Незачёт

От увиденного у Вадима побелело в глазах. От того, как вольно Алтан обращался с пушкой, и от того, какой у него при этом был вид — не испуганный, а почти счастливый. Секундой позже дошло до Вадима и другое: Александр… значит, не только пушку, но и паспорт нашёл. Помогите, блядь, Алташе-следопыту найти хоть грамм совести после всех остальных находок. — Опусти ствол, — сказал Вадим, мгновенно протрезвев. — Ствол. Опусти. Отдай немедленно. Он в два больших шага преодолел разделявшее их расстояние и забрал пушку, больно выкрутив Алтану запястье. Разрядил, отшвырнул в сторону, а потом железной рукой взял Алтана за нижнюю челюсть. Глаза у Алтана расширились, а зрачки были, казалось, и того шире: заливали всю радужку, оставляя только покрасневшие белки. «Угашенный», — подумал Вадим, — «Где достал только». Он двинул вперёд, в комнату, так и не отнимая руки от лица Алтана и заставляя его быстро и неловко пятиться спиной вперёд. Следы неумелого обыска по всей комнате не разозлили Вадима так, как наставленное на него боевое оружие, но пропилили по сердцу болезненную полосу: зря, значит, мальчику доверялся… как мог, так и доверялся, но всё равно зря. Он протащил Алтана через всю комнату, а потом с силой толкнул его на диван. Сам остался стоять, сжимая кулаки и удерживаясь от того, чтобы не свернуть ему шею прямо сейчас. Алтан вжался в диван, будто бы всё ещё пытаясь отскочить назад. Думал, что успеет увернуться, но заглянул в стальные глаза и оцепенел — он убьёт меня, если узнает… он убьёт меня… Потом всё произошло быстро, словно видео в записи ускорили. Воздуха в комнате стало резко не хватать. Алтан задышал чаще, глаза вдруг адски защипало, слёзы покатились по щекам почти против воли — а может, и не против, он сам не мог разобраться в сумбурной каше из переживаний, которая, перекипев, вываливалась из него, сдвигая крышку. Крышу. — Мне страшно, — пискнул Алтан, плечом торопливо утерев влагу с лица, и улыбнулся ещё отчаяннее, — я хотел ещё тогда признаться, что люблю тебя, но ты… Ты — это кто вообще? Кто ты такой?! Только… Только не убивай… Он съёжился ещё сильнее, а потом резко дёрнулся прочь с дивана, будто распрямившаяся пружина — приоткрытая дверь поманила, убежать, убежать, успеть убежать… — Куда собрался-то, — Вадим перехватил его за плечи, встряхнул, отвесил несильную пощёчину, чтоб хоть как-то в чувство привести. Потом снова оттолкнул к дивану. Эхом в голове пронеслось: люблю тебя, только не убивай. Люблю тебя, только не убивай… Убивать он и не собирался, разве что на словах, а вот любовь была как будто отягчающим обстоятельством. Зря Алтан сказал это вот так. Зря вообще сказал вслух. — Сиди спокойно. Я тебя не трону, — процедил он сквозь зубы. — Утром поговорим, когда раздуплишься. Паспорт куда дел? Если придётся всю ночь Алтана караулить, чтобы не сбежал, Вадим был готов и на это. Он поднял с пола несколько купюр, а потом взгляд его упал на журнальный столик, на котором рядом со скрученной в трубочку купюрой были и едва заметные белые следы, а там и пакетик. — Вот ты паскуда, а, — расстроенно сказал Вадим, будто кота ругал за лужу мимо лотка, и тряхнул пакетиком у Алтана перед лицом. — Это всё или у тебя ещё есть? В этот раз Алтан на диван опустился уже добровольно-принудительно — от рывка неожиданно сильно закружилась голова. — Больше нет. И это не моё. Его вдруг захлестнуло жгучей смесью стыда, обиды и жалости к себе. Эмоциональные качели полетели обратно — захотелось, чтобы его не просто не трогали, а, наоборот, потрогали. Приголубили, в смысле, вместо того чтобы избивать. Паспорт покоился в заднем кармане брюк. Алтан неловко поелозил, чтобы убедиться, что он всё ещё там. — Я отдам, но сначала скажи, почему там другое имя. Он шмыгнул носом, в котором стало влажно, и вытер его о кисть. На ней остался кровавый развод — раздражённая слизистая, которую раздирало ещё с первого раза, не выдержала пощёчины. — А сам не догадываешься? — спросил Вадим, вопреки серьезности