Незачёт

Вадим вылез из метро на Владимирской, на одну станцию раньше, чем нужно было, и до бара прогулялся пешком. Шура имел тенденцию припаздывать, а торчать одному, в компании невесёлых дум и весёлых миллениалов, Вадиму не хотелось категорически. Впервые за последние недели он, охладившись на прихватившем город морозце, прям подумал прям головой. Про себя, про Алташу, про неясные перспективы, точнее, полное их отсутствие… про свою шизу, про его шизу, почему-то про Олега с его Серафимой, про то, как Олег на неё смотрел… лет десять назад Вадим много хуйни мог сделать на спор, чтобы Олег посмотрел на него примерно так же. Он ввалился в бар, занял самый приличный из пустовавших столик, отстучал Шуре сообщение — на месте, мол, тащи сюда свою жопу. Шура ответил невнятным набором эмодзи, была у него привычка такая дурная, но только когда он был в хорошем настроении. Увидев, наконец, обновлённо-синюю макушку, Вадим замахал ему рукой и состроил хищную рожу: наконец-то, господи боже, будет с кем поговорить по душам, а не вот это вот всё. — Дааааа. Дела, — протянул Шура по окончании получаса, в течение которых Вадим жаловался ему на жизнь. То есть, преимущественно, на Алтана и на ловушку, в которую Вадим загнал и его, и себя. — Ты, Вадим Николаич, абьюзер и газлайтер, получается. Абьюзер и газлайтер посмотрел на своего старого друга поверх бокала, беззвучно икнул и ничего не сказал. На душе было паршиво даже после трёх мудрёных коктейлей, ради которых Вадим именно сюда тащился через весь город. После них резко захотелось водки из горла, сигаретку-самокрутку, и чтобы всё было, как раньше, просто. Совсем просто и совсем как раньше, не в Алтане было дело, просто двойная жизнь подразумевала и нагрузку двойную. Вадим уже давно не выходил ни на какие дела. Университетская зарплата была, конечно, слёзы, но и траты у него были теперь не ахти какие, техобслуживание машины больше всего съедало, — он подворовывал потихоньку со своего банковского счёта, радуясь тому, что на безбедную старость всё ещё хватало, а оно вот как догнало. Тоской, желанием крылья расправить и не только какого-нибудь мажора-оболтуса погонять на экзамене в хвост и гриву, а показать силушку молодецкую. И одновременно — усталостью, потому что прошлое волочилось за ним, как консервные банки за хвостом попавшейся хулиганам кошки, с пугающим грохотом. — Я не газлайтер, — произнёс Вадим после долгой вдумчивой паузы. — Я просто не представляю, как из этого всего вырулить наименее травматичным способом. — Наименее травматичным для себя или для него? — Шура наклонился поближе, дохнул в лицо сладостью выпитого и скривил в усмешке тонкие губы. В этот момент Вадиму почему-то захотелось его поцеловать. Он знал — Шура, несмотря на весь свой фриковатый кричащий образ, товарищ гетеросексуальный процентов так на восемьдесят пять, и до экспериментов опускается только в случае неблагоприятных внешних условий, то есть отсутствия женщин в обозримом пространстве. Они с Джесси юзали друг друга так, что непонятно было, кто кого трахает, и Олег говорил, что пока это не мешает работе, он будет закрывать глаза. Теперь, когда Джесси была невообразимо далеко, Слава — ещё дальше, но не географически, а скорее философски, а Олег был, кажется, дальше их обоих вместе взятых, если судить по уровню недоступности, закрывать глаза приходилось Вадиму. Закрывать глаза, стискивать зубы и твердить себе, что всё нормально, он — Дракон из огня и железа, и нет ничего, с чем бы он не справился. — Ну допустим, — для нас обоих, — он подпёр голову кулаком. — Между прочим, у меня день рождения скоро, а из наших в городе ты, я, — он загибал пальцы, — и Олег Волков. Ты вообще в курсе, нет? — Да в курсе, — махнул рукой Шура. — Только он, типа, знаешь, всё. Баста. Променял боевых товарищей на свою ррррыжую. Коктейли делали его слегка развязным. Бывают такие люди, которые даже «развязываются» очаровательно, становятся неловкими и смешливыми, но отнюдь не идиотами — вот Шура был из таких. — Ну ради дня рождения-то, — Вадим гнул свою линию, — черкни