — заботимся, — с вороватым видом он отправил её в рот и прикрыл веки от наслаждения.       Аспидис мотнул головой.       — Ладно вам, можно подумать, лишь у меня это существо вызывает омерзение.       — Не у тебя одного, дружище, — заверил Юлиан. — Но мы хотя бы себя контролируем…       — Разница в том, — нравоучительно продолжил Аспидис, — что я всего-навсего не согласен мириться с этим. Борьба с системой. Так оно называется, кажется. А вы меня попрекать смеете?       — Ещё скажи, что у тебя повышенное чувство справедливости, — фыркнула Эстера, потянувшись к опустевшему бокалу; его тут же поспешил наполнить её сосед. — Благодарю, Отан.       — Давай дальше, Абраксас! Пока Аспидис не задушил нас своими причитаниями про Феркла. — Норбан состроил страдальческую мину. — Седьмой год пошёл, как я это слушаю. С первого же дня началось.       — Клевета и провокация, — возмутился Аспидис, но предоставил слово ведущему.       — Весьма короткое замечание, — Абраксас смочил горло вином. — «Думаю, он боится себя. Боится, и потому не доверяет».       — И крайне расплывчатое, — ехидно добавил Юлиан.       — А по-моему, здесь всё предельно понятно, — сказал Отан, встретившись взглядом с Аспидисом.       — Понятно, скучно и поверхностно, — улыбнулся кузен.       — Что ж… Сам Аспидис пишет следующее: «Страх у меня один — не оправдать собственных надежд и ожиданий. Я верен себе и своим идеалам, но меня ужасает падение людей, что дорвались до власти и отреклись от первоначальных целей. Нет ничего омерзительнее предательства, особенно если это предательство самого себя».       — Салазар, — Норбан устало воззрился на ясное звёздное небо, — твои речи такие же занудные, как и ты сам. Спасибо, что на написание ответа нам отведено мало времени, иначе твои пространные измышления заняли бы всю ночь.       Аспидис швырнул в него несколько скомканных салфеток подряд, от которых Норбан даже не попытался уклониться — знал, что выпитое вино лишило его всякого шанса на манёвренность.       — Кто теперь? Норбан? Или Роули? — Эйвери в предвкушении облизнул губы.       — Она самая, — подтвердил Абраксас. — «Если бы ей представился шанс загадать одно желание Джинну, то каким бы оно было?»       — Ну, думаю, автора самого гадкого послания мы вычислим без труда, — улыбнулся Норбан, бросив на Эйвери пытливый взгляд. Тот лишь хмыкнул и принялся писать.       Абраксас развернул первый пергамент, когда они вновь оказались у него:       — «Мисс Роули загадала бы отправить Корбана Яксли в другое измерение, чтобы не только избавиться от него, закопав в земле, а буквально не сосуществовать с ним в одном времени, на одной планете. Если насекомые, как кто-то верно подметил, вызывают в ней омерзение, то Яксли не просто ей противен — она приходит в негодовании от самого факта, что он живёт и дышит», — с привычной расстановкой зачитал Абраксас.       — Чем он тебе так насолил? — полюбопытствовал Юлиан. — Ты ведь даже не часто с ним встречаешься. На каком он сейчас курсе? Пятом?       Эстера отпила из бокала и повела плечами.       — Не скрываю, что он мне не нравится, но на этом всё. Аноним преувеличивает.       — «Джинну пришлось бы подарить ей способность полностью обращаться невидимкой, причём с дополнительным эффектом забвения, чтобы о ней никто не вспоминал. Достаточно малейшего проблеска раздражения на её лице, когда Роули отвлекают от чего-то и куда-то зовут, и становится понятно, насколько ей безразличны все люди вокруг и как они ей порой докучают. Особенно заметно это было на первых курсах, когда она держалась в стороне. Уверен, её присутствие в нашем кругу является, скорее, вынужденным, чем самостоятельным решением, и я совсем не удивлюсь, если в тайне она за это ненавидит своего брата».       — О как, — сально ухмыльнулся Эйвери. — Если сопоставить факты, то всё выходит именно так, Роули. Неужето мы тебе и вправду не нравимся?       — Неважно, нравитесь вы мне или нет, — тем же будничным тоном ответила Эстера, хотя на душе у неё, вопреки демонстрируемому, было не слишком спокойно. — Как я уже говорила, нас объединяет не это.       — Да ну? Думаешь, я поверю, что тебя держит лишь идея?       — Верь во что хочешь, Эйвери, — Эстера невольно столкнувшись с ним взглядом. — Но если для наших целей мне пришлось бы десять лет жить среди грязных егерей и перебиваться в трактирах со всякой рванью, я бы это сделала не задумываясь.       — Ого, правда, что ли? — продолжал ёрничать он. — Принцесса будет тесниться в закоптелом трактире — так я это и представил! Придумай что попроще, ладно?       — Может, проблема в том, что ты судишь меня по себе?       — О, Роули, молю, не будь столь наивной. Если бы я судил по себе, то легко поверил бы твоим словам. Я-то могу сделать что угодно. Буквально всё, если это от меня потребуется.       — Право, не знаю, если тебе под силу буквально всё, любой сложности, то почему ты воспринял мелочи, вроде неудобства, как нечто невероятное и невозможное для преодоления? Я поняла бы сомнение, зайди речь о… не знаю, убийстве младенца, например, — Эстера улыбнулась, заметив в лице Эйвери проблеск злости. — Но егеря… трактир… разве жертвы? Или я, по-твоему, даже на это не гожусь? Такая я белоручка?       Норбан спрятал смешок в кулак, и за одно это беззастенчивое наслаждение происходящим страшно захотелось его ударить.       — Ну что ты, не наговаривай! После кровавых гнойников на обезумевшей полулошади я в тебе не сомневаюсь, дорогая, — промурлыкал Эйвери. — Теперь, когда я об этом вспомнил, удостоверился, что и с убийством младенца ты прекрасно справишься… Во имя идеи, разумеется, — он гадко улыбнулся, поднял бокал и принялся намеренно громко пить, не сводя при этом с Эстеры глаз.       Гномья рожа.       Ни стыда, ни чести, ни достоинства.       Эйвери мнил себя не иначе как королём, раз считал, что ему дозволено всё. Об убийстве кентавра не сожалел, только бахвалился собственным в нём участием, восхищался Томом, применившим Убивающее заклинание. А над Эстерой издевался.       Заметил в ту ночь её нерешительность, а теперь вознамерился отыграться за нанесённые его непомерной гордости обиды. Не задумался ни на секунду, что воспоминания о пытках могут расстроить, испортить настроение или вывести из себя. Ведь именно это и случилось.       Вино на вкус превратилось в уксус и, тем не менее, Эстера спокойно, как она надеялась, смотрела на Эйвери ответ, пока Абраксас не спохватился:       — Вернёмся к начатому, пожалуй… Словоохотливый аноним пишет: «Джинну бы пришлось сделать из неё мужчину. Роули ошибочно полагает, что эта роль далась бы ей лучше и легче. Печально, что она задыхается в амплуа благовоспитанной наследницы. Впрочем, сей образ частенько трещит по швам, и вскоре она совсем перестанет в него помещаться. Не секрет, что женщины более пассивные и сдержанные по своей природе — это касается большинства сфер, может, кроме воспитания детей. Но всё это Роули не интересно, иначе стала бы она, пусть даже на поводу у брата, заниматься сугубо мужскими делами? Девушки её статуса не лезут в Дуэльные клубы и политику, не проводят так много времени среди мужчин и не спорят с ними обо всём на свете. Обстоятельства ещё давят на неё, и она придерживается своего воспитания, но, клянусь магией, лет через пять она не побрезгует сильным словцом и рукоприкладством, когда ей в очередной раз не понравятся чьи-то речи. Однако мисс забывает, что мало быть не-леди, чтобы стоять наравне с мужчинами. Она по-прежнему лишена необходимых для этого качеств — и никакое мастерство в сражениях не прибавит ей мужской выдержки, хладнокровия и собранности. Какой бы сильной ведьмой она ни была, Роули продолжает оставаться женщиной. Импульсивной и непостоянной».       Норбан присвистнул, подался назад, налегая на спинку кресла, чтобы удобнее держать всех на виду.       — Как и сказал Лестрейндж, автора мы вполне можем угадать, — вздохнул Отан. — Столь низкое мнение о женщинах имеет лишь один человек из присутствующих.       — Если свои расплывчатые намёки ты адресуешь мне, Нотт, то поспешу тебя разочаровать: я не низкого мнения о женщинах. Я их люблю и ценю, — томно проворковал Эйвери и лукаво улыбнулся. — Но увлечение ими не мешает придерживаться трезвого взгляда на вещи, и я понимаю — и принимаю — наши различия.       Эстера сомневалась, что это послание написал Эйвери. Было бы слишком очевидно, а следовательно, вполне вероятно, что кто-то другой решил изъясниться вместо него и отвести от себя подозрения.       — Хотел бы я стать свидетелем, как на эти слова отреагировала бы моя тётушка Винда, — мило улыбнулся Юлиан.       — Продолжай, пожалуйста, Абраксас, — Эстера посмотрела на ведущего.       Он кивнул, развернул следующий свиток и уже приготовился озвучить написанное, как вдруг осёкся.       Юлиан первым считал чужое замешательство.       — В чём дело?       — Не думаю, что мне стоит это читать… — растерянно промычал Абраксас, чуть нахмурившись. — Это бестактно.       — Всё в порядке, — заверила Эстера. — Читай, иначе это будет нечестно.       — Да-да, — оживлённо закивал Норбан, — все имеют право высказать то, что думают.       Аспидис заметно напрягся. Это было довольно забавным, учитывая, как спокойно он воспринял, когда писали неприятное о нём.       — Кхм, — Абраксас прочистил горло и скривился, демонстрируя крайнее осуждение происходящему: — «Не знаю, о чём бы Роули попросила Джинна, но зато знаю, что попросил бы я. Уверен, мои ласки доставили бы ей куда большее удовольствие, чем унылые книжонки, в которые она утыкается; а моя страсть распалила бы её сильнее, чем тренировки и сражения, которые помогают ей забыться. Признаюсь, случайно я выработал дурную привычку, и у меня встаёт каждый раз, когда я смачиваю пальцы слюной, чтобы перевернуть страницу книги, представляя, как провожу ими не по сухим листам, а по такой же… — Абраксас снова кашлянул, собираясь с силами, но всё же продолжил: — …сухой киске, не знавшей мужских прикосновений. Потри мою лампу, Роули, и я исполню не одно, а три твоих самых заветных и грязных желания».       