cough syrup

— Каге…яма… мхм… — глухой шёпот Шоё тонет в очередном обжигающем поцелуе. Они близко — так близко, что носы их обуви трутся друг о друга, а проходящие минуты растягиваются на целые столетия. Тобио крепко сжимает его талию, тянет к себе, пока Шоё в ответ закапывается ладонями в чёрные волосы. Горячее дыхание кружит голову, и он не знает: то ли оттолкнуть Тобио, то ли притянуть его ещё ближе. Но долго терзаться сомнениями не приходится: Тобио склоняет голову набок, углубляет поцелуй и подаётся вперёд, заставляя рыжую макушку уткнуться в стену. Зима в этом году пришла рано: первые числа октября, но колючие порывы ветра уже морозят носы прохожих и вынуждают дрожать даже под плотными полами шерстяных пальто. «В Мияги скоро пойдёт снег», — качая головой, предсказывают люди, но Шоё холода не боится. Ему нечего бояться, когда его греет сильное тело Тобио. Когда Тобио медленно целует его прямо у квартиры. Когда он наконец здесь — когда они наконец здесь. Вместе. В Мияги скоро пойдёт снег, и грудь Шоё наполняется счастьем: Хисе понравятся снежинки. — Пора, — выдыхает Шоё, отталкивая Тобио — легонько, но достаточно, чтобы заметить, как он обиженно поджимает губы. — Уже поздно. Хиса ждёт тебя. — Ойкава-сан сказал, что присмотрит до семи, — отмахивается Тобио и скользит поцелуями по челюсти Шоё, щекоткой вынуждая его рассмеяться. — Уже без пятнадцати семь. — Ещё пять минут. — Не веди себя как ребёнок, когда тебе самому нужно заботиться о ребёнке, папочка. — Ты можешь не называть меня так? — Тобио передёргивает от «прозвища», и Шоё улыбается ещё шире. В приглушённом свете лампы пристальный взгляд синих глаз выглядит мягче и теплее обычного. — Ты уверен, что не хочешь переночевать сегодня у нас? — Да. В сто восемьдесят пятый раз повторяю — уверен! — смеётся Шоё. — Мне нужно убраться в квартире, помнишь? Скоро приедет Натсу. — Да она уже привыкла к твоему бардаку, — недовольно ворчит Тобио. — Но я всё ещё её старший брат! Я должен подавать хороший пример, Бакагеяма! — И это я слышу от того, кто названивает ей в два часа ночи, потому что ему приснился кошмар, — закатывает глаза Тобио. Мягко накрыв ладонями щёки Шоё, он быстро пресекает все протесты россыпью сердитых поцелуев. — Мы увидимся завтра? — Да, в обед. — Я хочу ватапа. — Да-да, ваше Высочество. Всё, что пожелаете. А теперь топай за дочерью, пока я вновь не получил нагоняй от Суга-сана. Тобио согласно гудит и вновь целует Шоё — мягко и неторопливо, как и всегда перед расставанием. Шёпот скользит по их губам, не тревожа тишину, повисшую в коридоре, и через несколько минут Тобио уходит, но его тепло остаётся — на коже Шоё, на его одежде, волосах, улыбке… И вряд ли оно рассеится в ближайшее время. От этой мысли становится весело, и Шоё открывает дверь квартиры, напевая прилипчивую песенку, игравшую в ресторане днём. — Ну и ну, и кто это тут у нас наконец пришёл? — звучит зловещий голос, когда Шоё включает свет. — Господи боже! — вскрикивает он, отшатываясь и врезаясь спиной в стену. На мгновение душа уходит в пятки, но, взяв себя в руки, он поворачивается к гостю, сидящему за кухонным столом, и рычит: — Не могла что ли сама свет включить?! — И упустить возможность понаблюдать за твоей скандальной интрижкой? Не сегодня, любовничек, — театрально вздыхает Натсу. — Только подумать: Хината Шоё, любимый волейболист Японии, целуется с неизвестным мужчиной перед дверью своей квартиры, заставляя приехавшую в гости сестру умирать от скуки. — Действительно! Как же скандально и непотребно проводить время со своим парнем, не желая, чтобы маленькое дерьмецо типа тебя вмешивалось не в своё дело, — невозмутимо отзывается Шоё, решая налить себе воды вместо того, чтобы продолжать любоваться ехидной ухмылкой сестры. И от кого она этого понабралась? — «Парень». Фу-у-у, — демонстративно морщится Натсу. — Старики не называют друг друга «парнями», Шоё. Шоё фыркает. — Я ждала тебя около пяти часов! В следующий раз трахайтесь быстрее. — Следи за языком, Натсу! — Ну а что? Ты выглядел, словно престарелый извращуга, так что не говори мне… — Ещё одна шуточка про мой возраст, и, клянусь, я выставлю тебя за дверь!