ему, типа сюрприз мне сделать хочешь, а? Только мы трое, не совсем как в старые добрые, но… мне больше ничего от жизни не надо. Шура звонко зацокал языком, а потом рассмеялся. Как они в итоге оказались вдвоём в одной кабинке мужского туалета, Вадим так и не понял. Обоих припёрло ностальгией по молодости, по кусачей остроте ощущений — сегодня мы живы, а завтра кто знает, поэтому сегодня, сейчас, нужно брать от жизни всё. Шура больше кусался, чем целовался, и вообще этот поцелуй напоминал ожесточенную полемику двух ртов, Вадим надрачивал ему так, будто накачивал что-то ручным насосом, так, как Алташу он никогда трогать не стал бы. Яростно и немытыми руками. Не было в этом ничего от любви, ничего от нежности, зато легко можно было представить себя не в толчке питерского бара, забитого наполовину хипстерами, наполовину байкерами (не всегда можно было отличить одних от других), а в полевом лагере, устроенном на обломках разбитого снарядами дома, под бездонным звёздным небом, с ботинками, полными песка, и сердцем, полным боевого задора. Потом Шура долго, с пьяным упрямством, расстёгивал на нём брюки… Вадим помог ему, прикрыл глаза, закусил губу, чтобы не застонать в голос. Соседними кабинками кто-то пользовался по назначению, эти звуки очень мешали, но если отрешиться, если воспарить над собственной плотью, можно было словить настоящее, очень приятное дежа вю, из тех, после которых реальность кажется особенно постылой. С Шурой у них было, конечно, не всерьёз. Даже если бы переспали по-настоящему, всё равно не всерьёз было бы. Отношения с Шурой у Вадима шли где-то после секса с собакой: очень труднореализуемая идея, да и не нужная никому из участников процесса. Закончив и отряхнувшись, они разве что руки, влажные от спермы, друг другу не пожали — просто и деловито вышли с разницей в несколько минут, умылись, сели дальше лакать своё цветное пойло. — Ты бы с ним поговорил по-человечески, — сказал Шура, не без труда припоминая тему прерванного разговора. — С Олегом? — переспросил Вадим. — Со студентом своим, — Шура стукнул его кулаком по плечу, не больно, но обидно. — Мол, так и так, рыба моя, долго и счастливо у нас не выйдет, дело не в тебе, дело во мне… это всё равно лучше, чем в неведении держать. Он же у тебя на крючке, как рыбка, а ты его и не жрёшь, и назад в воду не отпускаешь. Вадим тяжело вздохнул. Какое-то зерно истины в словах Шуры было. Если бы Шура знал Алташу лично, не говорил бы об этом так спокойно, но серьёзный разговор и правда назревал. Завтра, решил Вадим. Завтра. Сорок минут спустя он запихивал Шуру в такси, напоследок стребовав, чтобы он связался-таки с Олегом, потом вызвал другую машинку и ввалился в салон, полный мрачных дум. Мрачные думы, никак не выливающиеся в конкретное предчувствие, не оставили его и на пути к квартире — ну, не получилось у Вадима представить, что он сейчас завалится на футон, примяв к себе Алтана, и мирно проспит часов восемь прежде, чем за завтраком заговорит с ним о перспективах их отношений. То есть об отсутствии таковых: и перспектив, и отношений. *** Миледи, я прошу вас, коль сосёте мне — делайте это культурно Не чавкайте, соблюдайте этикет Let’s go, ля-ля-ля! Bitch, я — молодой аристократ (аристократ!) Сука, на мне камни сто карат (дорогопиздец) Столько money, будто Эмират (Эмират!) Я — легенда, можно умирать Кир, широко распахнув рот, вставил себе золотые грилзы и поскалился в зеркало, позируя. Заебок. Он ещё немного подэнсил, подпевая Моргенштерну и неторопливо напяливая на себя одежду. Происходило это всё рядом с ванной, которую он принимал, а ванна стояла по центру невъебенно огромной комнаты, и две стены этой комнаты были не стенами, а панорамными, от потолка до пола стеклянными окнами. Гречкину было кристаллически похуй на то, кто видит его бритые яйца. Но, к сожалению, и видеть-то было некому. Батин особнячок окружали два гектара частной территории, окно выходило на огромную пустынную лужайку, такую же гладко выбритую газонокосилкой летом, а зимой устланную нетронутым снежочком. Кароч, жизнь