Абраксас слегка покраснел и в отвращении убрал от себя пергамент.       С избытком проглоченный воздух помешал Аспидису разразиться ругательствами. Его бешеный взгляд метался по изумлённым лицам, и в каждом он искал намёк, который помог бы вычислить наглеца, посмевшего унизить члена семьи.       — Я предупреждаю…       — Это отвратительно, — перебила его Эстера, скривившись, и обратила к себе любопытные взоры. Послание её почему-то совсем не задело, хотя и хорошего в нём она не находила. — Это писал моральный урод и извращенец, лишённый всего человеческого. Какой безумец станет облизывать пальцы, чтобы перевернуть страницы? Это мерзко… гадко… Особенно, если книги библиотечные.       Норбан и Отан рассмеялись, и даже раскрасневшийся от злости Аспидис растерялся и немного расслабился.       — Это всё, что тебя смутило? — вымолвил Юлиан.       — А этого мало? Считаю, таких людей следует изолировать от общества.       Он только усмехнулся.       — Кроме шуток, — вклинился Абраксас, очень недовольный, — кто бы ни написал эту мерзость, пусть уяснит, что подобное неприемлемо. Не демонстрирует ничего, кроме глубокого невежества.       — Ладно тебе, Абраксас, — Эстера примирительно улыбнулась. — Это не самое плохое, что писали за вечер. Мои уши не завянут, а сердце не разобьётся.       Абраксас неодобрительно покачал головой, но спорить не стал и развернул следующий пергамент:       — «Роули попросила бы избавиться от Реддла. Он ей определённо мешает».       Несмотря на тёплый и почти безветренный вечер, по спине и животу пробежал холод. Эстеру пробрала внутренняя дрожь. Короткое, отчасти правдивое замечание раздалось неожиданно и застало врасплох. Вынудило замереть; притихнуть в попытке отвести от себя внимание, пока лихорадочно соображала, что ответить.       Да и смерти Тому Эстера не желала, просто… иногда её захватывало чувство сродни одержимости. В подобные минуты ей казалось, что единственный шанс стать свободной — избавиться от причины своего недуга.       Норбан задумчиво провёл длинным пальцем по ножке бокала.       — В самом деле?..       Эстера прикрыла веки. Собралась с духом, не забывая про нотки заносчивости и раздражительности в голосе, и медленно скользнула по всем взглядом.       — Не знаю, с чего вы взяли, что во мне так много ненависти и неприязни. Я предпочитаю не тратить энергию на лишние чувства. А конкретно эти поглощают её в неимоверных количествах.       — Роули ответила: «Я не мечтаю о невозможном, поэтому мне не нужен Джинн. Мы справимся сами».       — Мы? — тупо повторил Эйвери; веки его расслабились под действием алкоголя, и походил он сейчас на осла.       — Да, мы — кивнула Эстера. — Своё время я бы тоже не тратила, если бы считала цель недосягаемой.       — Ладно увиливать, — подал голос Юлиан. — Всем нам ясно, что нужды в Джинне нет, когда твой отец буквально может исполнить любое желание.       Эстера натянуто улыбнулась.       — Я надеялся на что-то более сокровенное, — проворчал Эйвери.       — Как будто кто-то из вас был достаточно честным и смелым, когда тема коснулась непосредственно его, — усмехнулся Норбан: — Молю, избавьте меня от ваших оправданий, любезные. Я уже знаю, что вертится у каждого на языке.       — Да, — согласилась Эстера. — Давайте перейдём к самому интересному. Какой вопрос достался Норбану?       Он в предвкушении затарабанил ладонями по столу.       — «Что он скрывает?» — прочитал Абраксас и спустя семь минут собрал ответы. — «Лестрейндж скрывает своё пристрастие к азартным играм. Мало что способно подарить ему такое же чувство хождения по лезвию бритвы, как риск проиграть сперва свои, а затем и папашины деньги. Если бы не он, наш длинный друг давно бы пустился во все тяжкие».       Норбан не повёл и ухом, не найдя эту записку хоть чем-то примечательной или интересной. О том, что Лестрейндж обожал всяческие забавы и ставки, знали пусть и не все, но многие. Поэтому Эстера тоже осталась недовольной.       — «Не знаю, с каким тщанием он скрывает факт, что во время войны с Гриндевальдом их семейное хранилище в Гринготтсе заметно расширилось, не предоставив банку никаких деклараций, но распространяться об этом наш друг так же не спешит. Воздерживаюсь от оценочных комментариев, но, справедливости ради, скажу, что среди нас за идентичным грешком были замечены не только Лестрейнджи. Разумеется, вся информация конфиденциальна, а потому надеюсь на ваше благоразумие».       — Я знаю, — с особой расстановкой подчеркнул Норбаной, — этих «не только Лестрейнджей», а потому мне не сложно вычислить тех, кто фактом оставления собственной персоны «за бортом» в глубочайшей обиде. Это так… дружеское напоминание, если кто-то решит неправильно воспользоваться приобретённой информацией…       — Ой, да ладно, — сказал Аспидис. — Это не шибко-то любопытная новость.       