***

Но, конечно, Натсу продолжает язвительно шутить по поводу его возраста, и Шоё, конечно, не выставляет её за дверь. Вечер они завершают на полу его гостиной: пустые кружки осуждающе стоят на столе, машинки в «Марио Карт» продолжают гонку уже несколько часов, пока Натсу и Шоё переговариваются, не забывая шутливо пинаться пятками в цветных носках. — Ты выглядишь счастливым, — небрежно бросает Натсу, когда её Варио набирает скорость. — Я счастлив, — хмыкает Шоё, зажимая кнопку, чтобы его машина вошла в поворот и, дрифтуя, уклонилась от подлых атак Натсу. На его счету много побед — больше, чем он может сосчитать, — но почему-то Хината Шоё, самый любимый волейболист Японии, золотой медалист Олимпиады и топовый игрок в пляжный волейбол в Бразилии, никак не может одолеть младшую сестру в глупой детской видеоигре. — И буду ещё счастливее, когда наконец обгоню тебя в этом раунде. Вот увидишь! — Я не об игре говорю, тупица, — фыркает Натсу. — Я имею в виду… с Тобио. Шоё замирает. — Да, у нас же с ним всё хорошо сейчас… — Но ты уверен, что готов быть родителем? Заботиться о ребёнке, воспитывать её. Не знаю… всего несколько месяцев назад ты сходил с ума, пытаясь разобраться, остались ли у Тобио чувства к тебе… — Эй, — мягко зовёт Шоё и, повернувшись к Натсу, берёт её за руку, игнорируя тот факт, что его Луиджи на полной скорости срывается с обрыва. — Я очень люблю его и Хису, понимаешь? Тебе точно не о чем волноваться. Натсу сжимает его ладонь в ответ, но продолжает слепо пялиться в экран. Несколько секунд они молчат — тишину прерывает лишь весёлая музыка, доносящаяся из телевизора, — пока Натсу наконец не произносит: — Такеру сделал мне предложение. — Ох, — выдыхает Шоё, а после… вспоминает. — О… о-о-о-ох. — Ты знал, — констатирует Натсу. — Ну да, — пожимает плечами Шоё. — Будто бы я позволил жениться на моей маленькой сестричке без моего разрешения. — Без твоего разрешения? Я тебе что, графиня из викторианской эпохи? — стонет Натсу. — Я уже не маленькая, Шоё, мне двадцать восемь. — О-оу, посмотрите-ка, кто пытается быть взрослой! — хихикает Шоё, взъерошивая красиво уложенные кудри сестры. Натсу недовольно визжит. — Но знаешь, ты всё ещё моя малышка, моя маленькая мяу-мявочка, моя крошечная, ути-пути, сестричка, которая на два сантиметра ниже меня. — Ты придурок! Они ругаются — кровожадно и беспощадно: Натсу щекочет рёбра Шоё, а тот в ответ треплет её причёску. Безумный смех и приглушённые проклятья отражаются от стен квартиры, пока они оба не заваливаются на пол, запыхавшиеся. Их лица покраснели, а глаза — влажные от смеха и слёз. Натсу сверлит взглядом потолок, а после поворачивается к Шоё и обнимает его изо всех сил. — Ты задушишь меня! — пыхтит Шоё, пытаясь оттолкнуть сестру, но она не поддаётся. — Шоё, — тихо произносит Натсу, утыкаясь лицом ему в плечо. — Я боюсь. Как мне понять, что я… готова? Её голос звучит так слабо и устало, что силы вмиг покидают Шоё. Сгорбившись на полу, он таращится на люстру. Яркий белый свет режет глаза. — Не знаю, это тяжело. Ну… действительно быть готовым к семье. Но… ты же любишь его, правда? Натсу, не раздумывая, кивает. — Да. — И он тоже любит тебя. Вам хорошо вместе. Твои сомнения, страх оказаться не готовой — это нормально, но знай: он будет рядом, будет с тобой и всегда поддержит тебя, — растерянно бормочет Шоё, кажется, разговаривая больше сам с собой. — Вау. Мудрые слова, старший брат, — смеётся Натсу. — Отъебись, а. В следующий раз, когда захочешь посоветоваться о жизненно важных решениях, обращайся в центр профориентации. У меня и своих проблем достаточно, над которыми стоит подумать. — Ох, подумать? Правда? Ты научился думать? Честно, я даже не верила, что этот день настанет. — Я убью тебя! Нет, правда, убью! На пальце Натсу сияет кольцо с бриллиантом; в кабинете Шоё стоит фоторамка с тремя улыбающимися людьми, а они шутливо бранятся, словно всё ещё беззаботные дети, и Шоё понимает: у них всё хорошо. Они счастливы.

***

Перед самым началом каникул, когда Шоё уже запланировал провести целую неделю вместе с Хисой, Тобио, смущённый до покрасневших кончиков ушей, приходит к нему с новостями. — Ойкава-сан и Суга-сан хотят взять Хису на неделю в Токио. Они сказали, что мы можем воспользоваться этой возможностью, чтобы… ухм… сходить на свидание или типа того. По мнению Шоё, «свидание» — понятие очень расплывчатое, неопределённое. Вместо подтаявшего мороженого, американских горок и сахарной ваты его мысли движутся совсем в другую сторону — к чему-то куда более горячему и туманному. Он думает о коротких ногтях, впивающихся в мокрые от пота бицепсы Тобио, о зубах, выгрызающих с губ приглушённые стоны, и о том, как их тела медленно, отчаянно двигаются, как они пытаются вести себя тише, но безусловно… Шоё обдаёт жаром. — Да, хм… хорошо, — хрипит он. Тобио смотрит пристально, и глаза его темнеют. Кажется, этот голодный, вызывающий взгляд вот-вот схватит Шоё за шею, сожмёт, прижмёт к земле, заставит умолять… В горле пересыхает, и желудок скручивает от предвкушения, когда Тобио, понизив голос, продолжает: — Я заберу тебя в семь после работы? Шоё согласно мычит и быстро кивает, зная, что голос его подведёт, если он рискнёт открыть рот. «Сохраняй спокойствие, Шоё», — приказывает он себе.