была охуенна. И должна была стать еще охуенней, как только его принцесса снова растает и позволит себя потискать. Хотя какая там прицесса… снежная королева натуральная. Ну как натуральная… хе-хе. Зависнув у полки с парфюмерией, Кир принялся мучительно вспоминать, какой из ароматов был самый дорогой. В духах он не разбирался, ну, какие они там бывают, амбровые-хуямбровые? Какая, бля, разница, если дорогие, значит, хорошие. Выбор пал на Боади… ча. че… си… короче, бадью с золотой мартышкой на боку. Стоила она не меньше косаря евро, это он точно запомнил. Он напрыскался сверху и снизу, оттянув верх штанов вместе с лямкой трусов. Теперь точно олл сет. В кои-то веки Гречкин выдвинулся заранее. Можно было вести и чилить, не разгоняя спорткар больше восьмидесяти. Подрулил в уже знакомый двор он чётко ко времени — а Дагбаев рядом из такси вылезает. Кир торопливо опустил стекло и свистнул ему. Принцесса оглянулась, прошила его недружелюбным взглядом, но подошла и в тачку села. — Чёкаво? — Кир жизнерадостно сверкнул винирами и грилзами. Алтанчик равнодушно обвёл интерьер машины взглядом. Прокашлялся. — Вот что, давай сразу кое-что обсудим. Насчёт той ночи… — Забей, — перебил Гречкин, неожиданно зазвучав совсем иначе. Ну, как неожиданно: сам-то он стопицот раз этот разговор отработал у зеркала, с разными вариантами диалога. Но для Дагбаева неожиданно ровный и проникновенный тон на контрасте с прежней хитрющей мордой должен был быть внезапным. Впечатляющим. — Забей, чел. Ты ж не со зла. Ваще ноль претензий к тебе. Го поту́сим лучше, оттянемся так, чтобы ваще всё забыть. Поболтаем за жизнь, начнём с чистого листа, тип. У меня в одно тако-ое место есть пропуск, ты там стопроц не был ни разу. Там всем на всё похер. И я угощаю. Тёмные дагбаевские глаза натурально лазером прожигали в Кире дырки. Бля, неужто откажется… Скажет, мол, впадлу… Выдержав паузу, Алтан полубезразлично дёрнул плечом и кивнул: — Поехали. Гречкин не сдержался, выдохнул с облегчением — и поспешно припрятал волнение под смешком. — Тебе понравится, я отвечаю. *** podval capella — Savage Мёнаж-а-тr'уа был клубом не просто элитным. Это был закрытый клуб. Для своих. Цены тут были аховые, даже Гречкин сюда заглядывал по исключительным случаям. Сегодня как раз был такой. Кажется, Дагбаев впечатлился. Вёл себя сдержанно, почти скованно. Как и в машине, впрочем — почти не разговаривал, один Гречкин всю дорогу как тамада пиздел, пытался его развлечь. Ну, это пока. Гречкин понимающе ухмыльнулся. Когда его самого сюда впервые привели, он вообще при виде всего этого великолепия челюсть на пол уронил и так и не смог поднять, пока не обдолбался хорошенечко. Вот тогда атмосфера стала ваще зачётной. Кир повёл себя как gentleman: помог Алтанчику снять его кашемировое пальтишко и передал гардеробщику в строгом костюме. На ресепшене милостиво попросили сдать телефоны — каждый в отдельную коробочку, а потом в сейф — и предложили маски на выбор. Дагбаев взял себе чёрную бархатную коломбину — ну и правильно, ему хоть всё лицо закрывай, всё равно по гриве узнают. Кирилл поддержал, напялив такую же золотистую, и повёл своего мальчика через большой зал, где, несмотря на детское время, уже собралось нормально народу. Дяди в масках, тёти в масках, местные обслуживающие шкуры — без масок, но с голыми прыгучими силиконовыми сиськами. Приглушенный холодный свет, застревающий лучами в клубах кальянного пара и марихуанной дымки. Медленный, тягучий трип-хоп вибрировал басами, заглушая негромкие разговоры. Вроде как Кубриком вся эта атмосферка была вдохновлена, Гречкин даже пытался посмотреть этот его «Широко закрытые глаза» или как там, но так и не досмотрел до самого интересного, заснув на середине, — слишком затянутая муторная хрень. Кир наклонился к дагбаевскому уху: — Выбирай: «эмка» или кокс? — Второе, — помешкав, без особого энтузиазма ответил тот. Гречкин потёр руки, сердце радостно забилось в сладком преднаркотическом мандраже. Быстро договорился с официантом во фраке и белых перчатках и потащил Дагбаева на третий