Раскрытый анонимом секрет, которым Норбан однозначно не хотел делиться, нисколько его нездоровое удовольствие от процесса не сократил. Похоже, зависимой от эмоций за годы общения с Томом стала не одна Эстера. Но её это не воодушевило.       — «Лестрейндж считает себя самым умным, пусть и не демонстрирует этого. Он не лезет вперёд, но не потому, что ему это неинтересно. В этом заключается его главная слабость: он полагает, что до того хитёр и скрытен, что ничего не просочится сквозь созданный им образ. А на самом деле мнит себя серым кардиналом. Потому, несмотря на свою транслируемую бесстрастность, он не обделён манией величия».       — О, меня выдали с потрохами! — Норбан вскинул руки в защитном жесте. — Анониму осталось убедиться, не является ли его «открытие» результатом того, что я, ваш скромный серый кардинал, грамотно подёргал за ниточки.       Отан фыркнул, но никто более не отреагировал.       — Вы заставляете меня грустить. Почему Роули и Эйвери были такими оживлёнными, готовыми кинуться в спор, а со мной желающих вступить в полемику всё не найдётся? Я настолько скучен? — деланно невинно поинтересовался Норбан.       — Просто Роули и Эйвери не переваривают друг друга, — лениво отозвался Юлиан, с усилием подавив зевоту.       — А от меня, значит, все в восторге? — искренне изумился Норбан. — Или просто никто не хочет в открытую вступать в конфликт? Я внушаю страх?       — Или скуку, — хмыкнул Эйвери, за что словил его лукавый взгляд.       — Ну и пожалуйста! Абраксас, милый, будь добр, продолжай… Занудство окружающих высасывает из меня все соки.       — «Насколько в его силах, он пытается скрыть факт существования своей родственницы сомнительного происхождения… Ему мало чистой волшебной крови, если цвет кожи неправильный. Корвуса Четвёртого не смогли выжечь из рода, как бы ни старались — по всем порядкам брак был законным. Лита Лестрейндж сделала Норбану неоценимый подарок, когда погибла в год его рождения, но ему, как и прочим Лестрейнджам, до сих пор тягостен сам факт их родства. Возможно, поэтому он никогда и никак о ней не упоминает».       — Ну, было бы странным упоминать родственника, никакне заслужившего уважения или признания. Здесь нет личного…       — Не вижу ничего постыдного в том, чтобы признаться в неприязни, Норбан, — напутственно вставил Юлиан. — Едва ли кому-то из нас захочется иметь в роду черномазых, пусть даже чистокровных… Они всё равно дикари.       Норбан якобы озадаченно вскинул брови:       — Ты прямо сейчас предлагаешь мне публично осудить двоюродного деда за его любовные похождения?       — Да, — Юлиан буднично пожал плечами. — Я бы сделал это не задумываясь, если бы у меня в роду оказались любители экзотики, — он слегка поморщился. — Это противоестественно.       — Салазар, найдётся ли что-нибудь, что ты не осуждаешь или к чему не питаешь неприязни, Розье? — громыхнул Эйвери. — Нет ничего плохого в негритянках, если они красивы и милы…       — Мы уже поняли, что ты извращенец, — скривился Юлиан. — Но Норбан-то… нормальный. Я надеюсь.       — Чистая правда, дорогуша, — улыбнулся тот. — Так что, ладно, отойду от семейных традиций и признаюсь, что мой чёртов дед знатно нас опозорил своим недержанием. Повезло, что его линия оборвалась.       Юлиан одобрительно кивнул.       — Смотри, Наутиус, чтобы через два поколения о тебе не вспоминали такими же словами, — обратился он к Эйвери. — Хотя, не сомневаюсь, ты просто разбросаешь бастардов по свету. Папаши из тебя не выйдет…       — Я что, по-твоему, совсем бессердечный? — возмутился он; даже расплескал на брюки виски. — Я обожаю детишек! Хочу трёх… нет, пятерых! Как минимум. Женщины — это не навсегда, братец. Они могут наскучить, если только и делать, что развлекаться с ними. А вот дети — другое…       — Сколько открытий за вечер… — присвистнул Аспидис. — Никогда бы не подумал.       — Просто никто из вас толком и не удосужился заглянуть ко мне в душу, — Эйвери состроил скорбную мину. — Вы довольствуетесь внешними атрибутами вроде любвеобильности и упрямства, а на самом деле…       — Это всё защитная реакция, чтобы не подпустить никого близко к сердцу. И твои похождения — лишь попытка утолить эмоциональный голод и заглушить боль от одиночества. Конечно.       — Вот именно из-за таких, как ты, Роули, чёрствых и лишённых капельки тепла, мне и приходится закрываться…       Эстера в ожидании повернулась к ведущему.       — «У Лестрейнджей есть родовая тайная, которая, меж тем, по капле просачивается на свет. Не знаю, проклятие ли это или просто общая черта у мужской половины сего благороднейшего рода, но отцы семейства уже какое поколение подряд оказываются домашними тиранами. Ничего не могу сказать про мистера Растабана Лестрейнджа — его репутация безукоризненная, хотя он неожиданно овдовел, когда сыну исполнилось шесть лет. Мы спишем это на трагичный случай, но возьмём во внимание четырёх предыдущих глав рода. Все они славились скверным характером, посягали на свободу жён и детей, а также порой не брезговали и рукоприкладством. Будем уповать, что невесте Норбана повезёт, и череда семейных несчастий окажется прерванной ещё на её зяте… Хотя мы и не можем знать, что происходит за столь плотно закрытыми дверями…»       Эстера с примесью негодования и удивления посмотрела на Норбана, пытаясь определить по его реакции, есть ли в записке доля правды. Он сразу почувствовал, что за ним наблюдают, и скосил глаза в её сторону. Вопреки ожиданиям, она наткнулась на еле различимое раздражение, но оно тут же исчезло.       — Что ж, — мягко произнёс Норбан, переводя взгляд куда-то перед собой, — полагаю, некто подслушал бабушкины сплетни, иначе не представляю, как такое сумели придумать. Впрочем, звучит весьма интригующе.       — Да уж, — нервно хмыкнул Абраксас. — Меньше всех из присутствующих Норбан походит на будущего деспота или на жертву домашнего насилия… — Он вновь поглядел на пергамент. — Последняя записка: «Легче будет сказать, чего Лестрейндж НЕ скрывает. Это тот тип людей, которые сведут тему разговора куда угодно, лишь бы говорить не о себе. Он пришил на себя маску так хорошо, что за все эти годы она срослась с его настоящим лицом. Едва ли можно будет разделить две эти личности, не ободрав истинное лицо до мяса. Да и не знаю, окажется там мясо или клубок копошащихся червей».       — Как интересно и… загадочно, — Норбан явно был доволен. — Даже мне теперь любопытно, что там у меня на самом деле творится… — Он поднял ладони к лицу и с детской непосредственностью стал ощупывать щёки.       Отан качнул головой, но ничего не сказал и отпил огневиски.       — Сам Норбан написал: «Раскрою вам один секрет: я обожаю сладкое! Обожаю, но не ем, поскольку лоб сразу покрывается прыщами… Поэтому с детства во мне крепнет сила духа. Но я знаю, что вы не это хотели услышать, невзирая на то, что сами мастерски (или не очень) наврали, не желая хоть сколько-нибудь честно ответить на вопросы о себе. Я сделаю исключение. Скажу вам кое-что, что иначе бы вы никогда и никак не узнали: я собираюсь избавиться от одного из вас. Да-да, чистая правда. Не сейчас, не завтра, может, и не через десять лет. Но я это сделаю. Раздавлю крысу, как только услышу малейший писк. А я непременно услышу, потому что крыса — трусливое и гадкое существо, которое просто обязано выдать своё жалкое присутствие… Вредитель, готовься».       Сердце Эстеры пропустило болезненный удар, перекрыв доступ к кислороду. Она почувствовала, как пот выступил на висках, а лёгкий порыв летнего морского ветра был до того тёплым и липким, что её затошнило.       Однако её лицо — она молилась Моргане — не изменилось: не дрогнули челюсти, не расширились зрачки, не побледнела кожа.       Эрион.       Он обучил Эстеру хорошо. До того, что воспоминания о нём хватило, дабы отбросить мысли и сосредоточиться на происходящем. Следовало отреагировать, как если бы предупреждение Норбана касалось кого угодно, но не её, а потому искоса стала посматривать на присутствующих. С праздным, отчасти нервозным любопытством выискивала в них нечто, способное указать на «крысу».       Но все поступили в точности так же. А Отан… он слегка напрягся. Пожалуй, Эстера не обратила бы внимание, не сиди она рядом, а потому не была уверена, что Норбан заметил…       Она встретилась с ним взглядом. Он казался расслабленным, довольным, но крайне сосредоточенным. Мягко улыбнулся ей, непринуждённо отпил из бокала и более никак — ни единым намёком — не дал понять, что подозревает именно её.       Сердечный ритм постепенно приходил в норму. В конце концов, это могло быть очередной игрой — способом позабавиться, вывести их всех на диалог или конфликт.       Норбан это обожал.       Верно?..       — В самом деле? — Эйвери приподнял бровь. — Думаешь, среди нас есть предатель?       — Время покажет, — загадочно протянул Норбан.       — Интересно…       — Бесполезно вычислять, — сказал Юлиан. — Особенно сейчас. Я более чем уверен, это очередная придумка Норбана. Хотел, чтобы начались выяснения отношений, но тут подозревать друг друга могут лишь двое — и то беспочвенно, — он бросил быстрый взгляд на Эйвери, а затем на саму Эстеру.       — Вы нас стравливаете дольше, чем мы спорили. За весь год у нас не было стычек, — не без раздражения отозвалась она.       — Потому что мы не общались, — заметил Эйвери.       Эстера улыбнулась, сдержав вертевшуюся на языке фразу. Но он всё-таки понял, что она хотела сказать, и криво усмехнулся.       — Что же, это было крайне занимательно, — подытожил Абраксас, усаживаясь за стол.       — Жаль, правда, ты не играл с нами, — Норбан скорбно выпятил нижнюю губу.       — Может, в другой раз…       — Резюмируя, могу отметить, что мы хорошо держались. Кто-то опасался, что такая глупость нас рассорит, но я уверен, мы стали только ближе, — хохотнул Аспидис.