ситуации не удержавшись от лёгкой ехидцы. — Умный мальчик, казалось бы. У Вадима сдавали нервы. Не первый раз в жизни, конечно, но он всё равно мог бы перечислить эти «разы» по пальцам рук. Он схватил Алтана за локоть, потянул на себя, вынул паспорт из заднего кармана, шлёпнул несильно по попе, не удержавшись, и снова приземлил его на диван. Выглядел Алтан паршиво: из носа подтекала кровь, красные глаза казались заплаканными, а на личике застыла гримаса обиды и отчаяния. В какой-то момент Вадиму стало его жалко: влюбленный бедолага, который сам не знает, с кем связался… влип, встрял, а теперь вообще думает, что его убьют. Он приземлил паспорт на книжную полку, потом сходил до санузла и спустил содержимое пакетика в унитаз, а сам пакетик промыл под проточной водой и отправил в мусорку. Такие деньжищи… за такое дерьмище… или как там было в одной из этих песенок, о которых от узнал благодаря Тиктоку (то есть благодаря Алтану). — Ну вот что, дружочек, — сказал Вадим, вернувшись в комнату и с самым угрожающим видом уперев руки в бока. — спишь сегодня здесь. А утром у нас разговор будет. И только попробуй съебаться, тогда узнаешь, кто я, блядь, такой. Только тебе это не понравится. Алтан забрался на диван с ногами и обнял себя за колени. Как только видимая угроза жизни отступила, его начало бросать из жара в холод. Сердце по-прежнему стучало так, будто он только что пробежал марафон. Ровные ряды нитей на ткани брюк вдруг стали более выпуклыми, будто их что-то выдавливало изнутри. Он мотнул головой, посмотрел в сторону, прикрыл глаза, но узор так и остался пульсировать на сетчатке. — Я не хочу спать, — выдавил Алтан, ёжась. Спустил ноги на пол, но, поймав суровый взгляд, поджал обратно. — Мне хреново. Дай что-нибудь… Пожалуйста… Чай… — Пизды тебе надо дать, а не чай, — вздохнул Вадим и поплёлся на кухню. Силами Алтана у него там завелись какие-то диковинные чаёчки, которые нужно было заваривать при определенной температуре и ровно столько, сколько лепесток сакуры проводит в воздухе, падая с ветки на землю, но колдовать над ними у Вадима не было настроения. Он достал свой стандартный Эрл Грей в пакетиках и, пока вода закипала в чайнике, молча стоял, прислонившись лбом к гладкому и прохладному кухонному шкафчику и закрыв глаза. Раз, два, три… раз, два, три… действовать нужно было осторожно. Дать Алтану понять, что он в безопасности, что нет нужды бежать в полицию и тем более в «семейную» службу безопасности… лучше бы его самого подвести к мысли, что надо расстаться, и как можно скорее. Вадим вернулся с чашкой чая, сунул Алтану под нос, а сам опустился в кресло, сложив руки в замок на животе. — Где хоть обдолбался? Говорил, что у тебя встреча. Часто у тебя встречи такие, а, принцесса? Алтан тупо уставился на чашку, пытаясь разобрать, дрожат ли её края от пара или это опять галлюцинации. Принцесса, эхом повторил голос Гречкина у самого уха. — Не называй меня так! — он дёрнулся и расплескал чай по столешнице. — Нужно было встретиться… с одним мудаком, который кое-что обо мне знал, и… Он закусил губу. Как же трудно было оправдываться. Не столько даже мысли расползались, сколько действительно не было причин считать себя жертвой: во всех своих бедах кругом виноват был один только он сам. И осознал он это почему-то только сейчас. — Это мой первый раз. Мне пришлось, потому что… Я не знаю, как объяснить. А потом меня понесло. И в какой-то момент стало очень хреново. Показалось, что если я не проверю, настоящий ли был пистолет, у меня случится паничка. Но когда проверил, стало только хуже. Он вытащил пакетик прямо на стол, пригубил чай и поморщился: горячо. — Так тебя накачали, — выдохнул Вадим. — Ну ладно, это многое объясняет. Нафига только догонялся-то, да ещё и прямо дома у меня. Вопросов к Алтану было много. Что за мудак, что именно этот мудак знает, что сам Алтан успел состыковать в своей задурманенной головушке и что из состыкованного он будет помнить утром… объясняться перед ним