этаж. В отличие от второго и первого, здесь всего было по-минимуму: музыки, людей, пространства, шкур. Кривой лабиринт из узких коридоров уводил в отдельные зашторенные закуточки с широкими диванчиками и столиками, на которых стоял заранее приготовленный комплиментарный «Кристалл». Официант нашёл их быстро, разлил шампусик по фужерам и притащил широкое плоское блюдце со стаффом и инструментиками для всякого удобства: мерной ложечкой, трубочкой, тонкой карточкой — не все теперь с собой носили купюры и кредитки, бизнесу пришлось адаптироваться под потребителей. Гречкин еле дождался, пока официант свалит, чокнулся фужером с Алтанчиком — «за повторное знакомство, гы» — и заглотил шампанское. Открыл один из двух маленьких, но прилично набитых пакетиков, заботливо соорудил штук десять дорожек на перспективу, чтобы потом на это не отвлекаться. Продегустировал первую, с наслаждением простонал, тут же догнался второй. Прислушался к ощущениям, потёр нос, вздохнул и подал Дагбаеву вторую трубочку: — Высший сорт. Можешь и с собой взять, если хочешь. И пойдём тогда на второй, пофлексим немножко. Алтан скромно занюхал одну, сморщился и с жалобным стоном уткнулся лицом в ладони. Кир сочувственно похлопал его по плечу, никак не комментируя — в первый раз, походу? …да точно в первый, понял он позже на танцполе. С одной дорожки у Дагбаева глаза сразу засияли, сам он весь светился, улыбался, взглядом разве что не трахал. Танцевал охотно, развязно, как тогда в клубе, но без пьяненьких пошатываний. И привлекал внимание, очень привлекал. Девочки и мужики одинаково к нему тянулись, кто прижаться, кто потрогать. Тут так было заведено, но Гречкина вдруг прожгло взъерошенной под кокаином ревностью — ну камон, принцесса, я тебя обдолбал, я тебя и гуляю. Отцепил от себя чью-то когтистую лапу, выдрал Алташу из двух пар чужих рук — кто-то в полумаске даже шею ему облизать успел, сука. И сам засосал, стиснув упругую задницу. Отлипнув почти сразу, Дагбаев тихо, серебристо рассмеялся и легонько треснул его по щеке. Вот ты какой, значит, — Кир кищно клацнул зубами и засосал его снова, бескомпромиссно. Тот отвечал жёстко, кусаче, притираться бёдрами не давал — внатуре снежная королева. Ну всё, пошли отсюда, то ли выдохнул, то ли проговорил, то ли подумал Гречкин и за плечо потащил Дагбаева обратно наверх. Полчаса пролетели незаметно, голова успела проветриться — вернувшись, он сразу затянулся ещё и подпихнул Алтана повторить. Тот вобрал ещё дорогу, откинулся на спинку дивана и растёкся по нему. Гречкин полез с жадными поцелуями, задрал на нём водолазку, сунул руку в штаны… ждал, что стоит у того уже деревянно, но на деле стояло так, на полшишечки. Ну и ничего, фыркнул Гречкин, сползая и приспуская с него трусы, мы не гордые, сейчас тебе твои гладкие яйца так вылижем, что пищать будешь. И решил показать ему мастер-класс по отсосу. Но что-то как-то… вообще не пошлó. Скоро Алтан отпихнул его и шустро натянул штаны обратно, а потом, широко лыбясь, наклонился и прижался лбом ко лбу: — Если ты за этим меня сюда вытащил, то ничего не выйдет. Понимаешь? Ты только не обижайся. Дело не в тебе. Гречкин так и сидел, охуев в край. А Алташа сладко поцеловал его в приоткрытый мокрый рот, пощупал за член и продолжил, почти смеясь: — Я люблю, когда меня ебут большим и толстым хуем. Но ты не расстраивайся, тут даже скорее так: люблю, когда меня ебёт… кое-кто конкретный. своим… ну, ты понял. Ты его, кстати, даже видел в универе… — Алтан заливисто рассмеялся, — ладно, он убьёт меня, если узнает, что я с тобой об этом треплюсь. И тебя убьёт… В буквальном смысле убьёт, я у него пушку нашёл, прикинь? Ладно… — он поднялся на ноги, оправился и небрежно потрепал по щеке Гречкина, который так и сидел на коленях на полу. — Погуляли и хватит. Не то чтобы я собирался с тобой долго торчать, но спасибо, что поделился своими секретиками. Весело тут у вас. Краем глаза Гречкин отразил, как Алташа быстро съебался, мимоходом сныкав второй пакетик с кокаином себе во внутренний карман пиджака. Отразил, но ничего