***

Спокойствие он не сохраняет. Работать в тот день просто невозможно: Шоё суетится сильнее обычного, выпадает из рабочего процесса чаще обычного и даже путает сахар с солью (к счастью, раньше такого практически не случалось). Его рассеянность так очевидна, что один из работников решается спросить: — Вы в порядке, босс? — Кхм, да, — отвечает Шоё, умалчивая львиную долю правды: например, то, что он слишком возбуждён, чтобы нормально работать, и всего его мысли сфокусированы на Тобио, который трахает его во всех возможных углах квартиры, нагибает на кухонном столе или прижимает к входной двери, не пытаясь быть тихим, потому что в этот раз они могут быть громкими — настолько громкими, как им захочется. Целую неделю. О боже, кажется, Шоё вдоволь натрахается. Пальцы стоп поджимаются от предвкушения, когда член в брюках начинает демонстрировать лёгкий интерес к его планам. Прямо на работе, чёрт побери! Перерыв Шоё проводит в туалете, так что в конце смены он целует Тобио в знак приветствия и даже не кончает себе в штаны. Стоит признать — это уже победа. — Я кое-что приготовил, — говорит Тобио. Его голос, низкий, хриплый, пронизанный холодными ветрами, вынуждает желудок Шоё сжаться. — Приготовил? — глухо спрашивает Шоё. Тобио кивает. — Думаю, тебе понравится. Это прелюдия? Прямо перед дверями его ресторана? Шоё уверен, что ничего не имеет против: он подходит к Тобио и вздёргивает подбородок. Карие глаза блестят. — Могу поспорить, что понравится. Тобио усмехается и, порывшись в спортивной сумке, достаёт из неё… волейбольный мяч? Если Шоё и хотел поиграть сегодня с… мячами, то точно не с такими. — Что… что мы будем делать? — спрашивает он. Его голос звучит слабо — будто бы его пырнули ножом в живот, — но Шоё изо всех сил пытается улыбаться и даже демонстрирует большой палец, одобряя «гениальную» идею Тобио. — Я получил разрешение от руководства школы задержаться сегодня в зале допоздна, — Тобио звучит так смущённо и сладко, что Шоё не в силах злиться на него (даже чуть-чуть). — Мы сможем играть так долго, как захотим. Ну или до тех пор, пока ты не устанешь проигрывать мне. Какое-то время Шоё молча пялится на Тобио, пока тот, хмыкнув, наконец не отводит взгляд. — О боже, так ты приглашаешь меня на свидание, Романтияма? — хихикает Шоё. — Так ты хочешь, чтобы я попасовал тебе или нет? — смущённо шипит Тобио. Шоё ухмыляется, прежде чем выхватить мяч из его рук и отскочить. — Давай на перегонки до зала! Проигравший покупает мясные булочки! — Это фальц-старт, тупица!

***

Когда они возвращаются обратно, улицы уже пусты, а температура воздуха достаточно снизилась, чтобы зубы застучали от холода. «Свидание проходит хорошо», — думает Шоё, пока перед глазами всё расплывается (возможно, третья кружка пива была лишней). Они играют, пока их старые мастерки не мокнут от пота, а кровь — не насыщается адреналином. Они пьют, пока шея Тобио не наливается красным, а Шоё — не начинает реветь. Они целуются в сумраке пустой аллеи, пока им снова не исполняется восемнадцать — они молоды и опять не знают, чем себя занять. Они возвращаются в то славное время их «дружбы», когда алкоголь использовался для оправдания жарких поцелуев, тесноты прижавшихся тел и выплеска подавляемой тоски. — Тобио-о-о-о… — тянет Шоё, икая и хихикая. Он виснет на парне, обхватывает руками его шею и трётся лицом о грудь. — От тебя несёт спиртом, — ворчит Тобио и тянет его в ванную. — Пойдём умоем тебя, престарелый пьяница. — Лублтбтксильн… — Что ты, чёрт возьми, несёшь? Шоё прищуривается, стараясь получше рассмотреть расплывающуюся фигуру перед ним. Слова во рту начинают казаться странными — то ли свинцовыми, то ли желейными, и Шоё несколько раз ворочает языком, прежде чем наконец выкрикнуть: — Я сказал! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ТАК СИЛЬНО! — Господи, хорошо! Тебе не нужно кричать. — НО ЕСЛИ Я НЕ БУДУ КРИЧАТЬ, КАК ТЫ УЗНАЕШЬ, ЧТО Я ТАК СИЛЬНО ЛУБЛУ ТЕБЯ? — Люблю, — со вздохом поправляет его Тобио. — И говори потише, мы не хотим перебудить весь дом. — Ладно, ладно, — бормочет Шоё, жмурясь и прижимая указательный палец к губам. Что-то подсказывает ему, что он, на секундочку: взрослый мужчина, выглядит идиотом, но когда он открывает глаза, то встречается взглядом с Тобио — тот смотрит на него с нежной и мягкой улыбкой. Как и всегда. И Шоё начинает казаться, что он вот-вот расплачется. — Тобио? — Да? — ласково шепчет Тобио в ответ, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Шоё накрывает его щёки ладонями и, икнув, произносит: — В моей жизни нет ничего важнее, чем вы с Хисой. Я хочу… я хочу, чтобы вы оба всегда… всегда были счастливы, хорошо? — Хорошо, малыш, хорошо, — шепчет Тобио, утягивая Шоё в такие крепкие объятья, что даже если Шоё расплачется в пушистый свитер Тобио — тот наверняка даже не заметит. — Мы счастливы, пока ты здесь. С нами. — Я здесь, я здесь, — отчаянно кивает Шоё. — И… и я хочу, чтобы Натсу тоже была счастлива, и мама, и Мива нээ-сан, и твои родители, и Пуша… хотя иногда она царапает меня, но это… это нормально, я ведь хороший человек и не буду мстить нашей крошке, это ведь жестокое отношение с животными, понимаешь? — Понимаю, — улыбается Тобио и провожает Шоё в ванную. — Ты всех делаешь счастливыми. Молодец. А теперь пора в душ. Шоё согласно кивает и, не сопротивляясь, следует за ним. Но когда до ванной остаётся всего несколько шагов, он резко замирает и кричит: — Ойкава-сан! — Что случилось? Что с ним? — испуганно спрашивает Тобио. Шоё хватает его за руку. Его глаза широко распахиваются, полные беспокойства. — Счастлив! Ойкава-сан тоже должен быть счастлив! — Ты идиот.