***

      Уже светало, когда вымотанные аппарацией и алкоголем гости виллы разбрелись по отведённым им комнатам. Эстера думала прикончить початую бутылку вина. Лишний бокал кардинально её состояния бы не изменил, но Аспидис намеренно украл последние глотки и навязался проводить спальню.       Опасался, как бы изрядно выпившая Эстера не свалилась с лестницы.       Наверное, не зря.       Мысли путались, слова вырывались сами собой, а порой вообще случались странные скачки во времени и пространстве. Оно ощущалось вязким и давящим. То долго не сменялось, пока Аспидис в задней гостиной давал распоряжение эльфам на завтрашний день, то лишалось логичной последовательности.       Они вернулись в сад, а затем…       — Никогда тебя такой не видел, — с задором в голосе сообщил Аспидис, придерживая одной рукой Эстеру предплечье, а второй отворил дверь в комнату.       Преодоление лестницы из памяти вышибло напрочь. Но перелететь они её не могли. Да и голова тогда бы не шла кругом…       — Привыкай, — бросила Эстера и не слишком уверенно шагнула вперёд.       Помощь Аспидиса ей вовсе не требовалась, но спорить не было ни сил, ни желания. Перепалок и разговоров в целом на сегодня хватило. Упасть в подушку, да забыться сном — вот и всё, что нужно.       Не спрашивая дозволения, Аспидис прошёл следом и прикрыл за собой дверь.       — Собираешься спиваться?       Эстера пожала плечами.       — Или сопьюсь, или сойду с ума. Не знаю, что лучше       Шнурок позади платья, до которого она упорно пыталась дотянуться, никак не давался в непослушные руки. Путался в волосах, а те, в свою очередь, цеплялись за мелкие камни на браслете.       Аспидис среагировал быстрее, чем Эстера успела добраться до злосчастного узла. Подошёл, ловким движением распустил шнуровку на корсете. На мгновение замешкавшись, стянул тонкие бретели с плеч и, положив на них руки, чуть сжал.       Проблеск нерешительности и здравомыслия заставили замереть. Подумать о последствиях, коих была масса, о сложностях, о недопустимости и недостойности подобного поведения, но алкоголь и тоска, пожиравшие Эстеру целое лето, похоронили рассудительность под собой.       Вероятно, с пробуждением настанет и пора горького сожаления, но ведь оно всё равно неизбежно — однажды им придётся разделить постель. Это было решено ещё давно, причём не ими, и, может, потому воспринималось сейчас естественным и предсказуемым.       Этого хватило, чтобы Эстера не отстранилась, когда губы Аспидиса коснулись её шеи и постепенно стали спускаться к плечам. Его руки потянули платье вниз, и оно с лёгким шорохом упало на пол.       По обнажившейся коже пробежали мурашки, хотя от близости чужого тела воздух вокруг накалялся и тяжелел. От того пуще кружилась голова, а вино распалило так, что всё чудилось ожившей фантазией.       Эстера повернулась к Аспидису лицом. Взгляд его был подёрнут влажной пеленой, словно и он воспринимал происходящее… ненастоящим.       Но служил тому виной не алкоголь. Понять наверняка Эстера не могла и не пыталась. Уловила его состояние интуитивно, мимолётом и не делая никаких усилий. Вероятно, его разум попросту был незащищён?..       Эта необоснованная догадка внезапно растрогала, побудила привстать на носочки и поцеловать Аспидиса в губы.       Ноги подкосились, когда его язык проник в рот.       Мир смазался, лишился чёткости, начала и конца.       Каждое движение рассыпалось на отдельные картинки. Испорченная колдография, потерявшая плавность и последовательность. Тихие стоны казались чужими и далёкими, принадлежащими кому угодно кроме самой Эстеры.       Полумрак спальни растворял в себе, а прохладный морской ветер, проникающий в распахнутое окно, не мог остудить пылающие тела.       Эстера вела и была ведома. Управляла и собой, и Аспидисом, в очаровательной беспомощности раскинувшемся под ней на кровати.       Позволила его ладоням бережно скользить по её бёдрам, пока языком он облизывал пальцы её рук так, будто те были обмазаны в чём-то сладком.       Щекочущее, возбуждающее ощущение чужой покорности.       И даже во тьме угадывался румянец на бронзовых щеках, как чувствовался и его туманный, полный вожделения взгляд.       От алкоголя, резких смен позиций, быстрых толчков и тяжёлого тела, которым Эстеру вскоре придавили к кровати, вскружилась голова.       Дыхание перехватывало от произносимого им имени. Её имени. И каждый раз, шепча его, Аспидис возбуждался сильнее и планомерно терял над собой контроль.       Кровать жалобно скрипнула, когда он вдавил в неё Эстеру и ускорил темп. Она заскулила, зажмурилась от сладостного изнеможения и приближения к финалу, спрятала взмокшее лицо в скомканных простынях.       Он всё шептал и шептал её имя; рвано и сбивчиво, но с каждым разом всё искреннее и запальчивее, точно жаждал чего-то этим достичь.       И, наверное, достиг?..       Волны дрожи прошли по телам, помещение наполнили сдавленные стоны, и Аспидис, сделав последние толчки, резко вышел, окропив её спину и ягодицы. На мгновение застыл, не в силах пошевелиться, а затем, содрогнувшись и тяжело дыша, обессиленно упал рядом.       Жидкое серебро в ночи.       Эстера считала, что, несмотря на их сходство с её, глаза Аспидис были красивее и ярче.       Он глядел расфокусировано, однако старался уловить её настроение; намеревался узнать, всё ли в порядке. Рот его уже приоткрылся, но её руки мягко, слегка поглаживая, коснулись его скулы, и он тут же уснул.