не сказал в ответ. Как будто дунул поверх и застоунился, не в силах ни языком шевельнуть, ни шевельнуться самому. Хер его знает, сколько времени прошло, прежде чем кокс все-таки взял своё — но он наконец зарычал и подскочил, опрокидывая столик и всё, что на нём было. Бутылка не разбилась, а просто покатилась, заливая белоснежный ковёр шампанским за 60 кэсов. Гречкин дал ей пинка и заорал от боли, но продолжил бесноваться — растоптал блюдце, ёбнул столик о стену и рухнул, воя, лицом в диван. Пролежал он так недолго: пришли администратор с официантом, надушнили что-то там про местные политики и порчу имущества и вытолкали на первый этаж, на ресепшен. Швырнув маску на пол, Гречкин вылетел из клуба, прыгнул в свой ламборгини (поздно вспомнил, что оставил телефон в клубе, но возвращаться было западло) и втопил с места, оглушительно скрипнув шинами. *** Loqiemean — Королева Алтан довольно улыбался и с любопытством разглядывал ночной город из-за тонированного стекла Майбаха. Поездка классом «Элит» до Автово стоила три с половиной, зато машина уже стояла прямо рядом с воротами — он заметил сразу, поэтому и не поскупился, свалить хотелось как можно поскорее, шёл двенадцатый час. Сразу стребовал с водителя доступ к стереосистеме, развалился на сиденьи и кайфовал под невнятную читку любимого рэпера, лениво поглаживая свой член через карман — теперь-то уж он надёжно встал, после мыслей о Вадиме и его, хе-хе, стволах. Голова за поездку успела проветриться, но душа требовала продолжения кутежа. Кое-как выковыряв ключ из ящика (нахера его вообще было туда совать), Алтан стрелой взмыл по лестнице вверх, торопливо открыл дверь и хлопнул ей чуть громче, чем стоило. Времени было в обрез, до полуночи всего ничего, а зацепок у него чуть — но зато мозги шевелились очень быстро, подкидывали много идей разом. Торопливо скинув пальто и обувь, Алтан двинул прямиком в комнату и принялся внимательно всматриваться в книжные шкафы, надеясь найти что-то необычное. — Господи, какой же я гений, — прошептал он наконец. — Кто тут секси мозг? Я, конечно. Поэтому меня все так хотят. Аллен Карр со своим «Легким способом бросить курить» на полке с Серьёзной Литературой по Психологии смотрелся комично. А ещё слой лёгкой пыли рядом с ним был смазан. Алтан выцепил книжку и довольно хмыкнул, когда нашел внутри прорезанную в страницах прямоугольную выемку, а в ней — перевязанные резиночками пачку долларов и пачку евро. Недолго думая, он выковырял их и на дне нашёл самое интересное: паспорт гражданина Кипра. С квадратика фотографии четыре на пять на него холодно взирал Вадим Николаевич. Но был, как говорится, был нюанс. — Александр, значит, — выдохнул Алтан, потрясённо разглядывая брюнета с ненатуральной, по-видимому, эспаньолкой. — Александр Вебер. Пи-издец. Швырнув книжку через плечо куда-то назад, он трясущимися руками вытащил из кармана пакетик, приземлился на пол у журнального столика и кое-как соорудил кривую дорожку. Подцепил из пачки стодолларовую купюру, скрутил её в трубочку, вдохнул порошковую радость, зажмурился… минута, два, три — лучше не становилось, только тревога ощущалась всё злее. Алтан оставил бабки, наркоту и паспорт на столе и, гонимый громко пульсирующей в ушах решимостью, принялся распахивать все дверцы и выдвигать ящики, переворачивать содержимое, заглядывать за картины на стене. Фокусироваться на мелочах стало сложнее, но то, что он искал, пропустить было невозможно. И он нашёл-таки, с истошным воплем, в самом конце — когда перерыл уже и кухонные шкафы, и шкаф с одеждой; нашёл в одном из ящиков комода, победоносно вытащил из-под белья. Пистолет. Настоящий. Алтан прислонил его к лицу, наслаждаясь холодком и запахом металла и замер, услышав шаги на лестничной клетке. Затем обернулся и шагнул к дверному проёму комнаты — так, чтобы видеть входную дверь, но стоять поодаль. — Здравствуйте, Александр, — криво улыбнулся Дагбаев и легкомысленно крутанул пистолет в руках. А потом невзначай так, медленно навёл на вошедшего. — Я тут вашу игрушку для ганплея нашел. Поиграем?