Вадим не собирался, но конфликт нужно было решать миром. Он поднялся, дошёл до прихожей, собрал валяющийся в углу ствол и не нашёл ничего лучше, чем сунуть себе за ремень. Алташа его даже с предохранителя не снял, может, вообще в первый раз в жизни держал в руках боевое оружие, но тем и опаснее… обезьяна с гранатой, блин. — А что за мудак-то? — Вадим заглянул в комнату, в которой Алтан, скрючившись на диване, всё ещё пытался пить чай. — С которым ты встречался. От вида вновь заряженного пистолета выветрились последние крупицы эйфории. Алтан насилу отвёл глаза и выдержал многозначительную паузу: потёр виски, низко опустил голову, стиснул пальцами основания кос. Разбегающиеся мысли еле как собрались в достаточно обтекаемый ответ: — Гречкин с третьего курса. Ты его наверняка знаешь, его все знают. У него, оказывается, навязчивая идея была меня трахнуть. Гречкин с третьего курса, Гречкин с третьего… не сразу, но Вадим сообразил, кто это. Он у Гречкина историю не вёл, наверное, к счастью для обоих. На парах Гречкин не появлялся принципиально, держали его только из-за папеньки, и всем преподавателям была спущена негласная директива: что хотите делайте, но чтобы зачёты и экзамены у Кирюши в зачётке стояли. Вадим даже лицо его вспомнил, то есть не само лицо, а образ целиком. Наглая ухмылочка, сальные патлы (может, так сейчас модно, Вадим не знал), броские и дорогие цацки везде, где им положено быть. К такому даже Вадим не рискнул бы без должной подготовки соваться с вопросиками. — Ну, я его понимаю в чём-то, — хмыкнул он, снова садясь в кресло. — Но в любом случае это он зря, зря, да… и что, ты ему отказал? Сказал, что с преподом трахаешься? Или как? Ревностью это не было. Или было. Вадим хотел бы, чтобы не было, сам себе не хотел признавать, что ему не похуй, с кем там Алтан проводит свободное время. Но теперь, когда дело принимало потенциально угрожающий оборот, было и в самом деле не похуй. — Ну да, так и сказал, — Алтан дёрнул плечом, почти не изменившись в лице, — и ещё сказал, что этот препод прикончит нас обоих, если узнает, потому что явно подрабатывает наёмником в мафиозном клане. Поверхность чая покрылась едва заметной плёнкой. Алтан посмотрел на Вадима исподлобья и вновь опустил взгляд. Станется ведь с него подумать, что это было сказано всерьёз. — Я не тупой, — он качнул чашку, заставляя кусочек плёнки приклеиться к белой внутренней стенке и остаться на ней. — И я ни с кем, кроме тебя, не собираюсь спать. — Мило с твоей стороны, — ухмыльнулся Вадим. — И между прочим, ни на какой мафиозный клан я не работаю. Ну это тебе так, для общего развития. Понемногу его отпускало. Пик злости прошёл, взрыва не последовало, и несмотря на то, что на полу в комнате валялись доставшиеся потом и кровью купюры (счета — это правильно, но запас налички никто не отменял), Вадим даже как-то… воодушевился. С Алтаном было хорошо, но строптивый норов вкупе с любопытством сильно отягчали жизнь в перспективе. Вадим поднялся с кресла и принялся собирать деньги в одну стопку. Тайник теперь предстояло сделать другой, пистолет — вернуть в удобное место между диванными подушками, но это всё позже, когда он как-нибудь нежно, но решительно выпнет Алташу из своей жизни. Алтан, приподняв ладони — «не дергайся, не сбегаю я» — с постным видом поплёлся в ванную. Лампу включил только в коридоре и дверь оставил открытой — яркий свет резал глаза. Сполоснул лицо, вяло повозил зубной щёткой во рту, кое-как выковырял будто приклеившиеся линзы и долго потом разглядывал в зеркале не желающие сужаться зрачки и покрасневшие склеры. Возвращаться не хотелось, он с удовольствием налил бы себе горячую ванну и пролежал в ней до утра, но… Но. Тяжело вздохнув, Алтан разделся до трусов, взял одежду в охапку, мрачной тенью проскользнул обратно в комнату и сразу юркнул на футон, под одеяло. Костюм остался лежать рядом неаккуратной кучкой. Не было смысла даже пытаться заснуть, когда твоё тело периодически пытается распасться на