***

Очевидно, что в ту ночь между ними ничего не происходит. Если что-то и планировалось, то было загублено на корню Шоё, блюющим на пол буквально в нескольких сантиметрах от туалета, и Тобио, хватающим его за волосы и кричащим «тупица!» прямо в лицо. Несмотря на все трудности, на которые его обрёк пьяный Шоё (тошнота, крики, звонки Ойкаве-сану в три ночи, чтобы пожелать ему счастья), Тобио всё равно просыпается рано утром, чтобы приготовить романтичный завтрак в постель. Поэтому Шоё загорается желанием сделать ему что-нибудь приятное в ответ. Например, позволить Тобио нагнуть его над кухонной столешницей и жёстко отыметь прямо на ней — жёстче, чем они трахались раньше. Жёстче, чем Шоё трахался раньше. Для претворения плана в жизнь Шоё пригождаются лёгкие поддразнивания, хитрые уловки, ладони, скользящие под свитер, член, трущийся о накачанные ноги… И в конце концов он получает своё. — Тобио, о боже… о боже… — всхлипывает Шоё в холодный мрамор, беспомощно царапая ногтями столешницу — ему слишком хорошо, чтобы думать. Слишком хорошо, чтобы покрепче ухватиться за стол. Поэтому он просто подчиняется Тобио, позволяет трахать себя, словно секс-игрушку, позволяет сжимать свою талию до синяков и входить до упора, задевая простату при каждом толчке с той же точностью, с которой чемпионы Формулы-1 проходят виражи трассы. Шоё ничего не может поделать — только лежать и принимать то, что ему дают. — … да, да, вот так… так хорошо, Тобио, ты так хорош, — тихо стонет Шоё, прижимаясь губами к столешнице и размазывая по мрамору слюну. Тобио замирает на секунду, но, прежде чем Шоё успевает перевести дыхание, он хватает его за рыжие кудри и с силой тянет назад, прижимая лицо Шоё к стене. Возобновив яростные толчки, он хрипит ему на ухо: — Громче. Расскажи мне, насколько тебе хорошо со мной. От приказного тона ползут мурашки по шее, и Шоё изо всех сил пытается перестать думать исключительно о наполненности внутри, о предсемени, сочащимся из члена, о жаре, накапливающемся внизу живота… Слеза стекает по щеке, когда он, открыв рот и машинально высунув язык, пытается говорить: — Ты заставишь меня кончить… я сейчас кончу. Meu deus, боже, детка, eu tô perto! — Шо, — дыхание Тобио становится тяжелее. Замедлившись, он шипит: — Не надо! — Что не так? — Шоё растерянно оборачивается. Зрачки его глаз затапливают радужку. — Что я сделал? Тобио морщит своё незаконно красивое, сексуальное лицо и слизывает капельки пота с губ. — Не говори… не говори на португальском, когда мы трахаемся! — Что? — смеётся Шоё, сразу же глубоко втягивая воздух — от смеха сжимаются мышцы, и Тобио вновь начинает безжалостно толкаться внутрь, вытрахивая из него все остатки веселья. — Поче… почему? О да, вот так! У тебя пунктик на языках или…? — Нет никакого «пунктика». Это в целом довольно, блять… горячо. — Глупости! — Ох, правда? — Тобио наклоняется и шепчет ему в ухо: — Manicotti parmigiano, cavatelli alla crema, gabbriello ravioli… — Ладно. Окей, — прерывает его Шоё, боясь кончить без рук из-за того, что Кагеяма, блять, Тобио хрипло шепчет что-то на уверенном итальянском ему в ухо. Это звучит глубже, богаче, пьянит сильнее любого алкоголя. — Я понял. Языки это горячо. Прекращай, — всхлипывает он. Тобио фыркает, но слегка замедляется, чтобы дать Шоё опомниться. — Ты был готов кончить, пока я читал ёбанное меню. — Трахай меня, трахай меня, — скулит Шоё вновь, потому что спокойный темп не сравнится с тем, что было до этого. Ему нужно, чтобы Тобио двигался быстро. Сильно. Нужно, чтобы Тобио вытрахал его до потери сознания. — Meu amor, por favor… — Ты идиот, — ворчит Тобио, но подчиняется. Каждому его слову. — Ты можешь… — Что? — Можешь, — Шоё с трудом сглатывает, внезапно краснея. — Можешь назвать меня идиотом на итальянском? И Тобио называет, не сдерживая ещё много грязных словечек, заставляющих Шоё кончить быстрее и сильнее, чем когда-либо.