***

      Абсурдный сон спугнул яркий солнечный луч, ударивший в лицо сквозь неплотно задёрнутую штору.       Аспидиса замутило, и даже с закрытыми глазами он чувствовал, как под ним ходуном ходила кровать, а пол угрожающе качался ей в такт.       Паршиво.       Он попытался нашарить палочку; руки были вялые и невероятно тяжёлые. С пересохших губ сорвался мученический стон, а жажда враз стала нетерпимой.       С усилием продрав заплывшие глаза, Аспидис с минуту тупо пялился перед собой; привыкал к ослепительному свету, а также силился понять, где и почему находился. Комната оказалась не его.       Нечто необъяснимое — дошедшее сперва до тела, а не до мозга — сподвигло резко подняться в кровати, и за это необдуманное решение тотчас же пришлось поплатиться.       Пространство расплылось, завибрировало, вызвало новый приступ тошноты и побудило зажмуриться. Пальцы вцепились в запульсировавшие виски, по ощущениям готовые вот-вот взорваться от распирающего изнутри давления.       — Доброе утро.       Насмешливый голос прорезался как через толщу воды и неприятно срезонировал в ушах.       Аспидис снова поморщился, медленно поднял голову и обнаружил стоявшую у изножья кровати Эстеру. На ней был банный халат, а полотенцем она промокала мокрые после душа волосы.       — Что…       Прежде чем Аспидис сформулировал вопрос, события прошлой ночи всплыли в сознании. Он в неверии, напрочь игнорируя боль и звон в ушах, оглядел кровать.       Смятое бельё скомкалось по краям, он рывков стащил тонкое одеяло и растерянно уставился на подозрительно белоснежную простынь.       — В чём дело, Аспидис? Ты что-то ищешь?       — Разве ты не…       Он запнулся, с неудовольствием заметив, что у него загорелись щёки и уши. Воздух вдруг стал невыносимо горячим, удушающим и вгоняющим в пот.       — Что «не»? — Голос Эстеры ожесточился. — Не девственница? Да, представь себе.       Горло сжали невидимые тиски, а пульсация в голове усилилась стократно. Охватившая Аспидиса злость и ненависть в миг обратили все мышцы в соляные столбы, и от попыток двинуться их пробивали болевые импульсы.       Не девственница.       Это звучало несуразно и дико. Попросту невозможно.       Однако маячившая на периферии сознания догадка, которую он никак не хотел принимать во внимание, настойчиво витала поблизости.       И когда Эстера открыла рот, Аспидис готов был броситься на неё и если не задушить, то заставить замолчать точно.       Но он не мог.       Так и сидел, не способный двинуться с места.       — Неужели ты правда в это верил? — она невесело улыбнулась и подошла ближе. — Что я провожу так много времени с Томом лишь из-за вступления в ваши ряды?       — Но мы…       — Да, мы обещаны друг другу, — закончила за него Эстера, усаживаясь на край постели. — Но ему это безразлично. Или что, неужели ты пойдёшь против Тома?       Прогорклая слюна оцарапала распухшее, обвитое удавкой горло. Происходящее казалось бредом сумасшедшего, но, похоже, сумасшедшим всё это время был сам Аспидис.       Он ничего не замечал?..       Или делал вид?       — Нет, я… Я просто…       — Как это нет? — Эстера придвинулась ещё ближе.       Никогда прежде он не хотел оттолкнуть её, не видеть и не слышать, а сейчас был готов скинуть с кровати.       — Ты ведь уже пошёл! — продолжала наседать она, игнорируя его оцепенение. Нет, нагло им пользовалась. Дрянь. — Считаешь, он это одобрит? Знаешь, после чего он обратил на меня внимание? Когда узнал о нашей помолвке. Сомневаюсь, что Том обрадуется нашей свадьбе, не говоря уже о чём-то более… личном.       — Для тебя это всё шутка? — процедил он, задыхаясь от ненависти и отвращения. К ней, к Эстере. Его сестре.       Она изогнула брови, села едва ли не вплотную, а он всё никак не мог набраться сил и решимости, чтобы отпрянуть. Рукой откинула спутанные пряди его выгоревших волос и, не обращая внимание на лицо, полное неприязни, улыбнулась.       — Я не шучу с огнём, Аспидис, — вкрадчиво сказала она. — И тебе не советую. Последствия коснуться нас обоих, а я не хочу их ни для кого из нас. Мы сделали то, что и так собирались… ну, до появления Тома в нашей жизни, конечно. Ничего дурного, верно? Но вряд ли он с этим смирится. Надо всё скрывать. Ты согласен?       Аспидис заставил себя кивнуть; одеревенелую шею свело, а вдоль позвоночника возник спазм.       — Вот и отлично, — Эстера снова улыбнулась и затем поцеловала его в лоб, отчего стало ещё противнее. — Тебе лучше аппарировать в свою комнату, чтобы нас не увидели вместе.