атомы, а дорогой сердцу человек на самом деле оказался вооружённым хер-пойми-кем и теперь едва сдерживается, чтобы тебя не придушить. Вполне заслуженно, впрочем — проснулся душноватый внутренний голосок. Это где-то на горизонте искажённого сознания начала полыхать и вонять мазутная лужа стыда. Та же самая, которая сегодня перенаправила гнев за возмутительное обвинение на самого себя. Ну давай, скрипнул зубами Алтан, скажи, что каждый имеет право на личные секреты, особенно мужик с поддельными документами и почти наверняка не зарегистрированной пушкой… Вадим пересчитал собранные купюры: сумма сходилась. Даже ту, которую Алтан свернул трубочкой и бросил на столике, Вадим тщательно распрямил, но положил отдельно: нужно будет избавиться, поменять. Сколько не отряхивай, а натасканную служебную собаку не обманешь, не говоря уж о служебном сканере. Он сложил деньги и паспорт в ящик стола, потом принялся ликвидировать все остальные последствия обыска: закрывать дверцы шкафов, кое-как запихивая внутрь переворошенное содержимое, аккуратно расставлять по полкам книги и немногочисленные памятные вещицы… Это всё было так, будто ему заглянули в душу и натоптали там грязными ботинками, и чувствовал он к концу уборки одно только глухое раздражение. На Алтана, но и на себя тоже: надо было думать головой, не оставлять его одного. Он разделся, умылся, подумал, где лучше лечь — на диване, вместе с пистолетом, занявшим своё место, или на футоне, с Алтаном. Ни о каком примирительном сексе речь не могла идти, но лежать хотелось на удобном. Он и лёг, уткнувшись в телефон, на другую сторону футона, на подчёркнуто большом расстоянии, подрубил наушники, включил себе документалку про индейцев майя — как будто не было рядом никакого второго человека, притворяющегося спящим. Алтан честно пытался расслабиться, но челюсть будто бы напрягалась сама по себе, а покрывшееся синяками запястье нещадно ныло. Но хуже всего было то, что каждые десять секунд по спине будто прокатывали колючий валик — невидимый и в целом почти неосязаемый, но мышцы от него сводило волной, вынуждая ёжиться. Он старался поменьше сопеть и елозить, опасаясь, что его за это выдворят на диван. Всякому терпению есть предел. В туалет и за водой он ходил раза четыре или пять, каждым из них пользуясь как возможностью прилечь и хотя бы на пару сантиметров сократить казавшееся непреодолимым расстояние между телами. В последний раз не выдержал — робко придвинулся совсем, сжался в позе ребёнка на боку и тихонько упёрся макушкой в чужое бедро. Совсем как кот, который приходит боднуть головой руку хозяина, пусть в остальное время и гуляет сам по себе. Вадим эти попытки сократить расстояние не пресекал, но и не поддерживал. Выброс адреналина сошёл на нет, его начинало неумолимо клонить в сон, а во сне, он знал, он точно потянется обнимать Алтана. Такие привычки быстро вырабатываются, а изживаешь их потом с большим трудом. Когда Алтан признал свое поражение и лёг совсем близко, Вадим вяло, будто нехотя, запустил руку в его косы, погладил, а потом поставил видео на паузу и отложил телефон. И глаза прикрыл: хотелось почему-то этот момент прочувствовать, не в хорошем смысле, а урок себе приподнести: вот видишь, дружище, что бывает, когда ты подпускаешь кого-нибудь слишком близко к себе. Ничего хорошего не бывает. Эта мысль, безбожно простая, затянула его в дремоту, а потом и в сон. *** Если бы только Алтан мог проспойлерить себе прошлому, как пройдет эта ночь, то в жизни не притронулся бы к наркоте. Отключиться удавалось с большим трудом, и каждый раз, открывая глаза, он надеялся, что уже настало утро. В действительности же проходило всего двадцать-тридцать минут — так, по крайней мере, сообщал стремительно разряжающийся айфон. Измождённый, истративший все запасы дофамина и-чего-там-ещё организм вопреки всякой логике отказывался восстанавливаться. Хотя, может, его будила исключительно менталочка — рой мутных, расплывающихся мыслей, тошнотворный коктейль