***

Некоторые дни тянутся медленно, и под этим Шоё имеет в виду, что иногда Тобио берёт его… медленно, позволяя жару томно пульсировать, заставляя Шоё балансировать между потерей сознания и самовоспламенением от безудержной нужды. Всё начинается с еды на вынос и старого волейбольного матча по телевизору, но в тёплой гостиной на удобном диване жаркие поцелуи быстро перерастают в другую плоскость удовольствия. Их конечности сплетаются на подушке, тонут в зелёном хлопке наволочки, выбранной Шоё в ИКЕЕ. Тобио устраивается позади него, утыкается лицом в шею и скользит ладонью под крепкое бедро, удерживая его на месте для удобства. Другая рука обхватывает Шоё за грудь, играет с его сосками, заставляет Шоё выгибаться и кусать губы в переполняющем блаженстве. Они плавно, медленно двигаются под одеялом; тихие стоны прерываются лишь комментариями спортивных обозревателей, и Шоё кажется, что они занимаются сексом часами, годами, но ему всё мало — он не уверен, что с Тобио ему вообще может быть достаточно. Кажется, он зависим от секса, от Тобио, но, стоит признать, он наслаждается каждой секундой этой сладкой, отчаянной зависимости. — Тоби… Тобио! О боже, Тобио… — Да? — бормочет Тобио, отрываясь от его шеи. — Тебе нравится? Шоё отрывисто кивает, тянется рукой назад, хватается за волосы Тобио, утыкает его обратно в шею и выдыхает: — Мне нравится… Люблю тебя. Я так близко, малыш, я так… Шоё замолкает на полуслове, замирая. Пара голубых глаз невинно пялится на него. — Что не так? — спрашивает Тобио, щурясь. Его голос звучит хрипло — словно он только что проснулся. Шоё указывает на пол. Сидящая рядом с диваном кошка внимательно наблюдает за ними. — Тут Пуша. — И что? — «И что?», — передразнивает Шоё, шокированный его невозмутимостью. — Мы не можем заниматься этим перед ней! Она… мы не можем сверкать членами перед носом невинного животного, Извращеяма! Она заработает Посттравматическое членовое расстройство или ещё какое дерьмо. — Мы под одеялом, ты ни перед кем не сверкаешь своим членом, — ворчит Тобио и всё же замедляется. Вряд ли он действительно прислушивается к словам Шоё — скорее хочет поддразнить его. Хочет провести кончиками пальцев по выемке потных бёдер, мягким впадинам загорелого торса, по выступающему кадыку. Хочет оставить лёгкие, раззадоривающие поцелуи вдоль подбородка Шоё, тихо бормоча: — Ты правда хочешь, чтобы я прекратил? Шоё смотрит на Тобио, а затем переводит взгляд на Пушу. На Тобио. На Пушу. Он напряжённо размышляет, прежде чем повернуться к самодовольному Тобио, всхлипывая: — Трахни меня. Тобио медлит, демонстративно хмурясь, словно мелкий пакостник. — Но не ты ли говорил, что мы не можем трахаться перед невинным животным? — Пожалуйста, meu amor, хочу тебя. — Даже не знаю, Шо. Посттравматическое членовое расстройство звучит довольно серьёзно. Думаю, нам стоит подумать о прав… — Пожалуйста… — Правилах о том, когда и где мы можем… — К чёрту тебя! Дразнящий тон Тобио выводит Шоё из себя, и он опрокидывает парня на спину, седлая его с таким высокомерием, словно устраивается не на члене, а, как минимум, на королевском троне. Он гордится тем, с какой лёгкостью отбирает у Тобио контроль, с какой силой прижимает его запястья к дивану, обездвиживая, лишая всякой возможности сопротивляться — и Тобио ничего не остаётся, кроме как позволить Шоё объезжать его член. Ухмыльнувшись в ответ на недоумение, Шоё неумолимо набирает скорость, посылая к чертям размеренный темп и медлительность. Его голос тонет в звуках влажных шлепков: — Ну и кто теперь папочка, а? И это срабатывает. Тобио никогда не кончал так быстро.