***

      Больше недели Аспидис старательно изображал, будто ничего не произошло, а самой Эстеры не существовало вовсе. Глупому упрямству она потакала, находя его забавным, и даже получала толику удовольствия от чужих, наверняка бурно протекающих метаний.             Знала, что новость про неё и Тома застанет Аспидиса врасплох и, возможно, пошатнёт привычный мир. Жалости не испытывала, ведь не считала себя повинной в построении тех иллюзий, которыми он усердно и добровольно кормился вот уже седьмой год.       Пускай корит самого себя или Тома — именно они были ответственны за случившееся, и хотя и о себе Эстера лучшего мнения не становилась, посыпать голову пеплом и каяться тоже отказывалась.       А потому резко переменившееся к ней отношение Аспидиса близко к сердцу не принимала. Он имел право ненавидеть её до конца жизни. Ничего от этого не изменится.       Но бегать от неё вечно он не мог. По крайней мере, живя в одном доме.       Погода в последние дни испортилась. Периодически шёл мелкий, но долгий дождь, а с моря беспрерывно дул холодный ветер.       Эстера услышала шаги в коридоре, и поняла, что Аспидис вышел на веранду, где принял обыкновение пить кофе или чай, а потому, накинув первую попавшуюся шаль, спустилась следом.       Он только-только развалился на кресле с газетой, когда Эстера закрыла за собой дверь в дом, но никак на её появление не отреагировал.       Она села напротив, позвала Бонни и попросила приготовить какао, затем обратилась уже к Аспидису.       — Что ты будешь делать после школы?       Он перелистнул страницу «Вечернего пророка», расправил её поудобнее и, прежде чем начать читать, удосужился дать короткий ответ:       — Ты же знаешь. Стажироваться в Министерстве.       — Я не об этом, — нетерпеливо отрезала Эстера. — Что тебе приказал Том?             Его упоминание наконец-то заставило Аспидиса поднять глаза; в них плескалась злость вперемешку со смятением. Верно, он хотел поскорее от Эстеры избавиться, но слишком хорошо её знал и наверняка понимал, что она не отступится.       Не когда они оказались связались общей тайной.       — Я пойду в Департамент Международного магического сотрудничества.       — Почему? Разве не лучше будет в Секретариат самого министра? Чтобы быть ближе? Да и там твой отец…       — Нет, — ответил Аспидис, устало массируя переносицу. — Том хочет изначально укреплять международные связи. И я ему нужен там. Секретариат для Лестрейнджа.       — Он думает сделать из него министра? — удивилась Эстера.       — Как выйдет. Пока рано загадывать, надо подобраться поближе. С нашими связями это несложно. Самых родовитых он направляет по таким же путям. Лет через десять у нас уже будет полная агентура в большинстве, если не в каждом департаментах. Ну, а мелкие чиновники — разменная монета.       — А что он готовит мне?       Эстера явственно ощущала, как росло его раздражение, однако собственное любопытство не позволило прекратить натиск.       — Ты ошибаешься, если думаешь, что он посвящает нас во все свои планы.       — Но у тебя имеется догадка, ведь так?       Аспидис медлил.       — Как я понял, он намерен искать отряд.       — Он что, собирается из меня сделать девочку на побегушках? — гневно выдохнула Эстера. — Отправит разыскивать оставшихся приспешников Гриндевальда по всей Европе и приглашать на собеседование?       — Возможно, — Аспидис отрешённо пожал плечами. — Но ты ведь и не хотела идти на государственную службу.       — Да, но и якшаться с преступниками я никогда не горела желанием. Хотя какая разница, если Том сам из нас преступников делает! — Чего ты от меня добиваешься? — спросил он, теряя терпение. Эстера фыркнула. — А я чего-то могу добиться? Ты ведь всегда с ним будешь солидарен, — не то утвердительно, не то вопросительно произнесла она, уже стоя в дверях, и, не дожидаясь ответа, оставила Аспидиса одного.