из жалости к себе и злости на Вадима (?), присыпанный сожалением обо всём произошедшем. Ведь можно было просто послать Гречкина нахуй. Можно было отказаться. Можно было, на худой конец, вернуться домой и проспаться там. Столько всего можно было… с этой мыслью Алтан безнадёжно выныривал из дрёмы снова и снова, готовый уже скулить от отчаяния. Телефон окончательно разрядился в ноль, зарядка лежала где-то в… где-то, он не помнил где. И точно не собирался шататься по квартире в бесплодных поисках, рискуя треснуться обо что-то и разбудить хозяина — который всегда очень, очень чутко спал. Блуждая мыслями по кругу, Алтан гипнотизировал руку, которая до этого неласково потрепала по голове, а потом равнодушно улеглась рядом. Как же ты жалок, сурово констатировал внутренний голос. Больше всего в жизни хотелось забыть всё произошедшее и сделать как-то так, чтобы его погладили ещё, а потом обняли и сказали, что всё будет хорошо. Внутри всё болезненно свело, когда он вспомнил, что спизданул в состоянии аффекта и как Вадим посмотрел в ответ. Не так это должно было случиться. Если должно было вообще… Утро встретило его удушливой липкостью в горле и странной, непривычной тяжестью в теле. Повернувшись на спину, Алтан не нашёл у себя ни малейшей толики сил, чтобы подняться. Если бы только это была кровать… футон требовал куда бо‌льших энергозатрат, чтобы встать на ноги. Кажется, он вообще не был на это сейчас способен. Органы чувств фиксировали информацию с высоким пингом: что происходит… Пахнет? Пахнет чем? Знакомо… Приятно или нет? Кажется, это запах сигарет… Странно, он ведь вроде не курит… В несколько приёмов Алтан всё же соскрёб себя с футона: сначала завозился, будто гусеница, перевернулся обратно набок, кое-как сел; затем, привыкнув держать голову вертикально, медленно поднялся на ноги. Закутался в одеяло, будто в мантию, и, волоча его за собой по полу, двинулся на кухню — совсем как на эшафот. *** Вадим выбрался из кровати совсем рано. Спал он плохо: открывал глаза каждый раз, когда Алтан начинал ворочаться, да так и не смог уснуть после очередного раза. Он сам был как на отходняках, помятый, с мутью в голове, но со вполне ясным желанием «как сделать так чтобы меня отпустило пожалуйста». Такое ведь не вобьёшь в гугл — окей, как расстаться с парнем, чтобы он думал, что это он тебя бросает, и не наделал глупостей с горя. Вадим ведь правда для Алтана ничего плохого не хотел, даже теперь, оттого и подбирал выражения, пока умывался, пока курил на кухне, глядя на занимающийся рассвет поверх крыш соседних домов, пока варил кофе на двоих, тоже по привычке, рука сама сыпанула побольше… Зря он к мальчику так привязался, конечно. Нужно было поставить ему заслуженную четвёрку за экзамен и отпустить на все четыре стороны. Как бы он ни готовился, а явление Христа народу всё равно случилось неожиданно: Алтан вполз на кухню как будто без звука шагов, только одеяло шуршало. Вадим взглянул в его лицо, некрасиво скрученное не самыми хорошими, видимо, эмоциями, вздохнул и жестом указал на табурет: садись, мол. Так же молча налил ему кофе, по-плебейски плеснув немного горячей воды из чайника, а сам встал напротив, опираясь на столешницу двумя руками и напустив на лицо ту степени искреннего сожаления, на которую был способен. — Может, объяснишь мне, какого чёрта ты вчера сделал? И я сейчас не про наркоту даже. Не буду ханжой, это твоё личное дело, что и как принимать. Моим делом это становится, когда ты под какой-то дрянью заваливаешься ко мне домой и устраиваешь обыск. Алтан уложил голову на плечо и растёкся по столешнице. Косы подрастрепались, на сломанном о спусковую скобу ногте запеклась кровь, а подводка, уж на что водостойкая, всё равно растушевалась вокруг глаз. Весь его идеальный образ, трепетно поддерживаемый при Вадиме, вчера вмиг рассыпался на кусочки. Так разбивается ваза — может, и получится склеить обратно, но трещины уже не скрыть. Он мрачно усмехнулся своим мыслям: впервые, кажется, за