***

— Папа! — кричит Хиса. Стоит звонку прозвенеть, как она уже влетает в объятья Шоё, и он, смеясь, подхватывает её на руки, крутит, прижимает к груди и осыпает поцелуями вспотевший лоб. Хиса уютно устраивается у него на руках и, схватившись за воротник рубашки, с восторгом в глазах восклицает: — Ты был таким крутым! — Правда? — спрашивает Шоё, откидывая мокрую чёлку девочки назад и осторожно стирая пот рукавом. — Да-да! — Хиса кивает с таким усердием, что чуть не опрокидывается. — Было так круто, когда ты рассказывал про тот матч с папой на Олимпиаде, когда, благодаря вам, Япония заработала золотую медаль! Могу поспорить… могу поспорить, что вы оба такие ГВА-А-АХ и ВУ-У-УШ, и затем БА-А-АМ, цветы, салюты! Тоору-сан сказал, что вы даже поце-поцеловались! — она демонстративно вытягивает губы. — Это правда? Вы с папой целовались прямо перед всеми? Правда? Мне интересно, хочу знать! — Тише, тише, милая, — говорит Шоё, щипая её за круглую румяную щёку. Он уже жалеет, что провёл урок, рассказывая о своей спортивной карьере (Суга-сан опять забыл подготовить план занятий). — Тебе нужно меньше времени проводить с Тоору-саном. Он плохо на тебя влияет. — Всё нормально! — Хиса тянет Шоё к себе, шепча: — Ты можешь целовать папу и меня. Да! Меня тоже можно! — Ох, ну как пожелаешь, моя принцесса, — отзывается Шоё сладким голоском, пародируя принца из недавно просмотренного ими мультфильма. Наклонившись, он чмокает Хису в щёки, лоб, нос, заставляя её смеяться и втягивать голову в плечи. — Пойдём домой к папе? — Да! — улыбается Хиса и тянет Шоё за щёку. — А ты можешь в следующий раз принести на урок волейбольный мяч? — Зачем? — Чтобы ты поиграл в волейбол прямо перед всеми! — восклицает Хиса, оживлённо размахивая руками. — Ты можешь сделать ту штуку в полёте как в прошлый раз! Ну, когда папа кидал тебе мяч! Ох, и он тоже должен прийти! Весь класс увидит, насколько мои папы классные! — Хорошо, маленькая леди, но не забегай так далеко вперёд, — смеётся Шоё, опуская её вниз. — Пойдём домой. Принесёшь свой рюкзачок? — Принесу! — говорит Хиса и бежит к парте. Шоё с улыбкой наблюдает, как она аккуратно складывает книжки и канцелярские принадлежности в рюкзак. — Она тебя очень любит, — раздаётся жуткий голос из-за спины. — Господи боже… — Шоё так быстро оборачивается, что едва не ломает шею. Ладонь взлетает к груди, вцепляясь в рубашку. — Вы можете не подкрадываться так! У меня же от страха сердце выпрыгнет! Суга-сан, прищурившись, окидывает Шоё проницательным взглядом. — Что-то не так? — бормочет Шоё, внезапно смутившись. — Ты выглядишь… Сияюще? Блестяще? Шоё не удивлён, учитывая утреннюю физическую нагрузку, очень полезную для кровообращения… Обычно по утрам они слишком заняты, помогая Хисе собраться в школу, но сегодня, наблюдая за тем, как Тобио, проснувшись, собирается на работу, как он, закатив рукава до локтей, укладывает волосы назад, Шоё не удержался. И можно ли его за это винить? — …отвратительно, — передёрнувшись, договаривает Суга-сан. — Словно после секс-марафона. Меня сейчас стошнит от твоего довольного гейского вайба. — Суга-сан! — вскрикивает Шоё. — Вы же детей учите! Следите за языком, пожалуйста! — Но правды это не меняет, — пожимает плечами Суга-сан. — Так и что? Полагаю, у вас двоих теперь всё хорошо? Шоё согласно кивает, раздумывая, что, возможно, «хорошо» — это слабо сказано. — Да, всё в порядке. — Вот и отлично. И, ради всего святого и ради Хисы, воздержитесь от того, чтобы вновь вести себя как малолетние идиоты. Стыдливый жар подкрадывается к шее Шоё. — Да, простите. Подобного больше не произойдёт, — бормочет он. — Я готова! — Хиса подбегает к ним и вручает Шоё маленький рюкзачок. Повернувшись к Суга-сану, она вежливо кланяется. — Пока-пока, Суга-сан! Увидимся с вами и Тоору-саном завтра! Суга-сан кивает. Когда он уже собирается попрощаться с Хисой, его перебивает голос, доносящийся из-за спины девочки. — Почему тебя не забирает папа, Хиса? — спрашивает маленький мальчик, уперев руки в бока. Хиса, скорчив рожицу, поворачивается к нему, обнимает Шоё за ногу и тихо произносит: — Это и есть мой папа. — Нет! Прекрати врать! Я видел твоего папу, он по-другому выглядит! — Это мой другой папа! — Другой папа? — удивлённо спрашивает мальчик. — У тебя двое пап и нет мамы? Это стран… — Аоки, хватит, — строго перебивает его Суга-сан. Он подходит к ребёнку, сверлящему взглядом Хису, и произносит: — Шоё, идите домой. Я поговорю с его родителями позже. — Ох, ухм… да, — растерянно отзывается Шоё, поднимая Хису на руки. Оказавшись в его объятьях, она обхватывает его руками и ногами, словно коала, и прячет лицо в изгибе шеи. Шоё нежно гладит её по спине. — Спасибо, Суга-сан. Мы пойдём. Суга-сан не оборачивается — лишь вслепую машет им на прощанье, что-то говоря раскрасневшемуся мальцу.