всю историю их коротких размолвок Вадим принялся разбираться в ситуации досконально. Обычно он просто применял санкции, чтобы потом сделать вид — мол, а теперь всё резко стало ок. Алтану подспудно хотелось попасть в положение, в котором уместно будет об этом поговорить. Бойтесь желаний своих… Вот и конец видимой идеальности происходящего, и вместе с тем — начало конца. Эта тревожная мысль колотилась в голове всю ночь, как пойманная в клетку птица, но сейчас уже угомонилась, переломав крылья о стальные прутья. — Да, ты прав, — тем самым окровавленным указательным пальцем Алтан принялся водить по ободку чашки. — Нужно было сделать это в трезвом состоянии, незаметно. Хуёвый из меня получился бы двойной агент. — Пошёл вон, — прошипел Вадим прежде, чем пропустил свои слова через сито правды, сито доброты и сито-хуито. — Полчаса на то, чтобы шмотки собрать, а потом чтобы духу твоего здесь не было. Вот так закончились все его попытки в мягкое расставание — перед глазами опять побелело, пальцы сжали край стола так сильно, что дерево могло вот-вот треснуть, надави Вадим ещё сильнее. В этот момент он не думал о том, что Алтан мог, например, пойти в полицию… да если бы и пошёл, кому поверят? Доценту университета или пиздюку, который даже тест на наркоту не пройдёт? Вадим был зол, бесконечно и непримиримо зол, теперь — конкретно на Алтана, который вместо конструктивного диалога оборачивался самой сучьей своей стороной. Он вылетел с кухни, не оставляя пространства ни для какого диалога вообще, плюхнулся за рабочий стол, открыл ноутбук и начал гневно проверять почту, удаляя весь накопившийся слой ненужных и утративших актуальность писем. Или так, или грушу мутузить, но грушу, пожалуй, потом. Через полчаса. Алтан захихикал — тихо, нервно — и уставился на мрачное небо за окном. Где-то внизу глухо лаяла собака, и всё, больше никаких звуков из двора не доносилось. Заночевав здесь однажды, он впервые по возвращении домой осознал, как шумно и суетливо было на его Линии. И ещё — каким вкусным был кофе, приготовленный кем-то с утра для тебя. Трудно было поверить, что здесь и сейчас Алтан пил его самую последнюю чашку. Он поднялся с табурета, оставив на нём простынь, подошёл к раковине и медленно вылил в неё напиток. Потом прислонился задом к кухонной столешнице и остался так стоять, разглядывая тонкую фарфоровую чашку — свою чашку, Вадим всегда наливал ему и чай, и кофе именно в неё. А до этого, почти наверняка — другим студенткам, которых водил к себе. Или даже кому-то, кто на полном серьёзе звал его Александром. Александром, твою мать… Похмельное безразличие пробила неожиданно сильная волна гнева. Алтан будто со стороны наблюдал за тем, как замахнулся и что было сил швырнул чашку о кафельный пол. С тихим шипящим «блядь» он тут же схватился за свою ногу: осколки разлетелись по всей кухне, один полоснул по щиколотке, оставив кровавый росчерк, а другой, покрупнее, надёжно воткнулся в голень. Беспомощно заозиравшись по сторонам из эпицентра аварии, он шагнул в сторону и взвыл, когда наступил, судя по ощущениям, на третий осколок. Перед глазами ярко встала картинка, в которой он, не удержав равновесие, падал и собирал оставшиеся осколки всем телом. Закусив губу, Алтан медленно сполз на пол, на его маленький кусочек, показавшийся чистым — и с облегчением расслабил ногу. Тут же трясущимися пальцами выдернул осколок и сразу об этом пожалел: жгучая боль сменилась острой, а из ранки неожиданно сильной струёй забила кровь, которую он тщетно попытался остановить ладонью. Вадиму весь этот звукоряд был прекрасно слышен. И треск фарфора, и мат с шипением, все эти звуки бессильной ярости и боли. Он закрыл глаза, с усилием потёр пальцами верхние веки, будто пытался вдавить глазные яблоки внутрь черепа и никогда, никогда больше не видеть происходящего в собственном доме… потом, поборовшись с собой, встал и нарочито медленно дошёл до кухни, чтобы Алтан не решил, что ему на помощь рвутся, забыв обо всём. Кухонная