***

— Мне он не нравится, — внезапно произносит Хиса, крепче прижимаясь к Шоё. На улице тихо и спокойно, а потому он ясно слышит обиду в её голосе. — Он вечно обзывается и тянет меня за косички. — Ох, милая, — вздыхает Шоё, целуя мягкие тёмные волосы. — Давай поговорим об этом с Сугой-саном, хорошо? Если хочешь, папа пойдёт с нами. Какое-то время Хиса молчит, раздумывая, а затем решительно кивает, елозя маленьким носом по его шее. — Мы можем поговорить с Сугой-саном о Аоке, но не рассказывать про Юи? Ехидный голос в голове Шоё подсказывает, что это всё его вина, но он решительно заставляет его замолкнуть. Бессмысленно искать виноватых — он нужен Хисе здесь и сейчас. Он должен быть её опорой. Поддержкой. Глубоко вздохнув, Шоё собирается с мыслями и придаёт голосу привычную весёлость: — А кто такая Юи? — Моя лучшая подруга! Она очень хорошая и, хм… у неё красивые волосы, прям как у тебя, — отвечает Хиса. Она подаётся назад, чтобы взглянуть на Шоё, и проводит пальцами по его чёлке. Хиса опять улыбается, словно ничего и не произошло, и Шоё удивляется, насколько сильна эта крошечная девочка. Она даже плачет очень редко, а потому тот раз, когда она рыдала, думая, что они с Тобио ругаются, до сих пор вызывает болезненные воспоминания. — Когда Аоки груб со мной, Юи всегда меня защищает. Она бьёт его! Вот так! — Хиса изображает в воздухе несильные удары, и её сморщенное личико и крошечный кулачок заставляют Шоё рассмеяться. — И затем он начинает очень громко плакать. Так смешно! Но мы не можем рассказать об этом Суге-сану, потому что Юи накажут. Она говорила, что это не важно, но я знаю, что она врёт. Её папа такой страшный! — Хорошо. Обещаю, что я не расскажу Суге-сану о Юи, — улыбается Шоё. — Но я хотел бы с ней познакомиться, ладно? — Конечно! А ещё я хочу познакомить её с папой и с Пушей! — мечтательно лепечет Хиса, кладя голову на плечо Шоё. — Она говорит, что я самая классная. — Правда? — Да! — Хиса резко дёргает головой и усмехается. — Потому что у меня два крутейших папы в мире! Это куда лучше, чем у всех остальных в классе! — говорит она, обхватывая его щёки ладонями. Хиса смотрит на него очень серьёзно, и Шоё не может сдержать улыбки. — Мне не нужна мама. Только ты и папа! Шоё переполняет гордость, и он не знает: то ли ему засмеяться, то ли радостно возопить на весь мир и перепугать всех редких прохожих. Как же глупо было думать, что это он опора для Хисы, когда на самом деле никто так сильно не поддерживает его, как она. Это она его опора, его якорь, его маяк. Хиса помогает ему вернуться, когда он теряется, помогает ему прийти в себя, возвращает его на землю. И это правильно. Ведь это всё-таки их дочь. — Мне тоже нужны только ты и папа, — говорит Шоё, потираясь кончиком своего носа об её. — Только мы трое. — Только мы трое! — хихикает Хиса — так чисто и светло, как голубое небо над головой. — Папы и Хиса — лучшая семья на свете!