мизансцена была обставлена в лучших традициях фильмов ужасов: осколки и пятна кофе на полу, хлещущая во все стороны (у страха глаза велики) кровь, бледный как смерть Алтан, скрючившийся в углу. Вадим тяжело вздохнул. Отпихнул в сторону несколько осколков, подобрался к Алтану (что-то мелкое воткнулось в пятку, но толстую мозолистую кожу, кажется, не проткнуло), взял его на руки и потащил на диван. Его неприятно мотнуло воспоминаниями в прошлые года: так он однажды под обстрелом вытаскивал раненого Шурика, пачкая форму его кровью и шепча, что это всё отстой, но не пипец, и правда, не пипец оказался: Шура похромал немного да и выздоровел, и только шрам на бедре напоминал им обоим о том эпизоде. Усадив Алтана на диван, Вадим обернулся: через всю комнату по его следам тянулась интенсивная дорожка кровавых капель. Он вздохнул снова: купаться теперь в хлорке полдня. А диван и вовсе выкидывать теперь. — Руку так держи, — он зажал рану на голени Алтана его же ладонью, а сам полез в шкаф за аптечкой. — Пиздец, блядь, насколько ж это надо безруким быть, а? Одной рукой Алтан прижал порез, другой — глаза. Толку в обоих случаях было чуть, разве что слёзы с глаз получилось смахнуть, а следующие — задушить в зародыше. Всё правильно сделал, подумал он, отстранённо наблюдая за тем, как чужие руки перебирали содержимое аптечки: быстро, но без спешки, слаженно, привычно. Как будто после пар тот подрабатывал на «скорой». Как будто прежде обрабатывал чужие травмы ровно столько раз, сколько нужно, чтобы больше не испытывать ни капли волнения или сомнений. Казалось, что ни случись, он ко всему готов. И только одно могло вывести его из себя: покушение на личные границы и ценности. Так, наверное, и должно быть у любого человека со здоровой психикой и адекватным взглядом на мир. Сказать ему, что ли, что нарочно чашку херакнул, пусть попсихует интенсивнее, а то что он как этот… «Как исключительно правильный человек», с какой стороны не подступись. За мелкими исключениями вроде следования культуре согласия и всего такого, но, пф, какие претензии, в его-то возрасте, с такой-то внешностью, в этой-то стране. Кем же он всё-таки был в этой своей второй жизни — с настолько проработанной маскировкой? Алтан медленно вздохнул и заглянул под окровавленную ладонь. Всё правильно сделал. Выдернул сразу, не стал терпеть и ковырять туда-сюда. Осталось только обработать и не дать какой-нибудь заразе просочиться в образовавшуюся пустоту, делов-то. — Раз уж ты поставил вопрос ребром, — Дагбаев смачно, негламурно потянул носом, — то можно мне напоследок, как человеку, которого ты без спроса выебал без презерватива, доверить хоть какое-нибудь… понимание? В полицию не побегу. И вообще — как скажешь, не будет ни духу моего здесь, ни намёка на то, что мы вообще виделись за пределами вуза. Это чисто душевного равновесия ради, чтобы хоть теперь начать спать спокойно по ночам. — Уверен? Меньше знаешь — крепче спишь, — Вадим, быстро сложив из бинтов и ваты повязку, туго прижал её к ране и ловко примотал, чтобы на ноге держалась. Потом схватил Алтана за другую ногу, разглядывая осколок, засевший в нежной розовой пятке, цокнул языком: придётся пинцетом выколупывать. Его удивило то, насколько вдруг по-взрослому Алтан заговорил. Без истерик, без жеманности, без инфантильного флирта, которым кормил с первой встречи, будто пытаясь соответствовать назначенной роли. Препод и студент — вечная классика же, первому надлежит быть серьёзным и умудрённым опытом, второму — беспечным бунтарём, плюющим на все обстоятельства, препятствующие их большой и чистой любви. И вдруг, под занавес, на тебе: слова не мальчика, но мужа. Вадим содрал фабричную упаковку со стерильного медицинского пинцета, сел поудобнее и попытался вытащить осколок. Тот, падла, сидел крепко. — Видишь ли, я все последние годы пытаюсь оставить прошлое там, где ему и место, — сказал Вадим, тоже по-взрослому, без ироничных ноток, и снова потянул осколок на себя. — Но если