***

Тобио сонно шевелится, когда Шоё мягко смахивает с его лица несколько чёрных прядей. — Прости, разбудил? — шепчет Шоё, и Тобио качает головой, прежде чем, улыбнувшись, прижаться лицом к его ладони. Боже, он такой красивый: с мягкими губами, розоватыми щеками, такой расслабленный и спокойный, что Шоё не знает, что с собой поделать — что поделать с той болезненной любовью, которую он взращивал для Тобио всю свою молодость, которую он выплёскивал на него тогда и выплёскивает сейчас. На него, на их дочь, на их дом. Поздним вечером в тёплом свете их гостиной это чувство кажется особенным. Уместным. — Я уснул? — сонное бормотание прерывает сентиментальные мысли Шоё. Тобио пытается встать, но на его груди, пуская слюни на футболку, спит их дочь. — Она тоже заснула? — М-м-м, объелись и спите, — смеётся Шоё, приглаживая растрепавшиеся пряди на его макушке. — Устал сегодня? Тобио, кивнув, закрывает глаза и наклоняет голову вбок, позволяя ладони Шоё добраться до волос с другой стороны. — Собрание учителей. И мальчики подрались. Громко, — отрывисто выдыхает он, мягко поглаживая Хису по спине. Он говорит тихо, старается не разбудить дочь, но Шоё всё равно улавливает грусть в его голосе. — Подрались? — хихикает он. — Прямо как мы с тобой тогда? — Мы не дрались. Я пытался действовать разумно, а ты игнорировал меня и вёл себя как маленькое дерьмецо. — Да ты буквально швырнул меня через половину спортивного зала. А потом ещё мы получили от Танаки-сана. Это ты называешь «разумным»? — Это же Танака-сан, ничего удивительного, — ворчит Тобио. — И разве я не сказал, что ты вёл себя как маленькое дерьмо? Ты, как сумасшедший, цеплялся за мою футболку, и мне пришлось… привести тебя в чувство. Мог бы и поблагодарить. — Чертовски странная логика, — фыркает Шоё. — Не понимаю, зачем я вообще живу с пещерным человеком?! Тобио распахивает глаза. — Что-что, прости? Мне опять нужно вбить в тебя хотя бы капельку здравого смысла? — произносит он, повышая голос. — Утихни. Ты разбудишь Хису, и мне придётся читать «Гадкого утёнка» ещё десять раз, чтобы снова наконец уложить её. Тобио бормочет себе под нос «тупица», но не спорит и не двигается — просто вновь закрывает глаза и ласково гладит Хису по спине. Шоё пододвигается ближе, кладёт голову на его плечо и обнимает рукой и Тобио, и их дочь. Несколько минут они молчат, наслаждаясь комфортом, пока их дыхания не замедляются, а тела вновь не погружаются в сонную негу. — Что случилось сегодня в школе? — внезапно спрашивает Тобио. Шоё утыкается носом ему в шею, бормоча: — Что ты имеешь в виду? — Не знаю, просто вы… будто бы прилипчивее обычного. — Это просто потому что мы любим тебя, Тобио, — улыбается Шоё. — Да, верно. Вновь повисает уютная тишина. Шоё чувствует, как его талию обхватывает крепкая рука и ритмично похлопывает по спине, прямо как Хису — так тепло и успокаивающе, что всё остальное сразу теряет значение. — Ничего не случилось, просто мы скучали по тебе, — признаётся Шоё с честностью человека, который половину своей жизни провёл, любя Тобио, вторую половину — скучая по нему. — В следующий раз тебе стоит пойти с нами. Хиса говорила, что хочет показать друзьям, насколько круты оба её отца. — Оба отца? — лукаво переспрашивает Тобио. — Даже не знаю… Один, конечно, крутой, но второй довольно… туповат. — Не веди себя как придурок! — ворчит Шоё, кусая Тобио за плечо, но тот лишь тихо смеётся, прежде чем поцеловать рыжую макушку — так нежно, ласково, словно в жизни не хотел ничего больше, кроме как обниматься с Шоё до конца своих дней. А Шоё снова влюблённый дурак, ему опять шестнадцать, и он случайно вырисовывает в тетрадке «Т + Ш», заключая инициалы в сердечко. Осознание приходит быстро — он испытывает очень странные чувства к своему лучшему другу. Шоё безжалостно вырывает компромат, комкает, прячет его в ящик стола и клянётся, что никогда больше даже не взглянет на него. Но он думает о Тобио каждую минуту. Он любит его каждую секунду. Как и сейчас — двадцать лет прошло, а ничего так и не изменилось. — Тебе было тяжело? — внезапно для самого себя шепчет Шоё. — Растить её одному в Италии? — Нормально, — Тобио на секунду задумывается, прежде чем продолжить. — «Ali» сильно мне помогли. У Леоне-сана есть ребёнок, так что он многому научил меня: например, как уговорить её поесть или успокоить, когда она вредничает, не желая мыться. Другие члены команды тоже помогали — присматривали за ней, когда я был занят. — Это хорошо, — говорит Шоё, не замечая, как ломается его голос, переходя на хрип. — Я рад, что они были рядом. — Сложнее всего было… — произносит Тобио, мешкая. — Когда я… — Когда ты что? Тобио глубоко вздыхает и прижимает Шоё ближе к себе. — Когда я смотрел на неё, а думал о тебе. О том, что мы могли вместе воспитывать её… если бы… если бы я не был таким идиотом… Шоё выпутывается из объятий Тобио, чтобы, отпрянув, посмотреть на него. Тобио побледнел, его глаза покраснели, а лицо полно разъедающей вины, словно он так и не получил прощения. Нет, не от Шоё — от самого себя. Шоё, вздрогнув, обхватывает его щёки. — Но я здесь. Теперь я здесь. Тобио закрывает глаза и с трудом сглатывает слюну — его кадык дёргается в унисон с болью, пронзающей грудь Шоё при каждом вдохе. — Было так больно, Шоё, — продолжает Тобио. — Я не мог даже дышать, я не знал, как всё наладить. Я любил её, я невероятно сильно люблю её, но иногда, боже, иногда я желал… — Тобио, — зовёт Шоё, и звук собственного имени возвращает Тобио обратно в гостиную, освещённую мягким светом, где Шоё сидит рядом с ним, где у них всё хорошо. Где Шоё целует его лицо, а между поцелуями — продолжает заверять, что у них всё хорошо, что он никогда никуда не уйдёт. Тобио прекращает плакать не сразу. Шоё стирает рукавами дорожки слёз на его щеках и смеётся. — Боже, иногда ты такой плакса. — Заткнись, тупица, — шипит Тобио. Оскорбление теряет всякую серьёзность, когда он утыкается лицом в его плечо. — Помнишь, когда я улетал в Бразилию? Ты так сильно плакал в аэропорту, что все думали, что у меня смертельная болезнь, и я вот-вот помру… — Я же сказал тебе заткнуться! Я не плакал… это просто… пот. Из глаз. — В середине зимы, Тобио. — Ну… я горячий! — возмущается Тобио. — Определённо, — фыркает Шоё, и Тобио шутливо отталкивает его лицо ладонью. Наверное, слишком резко — Хиса начинает ворочаться на его груди и бормочет тихое «папа». — Вот видишь? Ты разбудил её, Бакагеяма! — говорит Шоё. Он решительно игнорирует Тобио, закатившего глаза, и утягивает дочку в свои объятья. — Мы же не хотим, чтобы папа и на тебя напускал соплей, правда? — Ты такой тупой, — цедит Тобио. Хиса успокаивается, прижимаясь к груди Шоё. Она улыбается, опять увлекаемая в сладкие сны, и вновь тихо бормочет «папа». Шоё смотрит на Тобио, сидящего рядом, на Хису, вновь уснувшую в его объятьях, прислушивается к своему сердцу, забившемуся легко и спокойно, и понимает: он наконец дома.