история нас чему и учит, так это тому, что без прошлого нет будущего, и у любых настоящих и будущих событий имеются предпосылки. Я хотел… потерпи, сейчас больно будет… хотел, я надеялся, что мне удастся на этот раз побыть кем-то без прошлого, но ты — любопытная Варвара, ты везде суешь свой нос, а туда, куда не дотянется нос, суёшь руки. Вадим перевёл дыхание. Осколок так и сидел внутри, нахально светя краешком из толщины рассеченной кожи. — Я бывший военный. Бывший наёмник. Я работал под прикрытием в таких местах на карте, куда ты даже спецрейсом на частном борту не долетишь. Я убивал людей. И спасал людей. Всё, чего я теперь хочу, это жить законопослушно и не дёргаться от стука в дверь. Хочу оставить прошлое в прошлом. Думаю, угрожать тебе расправой за распространение этой информации будет излишним, ты ведь взрослый мальчик, да? Сам сказал, что никуда не побежишь. Вадим говорил спокойно, чему удивлялся и сам, потихоньку расшатывал осколок из стороны в сторону, как зуб, который нужно вырвать. А потом дёрнул резко — и усмехнулся, разглядывая зажатый пинцетом кусок фарфора. Чашку было не жалко — она приблудилась от прошлых хозяев квартиры и годами стояла задвинутой вглубь посудного шкафа, пока не появился Алтан, который показался Вадиму ценителем изящных и винтажных вещиц. — Вот и всё, — он прижал к ране тампон, смоченный в антисептике, потом другой, чистый, и залепил его пластырями крест-накрест. — Вот и всё. Повязки меняй раз в день. В ответ Алтан, прекратив, наконец, сковыривать лак со сломанного ногтя, размашисто козырнул: — Так точно, товарищ преподаватель. Картинка, в которую сложился пазл, была разочаровывающе простой. Алтан поднялся с дивана и, прихрамывая, добрёл до футона, чтобы поскорее напялить мятые брюки. Ходить в одних трусах по стылой сталинке было испытанием для сильных духом и телом, всегда вознаграждаемым как минимум горячими объятиями. Теперь же красоваться было не перед кем, Вадим даже не смотрел в его сторону. А если бы и смотрел — от этого взгляда становилось только хуже… Пропахшую по́том водолазку («Эрмес», пятнадцать тысяч или около того) он с отвращением скомкал и запихал в угол спортивной сумки. Следом полетели тюбики и баночки, скромно ютившиеся на краешке стиралки — Алтан смахнул их рукой, и парочка, конечно, улетела за машинку. Гулко звякнув так и не расплетёнными накосниками по её металлическому боку, он кое-как выцепил их оттуда и брезгливо отряхнул от комочка стародревней пыли. Зубная щётка, две расчёски, резинки, пара запасных шмоток, понтовая японская смазка — он хватал только то, что попадалось на глаза, и то, о чём помнил. Не было ни сил, ни желания на доскональные поиски. Вчерашних хватило с головой. Розетку в прихожей он отыскал не сразу — всё никак не мог привыкнуть к тому, как высоко их приделывали в старых домах. Ну, теперь и привыкать не надо. Телефон нехотя ожил, приложение такси подтупливало, а прогрузившись, обещало подать бизнес только через пятнадцать минут. Алтан со вздохом вызвал комфорт и приземлил телефон на тумбочку, а сам плюхнулся прямо на пол и принялся обуваться. — Если что-то осталось, можешь выбросить. — Хорошо. Вадим вышел его проводить. Не из сентиментальности какой-то (прощальных объятий не предполагалось), просто так нужно было. Тот, кто выносит приговор, сам отрубает голову, — бла-бла, но это ведь правильно, как ни крути. Справедливо. Он уже не чувствовал ни злости, ни тоски, а только одну сплошную усталость от этой истории, как человек, который наделал слишком много ошибок и сам завёл себя слишком далеко от того места, где должен был оказаться — и на путь ни к точке назначения, ни назад к старту сил уже не было. «Никаких больше романов со студентами», — сказал себе Вадим, глядя, как Алтан пытается обуть свои пострадавшие от осколков ноги. Кажется, ему было больно. «И никакого снисхождения». — Пока, — сказал он и закрыл за Алтаном дверь. И только глядя на неё, уже закрытую, испытал нечто вроде угрызений совести.